Невыписной

Шум оборудования прорезает светлую больничную палату. Запах пота и лекарств смешался — Саске надеется, что его не вырвет прямо на простынь. Окна плотно закрыты, ручки выдернуты. От духоты хочется рвать волосы, и он бы действительно это сделал, но в одной руке воткнут катетер, раздражая кожу вокруг иглы, а другую он не чувствует вовсе. Попытка поднять хотя бы палец выходит неудачной — мизинец жалко подрагивает.  Больной мозг не щадит — воспоминания бьют тупо. Эфемерная проволока вокруг тонкой шеи ощущается осязаемой. Острый металл врезается в бледную кожу глубоко. Каждый вдох приносит дискомфорт. Паническая атака, уже вторая с момента пробуждения.  Саске никогда прежде не ощущал себя настолько жалким. Времени для рефлексии недостаточно, и ненависть к своему дряхлому телу на койке усиливается с каждой секундой. Шорох справа заставляет перевести бегающие глаза на белую дверь. Он не поворачивает головы — будто смирившийся со скорой гибелью живой труп. Тонкие губы хватают воздух, смотря на спешно подходящую медсестру в коротеньком халате. Энергичный писклявый голос раздражает. — Учиха, ваше состояние стабилизируется. Да что ты?  — Врач задерживается. Саске закрывает глаза. Если не смотреть на раздражитель, он исчезнет, верно же? Женщина больше ничего не говорит. Хлопок двери сейчас как спусковой крючок — Саске выгибает спину в бесполезных попытках привстать. Пот скатывается по лбу водопадом, ногти цепляются за синюю простынь. Парень падает обратно на жесткий матрас; кости впиваются в кожу. За окном шумит август. Наверное… Саске ведь не может услышать, впервые за все время, желанные звуки уличной жизни. Какому идиоту пришло в голову закрыть это треклятое окно. Вторая попытка подняться выходит такой же неудачной. Ками, колясочник быстрее встанет. — Тебе не рекомендуется так делать, — Женщина подходит неспешно. Саске сводит брови, смотря на разрушительницу его покоя. Хотя покоем это не назовешь — парень еле барахтается на кровати как червяк после дождя.  — Откройте окно.  Даже если Саске еле дышит — его самомнение точно не было дохлым. Извечный вопрос; что родилось первее — Учиха или чувство собственной важности. — Как ты себя чувствуешь? — Женщина игнорирует приказ. Смотрит сверху вниз. Омут черных глаз парня ее не пугает, наоборот, она находит его поведение донельзя забавным.  Саске проигрывает эту войну, когда первым закрывает глаза. Тетка-врач больше походила на распущенную алкоголичку, чем на компетентного специалиста. Не то, что бы он знал много компетентных специалистов… Наруто бы точно придумал идиотскую кличку женщине напротив.  Мысль о парне раздражает еще больше. Беспомощность ситуации гнетет изнутри, выжигая, и Саске зажмуривается сильнее, чувствуя горячие руки женщины на своем костлявом боку. Интересно, а Наруто так же жалко гниет сейчас? Уверен, его успокаивают все санитары больницы, пока он рвется к Учихе в палату. Саске никогда не желал быть спасенным. По правде, ему нравилось пробивать дно каждый раз, будто таким образом он уверял себя, что жизнь по итогу лишь мрачное пятно, и существовать, собственно, незачем. А Наруто воля Учихи особо и не интересовала. Эгоистичное желание. Сначала Саске считал парня лицемером в самом чистом виде — Узумаки пытается доказать свою значимость в собственных глазах, и с искреннем желанием помочь не имеет ничего общего. Это ведь природа людей, в конце концов.  Но видимо, Наруто Узумаки не был человеком. Помнится, какой-то забугорный ученый писал, что человек в конечном итоге ставит только свою собственную жизнь в ценность. Какой-то семнадцатилетний паренек со странным стильком это опроверг.  Саске поджал тонкие губы. Сенджу Цунаде — о, так ее имя не Тетка-врач, водит каким-то холодным аппаратом по тощей спине. Кости прорезаются под бледной кожей. Хочется сигарету. А Наруто… Наруто придурок. Какого черта в его дырявую башку вообще дошла мысль о спасения утопающего? Будто Саске до его неудачного самоубийства не хватало вины на плечах. Сердце разрывало, когда на ровном лице матери появились впалые морщины под глазами. Она нежно сжимала холодную ладонь сына, когда тот очнулся. Саске вымученно закрывает глаза, кусает щеки изнутри. Противный звук удара стеклянной пробки о тумбу бьет в уши оглушительным звоном. Сенджу-сан ойкает, когда Саске начинает усерднее брать воздух ртом. Тупоголовая. Наруто бы сказал терпеть, глупо улыбаясь. А потом сжал бы тощую руку Саске так, будто это естественно в их отношениях. Саске почти улыбается — уголок его губ подрагивает.  — Твой отец так и не навестил тебя? — Сенджу начинает диалог, пока вводит чем-то холодным по чужой спине.  Будто ей есть хоть какое-то дело.  Саске сжимает челюсть крепче, утыкаясь щекой в подушку. — Нет. Старая карга не останавливается, весело играя на тонкий нервах лохматого парня: — Завтра терапия током. Саске закрывает глаза — сил не остается. Голова гудит резче. Дрема накатывает неспеша, и он невольно наблюдает рваные отрывки недавнего прошлого. Если бы у парня спросили: «Покончишь с собой еще раз?», он бы естественно не ответил — не идиот ведь. Тем не менее тронутое ухмылкой лицо сказало бы больше, чем нужно. Но это все, конечно, теория. Он задумывается сквозь методичное бормотание врача со слишком большим бюстом; в таком случае, Наруто, наверное, спасет его еще раз. В животе противно защебетало. Так всегда, когда Саске думает о блондине. Для него такая реакция организма вполне естественная — задумываться почему запрещает себе. Сенджу-сан говорит что-то о безрассудстве Учихи, и собрав медицинский инвентарь, покидает палату. Он наконец остается один. Мрачно кидать озлобленные взгляды в потолок наскучивает быстро, и Саске уныло водит здоровой рукой по фиолетовой простыне. Под шершавыми подушечками пальцев чувствуются неровные бугры. Светлые волосы и потерянный взгляд приковывают даже в памяти. Сожаление за сделанный поступок? Бред. Но почему-то сердцу наплевать на рассудок, оно все равно хило сжимается при воспоминании сорванного крика с губ Наруто. Все ведь было нормально. То есть, как всегда — равнодушный брат, озлобленный отец, проблемы в колледже. И Наруто, который с пьяного бреда сказал: «Я умру с тобой в один день». За пару дней до… случая. Идиот. Саске хмыкает, поворачивая голову к зеленому циферблату на стене. Время обеда. Вошедшая санитарка не раздражает своим топотом. Она аккуратно ставит керамическую тарелку на столик возле кровати, подтягивая ароматный рис с бобами поближе к нему. — Учиха-кун, я поправлю тебе подушку, — Женщина упирается в мягкую простынь, несколько раз ойкает из-за нелепых движений. Саске кусает губы, рассматривая родинки и обвисшую загорелую кожу на чужих руках. У Наруто тоже есть родинки. По всей спине. Не то чтобы Саске специально рассматривал. Просто умение подмечать детали. Саске помнит сильное течение в последние секунды. И капкан холодных, благодаря реке, рук на себе. Как они умудрились выжить? Хилые руки тянут тарелку еще ближе к себе, и Саске кивает темными глазами уходящей женщине. — Подождите.  Не узнает свой хриплый от волнения голос. Мандраж идет по ступням, отдавая липким холодом. — А Узумаки Наруто… — Прерывается в противном кашле, сизые губы сухо трутся, — А Наруто в какой палате? Повисшее неожиданное молчание ощущается раздражением в горле. Она отворачивается обратно к белой двери, будто делая вид, что не расслышала. Вспоминает? Еще бы пенсию сюда впихнули работать. Это ведь хорошая клиника в городе, почему такие неумелые медсес… Она на него даже не смотрит, когда говорит, что Узумаки Наруто больше нет.