О, мне нужна твоя любовь

      Как же, блять, изнуряет!       Столы из деревянных бочек. Кресла с ярко-красной обшивкой. Кирпичные стены, увешанные старыми фотографиями и пластинками. Хизаши сидит немного напряженно, молча постукивает ногтями в такт музыке. Бар напоминает ему коробку из-под конфет: темно, адски душно, пахнет приторно-сладким алкоголем, а он в ней — залежавшаяся конфета с самой гадкой начинкой, которую так никто и не съел.       В стакане бренчат подтаявшие кусочки льда. Это не виски — к огромной печали Хизаши, — всего лишь слабоалкогольный тоник. Лениво покачивается лампа над головой. На стене напротив висит огромный плакат с девушкой. Клубнично-красная помада, высокие каблуки, чулки с подтяжками, длинный язык на грифе гитары. Стильно. Бесспорно сексуально. Но недостаточно.       Потому что это не ты.       Неоновая вывеска «Rock-N-Roll». Стеклянные бутылки, стаканы. Барная стойка вдоль стены. Всё те же джинсовые шорты. Ты стоишь, подставив руки под голову и наклонившись вперёд, — почти лежишь грудью на чёртовой деревянной доске. Постукиваешь поочередно ногами в ритм барабанам из песни, весело беседуя с мальчиком-барменом в чёрном фартуке.       Твои ягодицы — вист. Упругие, аккуратные, слишком притягательные, слегка подрагивают. Выгибаешься так, словно ждешь хорошего шлепка, словно провоцируешь не отводить взгляд. Спиной, жестами, кожей. Хизаши усмехается — ты точно издеваешься. Что, если он прямо сейчас встанет и отшлёпает тебя?       Если бы! Ямада делает глоток тоника, обжигая язык и губы лимонной горечью. Если бы он только мог отогнать подальше от тебя этого барменчика-стоппера…       Симпатичный на личико брюнет — увы, к несчастью, потому что Хизаши всё же реалист, — уже второй раз предлагает напиток за-счет-заведения. Смазливый дурачок на что-то надеется, не иначе. Он крутит бутылки, как в дешёвом барном шоу, сыплет шуточками и не затыкается, привлекая твоё внимание глупой болтовней.       Ты смеёшься — звонко, хлёстко, хохочешь, как красивая куколка с ТВ. Откидываешь волосы, прижимаешь стакан к разгоряченной шее или щеке — льёшь холод поверх жара. Звук твоего голоса склеивается с мелодией из колонок. Каждое слово, каждое движение в сторону смазливого пакетика в галстуке усиливает нервный тик под правым глазом Хизаши. Ты точно знаешь, что делаешь: бросаешь хитрые взгляды в бок, в сторону столика Ямады и, кажется, выгибаешь спину ещё глубже, точно кошка, долго сидевшая в клетке.       Изводишь. Провоцируешь. Играешь, как с мальчиком-школьником! Но Хизаши тебе не простак, ни черта не лыком шит — через силу выдавливает лицо совершенно невыразительное, спокойное, в каменной маске «больше не поведусь». И отрешенно, как бы равнодушно пялится в экран телефона, чуть кивая и наслаждаясь риффами в баре. И плевать, если касета с песней заела почти минуту назад.       — Я вернусь в нашу комнату, — Айзава напоминает о себе неожиданно, неохотно приподнимается с места, царапая ножками стула по чёрно-белой плитке. Отставляет стакан с сухим, небрежным «тук». — Наша комната сто шесть, а её — сто девять. Постарайся не перепутать.       — Никаких проблем, my friend, — Хизаши кивает, загибая пальцы в жесте «окей».       — Номер сто девять, — Шота тяжело выдыхает и вытягивает из рук Ямады телефон, — номер её комнаты сто де-е-евять, — растягивает слова прямо у уха и возвращает телефон обратно в руки, но уже правильной стороной.       — Don't worry, я запомнил, — Ямада кивает ещё раз. И всё-таки он оказался прав! Прав, чёрт возьми, — твои трусики не чёрные, а тёмно-зелёные!       — Заметно, — Айзава отводит взгляд к окну, почёсывая затылок. На улице уже стемнело. Поездка вымотала его до предела. Единственное, чего он сейчас хочет, — вдолбиться лицом в матрас и заснуть на десяток столетий (хотя бы до утра).       — Уже сбегаешь, Шота-кун? — а вот и та, кого ожидает реальная перспектива быть вдолбленной в матрас. Айзава с трудом сдерживает смешок, подходя к входной двери и хватаясь за ручку.       Ты поднимаешь стакан и киваешь в сторону открытой бутылки бурбона, мол, Шота, ну куда же ты, веселье только-только приподнимается.       — Давай с нами, — многозначно подмигиваешь и смеешься.       Хизаши вздрагивает и почти давится тоником: твой пьяненький голос и дурацкий намёк врезаются в его рассудок, как гвоздь в середину лба — страшно, ахренительно больно, но с горяченной лавой внизу живота.       — Я бы предпочёл выспаться, — ворчит Айзава без злости, скорее, по привычке. В другой день он бы и не думал отказываться от выпивки. Да чего уж, не будь эта поездка частью задания, он бы, может, впервые в жизни напился вусмерть. Как его вообще угораздило встрять в одно задание к двум титанам с бушующим либидо? Ещё и в такое пекло...       — Без тебя будет скучно, — говоришь, прикладываешь стакан к раскрасневшейся щеке. — Если передумаешь — возвращайся, — подмигиваешь ещё разочек на прощание.       Айзава что-то хмыкает, открывая дверь, но ты едва его слышишь: скрип, омерзительно громкий и по-настоящему отвратительный, режет по нервам, заглушая музыку и цепляя внимание. Даже мальчик-бармен щурит глаз, сжимая недовольно зубы.       Хизаши встает из-за стола, задвигает стул обратно — на этот раз потише — и облокачивается бедром о край столешницы, скрестив руки на груди. Длинная светлая прядь выбивается из собранного наспех пучка и щекочет нос. Он дует на неё раз, дует два, дует три. Конечно же, ничего не получается — волоски как мешали, так и мешают. Но важнее невозмутимый вид, приумноженный выражением «всё под контролем», не так ли?       — А вот я всё ещё здесь, — роняет как бы равнодушно. Его солнечные очки сползают на переносицу, и твой взгляд невольно задерживается на пульсе ярко-красного неона в стеклах. — Просто констатирую факт, — добавляет, чуть повышая голос, чтобы ты его точно расслышала.       Лёгкая улыбка трогает твои губы. Ямада — паршивенький игрок, да и карты у него на руках, мягко говоря, пресноваты. Но ты принимаешь правила его игры, иначе не интересно.       — Тогда, может, выпьешь что-нибудь кроме сладкой водички? — указываешь пальчиком на длинный, слегка изогнутый стакан возле Хизаши.       — Легче лёгкого, darling, — его довольный взгляд скользит по ряду бутылок за стойкой. Ликёром с тоником больше не отделаться. Может, виски? Слишком банально. Джин? Сегодня не тот день. — Patrón! — выдаёт победно, щелкая пальцами и бросая в тебя взгляд — прицельный и сияющий от удовольствия.       Приятный холодок царапает твою спину. Хизаши, конечно, выбрал единственное знакомое название — ты в этом не сомневаешься. Патрон — выстрел в темноте. Текила — напиток с последствиями, и Ямада это знает. Вот тебе и ловушка джокера — пробирает до мурашек.       Мальчик-бармен, словно прочитав мысли Хизаши заранее, достает прозрачную стопку, а затем бутылку с янтарно-золотой жидкостью. Ты и сама косишься на этикетку, вспоминая сладковатый вкус ванили, изюма и мёда. Выпить стопочку — идея чудесная, приятная, до одури вкусная. А вот понижать градус после бурбона — идея тривиально-плачевная.       Печально отворачиваешься, тяжело вздыхая как раз в миг, когда Хизаши встаёт рядом. В нос тут же до чертовщины бьет запах дороги: терпкая смесь пыли, резины и жары. Лёгкий ожег от капота на бедре начинает ныть, а недавние воспоминая бьют в подкорку головокружением.       — Ну и как тебе? — спрашиваешь, склоняя голову на бок и внимательно рассматривая лицо Хизаши.       На самом деле, ты и так знаешь, что он чувствует. Знаешь, что «взрослый» алкоголь дается Ямаде тяжело. Но опускать взгляд ниже, к груди, к его грёбанной гавайке, — которую он так и не застегнул нормально, засранец, — нельзя. Стоит уступить — и ты сдашь ход, партия будет проиграна. Опускаться на колени ещё не время. Никому из вас. По крайней мере, пока что.       — Очень неплохо, — еле заметно кривится от сладости, но тут же берет себя в руки, стараясь не вывернуться крапом вверх, — но я думал будет посильнее, — врёт. Конечно же Хизаши врёт. Это видно по его глазам: они почти выкатываются. Крепко. До звёзд и галактик. До полного, безбожного пиздеца.       — Значит, ещё? — к несчастью в штанах Ямады, твой голос звучит ласково.       — Yeah, — в ответ бармен вновь наполняет его рюмку. — Присоединишься? Или ты на сегодня всё, сдаешься? — ехидное лицо и красные щеки — хитрый-Хизаши не так плох, как ты думала.       — Это только разминка, sweety, — тянешься к своему стакану с бурбоном, — трезветь пока рановато, так ведь? — как бы невзначай касаешься языком своих губ, делая их слегка влажными и блестящими. Лёгкое сияние, капля внимания, и игра набирает обороты — всё идёт как надо.       Вы чокаетесь. Звон стекла — короткий, чистый — отзывается тонкой вибрацией в кончиках пальцев. Хизаши выпивает залпом, не морщась, не отпуская твоего взгляда. Ты оценивающе наблюдаешь: в твёрдости, с которой он осушает рюмку, есть что-то волнующее. Без вопросов — заводит.       Твоя рука скользит по столешнице. Звонко бренчат и царапаются браслеты о гладкое дерево. Осторожно, игриво и мягко, почти по-кошачьи, задеваешь пальчиками тыльную сторону руки Ямады. Его кадык вздрагивает, к носу и щекам приливает кровь — даже уши явно краснеют.       Чувствуешь его мурашки своей кожей.       — О, точно, — говоришь, пряча улыбку, — ты так и не рассказал, куда ушёл после того…       — Было одно неотложное дело, — перебивает резковато. Его взгляд, еще секунду назад пылающий огнём, перескакивает куда-то к стене в сторону плакатов с рок-группами. — Повезло, что вспомнил про него...       Закусив губу, не отводишь глаз от Хизаши. Этот хитрец смылся сразу после «инцидента на капоте», бормоча что-то нескладное и скидывая заботы о номере Шоте и тебе. Сначала ты хотела отомстить, сейчас — повысить стрэдл и разлечься.       — Поделишься? Может, я могу помочь? — выговариваешь медленнее обычного. Смакуешь слова, принуждаешь слушать и втягиваться. Твои пальцы продолжают изучать его предплечье, поднимаясь к очертанию синих узорчиков вен.       — Ерунда, — он сокрушается на шепот, давит волнение в голосе, а ты впервые замечаешь, как же громко может дышать человек. Ловишь все движения, каждый вдох, каждый лоскуток из лёгких Ямады. Готова клясться: всё, что он сейчас чувствует, можно сократить до эмоджи фиолетового баклажана.       — Ты точно в этом уверен?       — Да...       Его голос — вымокший усилитель, хрипит, фальшивит, клеит к языку слова, которые никак не отпустить. Тебе не нужно всматриваться в глаза Хизаши: они отвечают тебе «нет». Хотя, быть может, читается больше, что-то вроде: «я не против, если ты поможешь мне… прямо здесь. И прямо сейчас».       — Может, нам… — начинаешь шепотом.       У тебя скручиваются внутренности от сумасшествия желаний. Говорить чертовски сложно, сколько бы ни силилась быть главной — низ живота пылает так, что ещё чуть-чуть и ты сползешь перед Ямадой на пол.       — Прошу прощения... — бармен неловко вмешивается. Ты его едва слышишь — он стал говорить тише? Мир сомкнулся в натяжное гудение струн в ушах? Или бурбон забирает своё? — Я вынужден ненадолго вас оставить.       С усилием киваешь, провожая взглядом спину.       Хизаши не теряет времени — подается вперед, сокращая между вами расстояние до неприлично близкого. Свет неоновой вывески заливает его волосы в красно-рыжий оттенок. Запах текилы перекрывает остатки дорожной пыли и жары — воздух между вами становится слишком густым, дышать в одиночку уже не получается.       — Так, что ты там говорила? — его стеклянные глазки пялятся прямо на тебя. Ни зрачка — сплошная жажда.       Из-за сердца, прилипшего к горлу, ты не сразу замечаешь, что в баре остались только вы. Странновато косишься на Хизаши, а он, проследив за твоим взглядом, довольно ухмыляется. Да, ему определенно кажется, что вы подумали об одном и том же. Ха!       — Знаешь, играть по-мелкому совсем неинтересно, — говоришь тише, чем хотелось бы, да и совсем не те слова, что думала. Сердечный стук скатывается от шеи к груди. Чувство такое, будто ещё немного и затрещат по швам рёберные кости — ещё один вдох и сердце лопнет от предвкушения.       Ямада улыбается, ставя рюмку на стол, и спрашивает, голосом, от которого ты начинаешь дрожать:       — Думаешь, я испугаюсь? Ты меня плохо знаешь.       Спокойней, блять! — единственная здравая мысль в твоей голове, но веса у неё нет. Под волнами полнейшего пиздеца разумности уже не вдохнуть — она подыхает так же быстро, как и зародилась.       Делаешь большой глоток бурбона, опустошая стакан и обжигая солнечное сплетение изнутри.       — Не так уж и плохо я тебя знаю, — снова голос сбитый сердцебиением. — Может, даже получше других.       Поднимаешь взгляд — но не на лицо. Ниже. Шея. Грудь. Позволяешь себе глотнуть его глазами. Горло пульсирует — тебе хочется вцепиться. Рука невольно тянется к напряженной линии его мышц — ведешь пальцами от плеча до уха.       — Врёшь.       — Думаешь? — тянешься ближе.       Твои губы, пропахшие бурбоном и вызовом, прижимаются к его щеке, скользнув перед этим по линии подбородка.       Он — спичка. Ты — бензин на заправке. Один вдох — и всё летит в небо.       Быстрый, яркий, точный взгляд глаза в глаза. И поцелуй. Прижимаешься губами к губам. Очень неплохой способ попробовать текилу, не так ли? Вот только... ты не помнишь, чтобы патрон был насколько ахриненным.       Когда он — Патрон или Хизаши? — въедается в кожу твоих губ, ноги подкашиваются от настоящего опьянения, наконец настигшего тебя. Но этот дурман, когда ты всего лишь путаешь верх и низ, право и лево, не сравнится с плотно бьющим в голову забытием. Оно звучит в ушах голосом разбитого стекла — или это просто твой бокал? Возможно.       В этом мире, опьянённом любовью, роком и похотью, возможно всё.       Упираешься поясницей в торец барной стойки — прогибаешься, чтобы срастись с ней лопатками. Ямада сверху? Нет, пожалуй, Ямада везде: его язык у тебя во рту, скользит между зубами, мечется от верхней десны к нижней; его ладони на твоих бёдрах: по крайней мере, одна, большая, с неприлично длинными пальцами. Сначала она до синяков вжимается в кожу, потом — с размаху шлёпает по ягодице и снова сжимает.       Да, твоя задница горит, как никогда.       Вцепившись в шею и волосы, обвиваешь ногами его талию. Хизаши срывается каким-то звуком: то ли хмыком, то ли ахом, — не получается разобрать застрявший в глотке голос, — и усаживает тебя на барную стойку. Оставляет засос на шее — красный, жгучий, пульсирующий. Смотрит на него, а затем в твои глаза, прищурившись.       Ты не ждала, что это будет настолько сладко — чувствовать, как горят его поцелуи по коже. Он распространяет их экземой, повсеместно: по подбородку, шее, ключице. И прежде, чем ты успеваешь осознать, залазит под твою футболку, оголяя бюст. Но почему-то притормаживает. Его взгляд дёргается по сторонам, осматривая бар.       — Чего же ты ждёшь, а? Третьего? — будто склизкая змея, извиваясь в его руках, ласково поёшь, чтобы не оставить от его сомнений и следа.       Честно говоря, трудно не замечать ревность Хизаши к тебе: мальчик-бармен, коллеги-герои, таксист на заправке — любая мелочь, вроде малейшего покачивания бёдрами, превращается в его внутреннюю истерику. Ты не можешь не замечать её, даже если очень стараешься. Это забавляет. Но лишь до тех пор, пока сама не загоришься от нетерпения вонзить ногти в его чёртову спину и продырявить её до костей.       Ямада поддаётся. Не раздумывая. Слишком узкие и тугие в паху джинсы волнуют его больше, чем пара вистующих, которые могут нарушить ваше уединение. Чтобы достать до мочки твоего уха и подцепить её зубами, ему приходится навалиться на стойку и сильно ссутулиться, но слетевший с твоих губ стон — определённо того стоит. Наконец, он добирается и до груди, которой ты любезно упиралась в него всё это время так, будто не могла сидеть на этом чёртовом столе иначе.       Его взгляд темнеет. Больше не мечется — теперь он целится. Обхватывает губами твёрдые соски через кружевной лиф, а ты запрокидываешь голову, не стесняясь громких стонов, полившихся из глотки. Ямада — чёртов профессионал. Это точно. Молчание — его ошибка, ведь, возможно, когда ты грела зад о капот машин, — ты не отпустила бы его так просто.       Ох, а твои бёдра определённо номинированы им на оскар или типа того, иначе ты не можешь объяснить, почему его руки будто намертво приклеились к ягодицам и он творит с ним какую-то отдельную камасутру.       — Что насчёт того, чтобы перебраться в спальню, candy? — шепчет он куда-то в рёбра, пока ты, растянувшись на стойке, подставляешь ему места, что ещё не стали мокрыми или укушенными.       — Тебе не хватает горизонталей? — поддеваешь и довольно ухмыляешься, чувствуя, как его рычание отдаёт колючками по коже.       Скинув кед, плавно ведёшь ногой от поясницы до плеча, вынуждая Хизаши постепенно отдаляться. Пальцы ног скользят вверх по его груди — выше и до самой шеи. Он моргает. Взгляд Ямады дрожит, сбегает в сторону. Вот он — ренонс.       — Эй, — Хизаши сглатывает, а ты облизываешься на то, как шевелится его кадык. — Тебе так сложно концентрировать внимание? Мы здесь одни.       Ямада хватает и отодвигает твою ногу, пытаясь вновь улечься между бёдер, но ты упираешься стопой в грудь и отталкиваешь его прочь.       — Что ж, тогда мне придется помочь тебе с этим.       Спрыгиваешь со стойки и садишься перед ним на колени. Ловко расстёгиваешь ширинку и стягиваешь потертые джинсы, на что Хизаши уже течёт, слегка проседая. Обхватываешь ртом его стояк через тонкие боксеры.       Ямада думает, что застонал в этот момент — нежно, громко и протяжно, — но нет, он всё ещё стонет, развалившись на стойке, как какой-нибудь сломанный мальчик-лего. Твои коленки быстро становятся красными, а трусики — отвратительно мокрыми. Стянув с него белье и наконец коснувшись горячей плоти, одним движением отодвигаешь в сторону собственные шорты и трусы, чтобы пальцы могли добраться туда, где давно уже пульсирует. Ласкаешь и себя, и его. Всё — под одну песню, под один ритм, под одну гитарную партию.       Смотришь на то, как Ямада, запрокинув голову, переминается на локтях — почти лопатками касается барной стойки. Его рука мечется, то вновь и вновь зачёсывая блондинистые пряди, то на столешницу, то вплетаясь пальцами в твои спутанные волосы.       И как же это, блять, а-х-р-е-н-е-н-н-о! Мокро, грязно, горячо, вкусно, безумно — будто вы сошли с ума, или весь мир вокруг переворачивается с ног на голову каждые две с половиной секунды.       Чувствуешь, как он напрягается у тебя во рту. Отрываешься, чтобы облизать пальцы, слипшиеся от собственных соков, а потом ловишь взгляд Хизаши снизу. Он смотрит на тебя — зрачки заполоняют радужку. Чёрные дыры вместо глаз.       — Ты... О боже мой, ты...       — Ты будешь так любезен дождаться меня, sweety?       Ямада запрокидывает голову и громко выдыхает — тяжело, с надрывом. Осознает: ты всё это время касалась себя, пока доводила его до чертового белого каления. И теперь он уже не сможет ждать. Не хочет. Возбуждение полыхает и пульсирует, как будто даже в ушах, до крайности наполняя его истомой.       — Oh-God-fuck-yeah! Возьми его в рот, боже, возьми его, возьми его, возьми!..       Он сжимает твои волосы — крепко, но не давит на затылок. Быстро надрачивая между собственных ног, проводишь языком по всей длине, медленно, с нажимом, и, задержавшись на головке, насаживаешься до конца. Сверху — только маты. Обрывки фраз. Ты делаешь это снова и снова, пока рот не заполняется семенем. Сперма стекает по твоим губам и подбородку — ты собираешь немного пальцами и размазываешь по его обмякшему члену.       Оргазм настигает и тебя: содрогаясь, как в ознобе, жмёшься щекой к его лобку, чувствуя, как член снова твердеет прямо в твоей руке. Слабо так, почти что незаметно.       Когда ты поднимаешься, Ямада тянет тебя к себя и целует — лениво, развязно, всё еще не до конца придя в себя. Небрежно поправив одежду, плетётесь в номер, спотыкаясь друг о друга и не упуская ни одной преграды: Хизаши вжимает тебя в стены, в косяки и двери, целует жадно, с голодом, так, будто не было ни бара, ни капота, ни жары.       — Признайся, что тоже хочешь меня.       — Хм, возможно, но тот парнишка-бармен был не менее горячим, sweety.       Он примыкает к тебе с недовольным рычанием, а ты смеёшься в губы, когда срабатывает замок и дверь с шумом распахивается. Вы вваливаетесь в номер, не разбирая, где пол, а где стены.       Щупаешь Хизаши в темноте, тянешь к кровати. Его ладони ложатся на твои бёдра, обводят позвоночник, скользят вверх под футболку. В постели — ты уже без неё. Ямада задерживается на твоей шее губами и пальцами, пока ты тянешься на ощупь, пытаясь вас накрыть.       — Ну, что ты возишься, darling? — мурлычет он в твоё ухо, покусывая мочку.       — Oh, God, зацепилось за что-то!       Ты дёргаешь одеяло, но вспыхивает желтым светом ночник. Ты вскрикиваешь. Хизаши тоже. Прямо перед вами оказывается взлохмаченный и недовольный Айзава. Полусидит, полулежит на другой половине кровати. Лицо мрачное. Сонное. Слегка ошарашенное, но совершенно реальное.       Ты почти упираешься в него головой.       — Хизаши, разве я просил желать мне спокойной ночи?       Тебя пробивает на нервный смешок.       — Шота-кун?.. Ты всё-таки решил присоединиться к нам?..       Ямада испускает усталый стон, пряча лицо в твоих волосах.