pina coladas

– какая же дикость, миди.  что конкретно в этом дикого – не понятно. его бы ударить садовым шлангом по голове, но это не самый действенный способ заткнуть фаенона, когда у того настроение нести бред и пытаться выбесить поддразниваниями. к тому же – что более дикое, естественная среда обитания кожи летом – свежий воздух – или два мокрых круглых пятна на майке, которые потом ещё пожелтеют? мидей обливает себя водой из того же шланга, а затем наставляет его на придурка, как пистолет.  – почему?  – посмотри сюда, – игнорируя направленное на него псевдооружие, фаенон убивает расстояние в несколько шагов и оказывается в зоне доступа, одна протянутая рука до мидея. и конечно он эту руку действительно протягивает и кладет куда не следовало, и дыхание от этого спирает в трещащей коробочке легких. да как он… – ты совсем ничего не делаешь с ними, правда? выглядит даже больше обычного. знаешь, у коров они в таком состоянии покрываются вена…  слава богу в следующую секунду фаенон оказывается облитым и не договаривает свою маленькую лекцию о сельском хозяйстве. – не покрываются они у меня ничем, хватит молоть языком. вообще не заостряй на них внимание.  – сложно не заострять внимание на вещах галактического масштаба. я могу помочь с ними? щекотливая ситуация – у мидея никогда не было под рукой никого, кто смог бы объяснить ему азы гормональной физиологии. возникающие проблемы сводились к «само пройдет» – и чаще всего они действительно приходили, вот только занимали куда больше времени и сил, чем если бы он знал, как смягчать симптомы.  он кусает отказ зубами и пытается запихнуть его языком обратно, но горделивое слово «нет» изо рта вылетает раньше, чем просьба разобраться. он не хочет краснеть ушами от всего бреда, который придется слушать – у него и так жар расцвел на груди, розово как щеки в душной бане и больно как сто раз содрать костяшки. – на нет и суда нет. вот только ты выглядишь очень компрометирующе.  – не моя проблема.  – дай-ка хоть немного порядок наведу.  фаенон плюет себе на край и так вымокшей до ниточки футболки и с самой миролюбивой улыбкой в мире, добрый самаритянин, лезет подтереть мидею капельку на соске, и мидею кажется, будто всю жизнь в нём отсчитывала секунды бомба замедленного действия – мидей дергается так, что его отбрасывает на пару шагов назад и он спотыкается о собственные подогнувшиеся ноги.  – я же сказал, не трогать, – то ли рявкает, то ли плачет.  – бедный. очень больно и тяжело?  фаенон подрывается поближе с пластиково-карамельной маской легко раскусимого искусственного участия – если бы мидею действительно было невыносимо больно, вокруг да около него пляски бы не водили и сиськи не мяли – в самом прямом смысле. почему-то у фаенона руки холоднее ожидаемого – или это у груди мидея температура сбила столбики всех мировых термометров. холод прикосновения чуть ослабляет жар, но давление ладони заставляет дёргаться, как червя под подошвой. фаенон методично разминает его грудь как живое тесто, по ошибке закинутое в горячую духовку, но вынутое обратно, под руки пекаря. это больно и тяжело до взлетающего с губ вскрика и двоящегося изображения перед глазами. мидей понимает, что из его сосков унизительно, неконтролируемо течёт пузырящимися молочными потоками, и больше он ничего не хочет, кроме как закрыться где-нибудь на сто лет – хорошо, больше всего он хочет, чтобы из него выдоили все до последней капли, и можно было со спокойной совестью сказать, что это был очень странный тревожный сон. странное и тревожное тут только то, что фаенон с удивительной машинальностью давит и дёргает за соски, и мидею не хочется держать в голове ассоциацию себя с дойной коровой – ему вообще никакую ассоциацию и никакую мысль не хочется в голове держать к моменту, как фаенон его же обессилевшей тряпичной рукой в красном трайбле помогает расстегнуть свою ширинку и кладет между ещё более чем обычно очертившейся ложбинки груди член.  – господи, ты ублюдок.  – у тебя пустая голова в подобные периоды. я же говорил, что ты компрометирующе выглядишь.     мидей дергается, затуманенными кусочками разума наконец-то осознавая, что все это время по его подбородку и шее текла слюна – он тупая лоботомизированая сука, или что? – и теперь фаенон омерзительно хлюпает по омерзительной смеси слюны, молока, пота и хлорированной воды из садового шланга. ему никогда не бывает стыдно, из его рта выходят поразительные конструкции, и мидею полностью вышибает мозг где-то на срезе фраз «тебе же еще ими потом кормить» и «можешь кончить для меня грудью?». он не понимает, что с ним делает этот мерзкий тип, и сколько часов тупого порно было им просмотрено, и как он вообще может говорить такое, зная что все люди рано или поздно предстанут перед страшным судом. кажется, все становится только запущеннее, потому что к груди приливает кровь, приливает жар, приливает пульсация, и сердцебиение колотится у фаенона под мозолистыми ладонями, слишком грубыми для такой повышенной чувствительности, слишком грубыми и резкими и животными, сволочными движениями членом между взмокшей потной груди. у мидея розовые щеки в пятнах, как аллергия, кажется, он сейчас умрет от этой жары, передозировки нервных окончаний яркими ощущениями, болезненными импульсами и импульсами снятия напряжения, при том, что оно парадоксально растет – движется к пику, чтоб спасть окончательно. он уже чувствует, как молоко стекает вниз, забивается в рельефы тела, затекает даже в подмышки – боже, это ещё каким образом? над этим нет времени подумать, он грязный и мокрый, и фаенон доит из него последнюю каплю, кончая на его грудь. так, что теперь не разберешь – где чье.  – ты поразительный придурок, ты урод и ублюдок, и тебя в тазике топить мало.  – но разве не полегчало, миди?  фаенон улыбается своей миролюбивой рожей, словно не трахал его между грудью как кусок мяса. надо же – правда легче. и все равно он не будет надевать футболку.