без остатка для тебя.

Федор всегда был жадным, особенно когда дело касалось его близких. Федор не хотел делить Дазая ни с кем, и он не хотел, чтобы Дазай интересовался кем-то, кроме него. Федор был ревнив, любил поспорить и показать характер, но он также был самым покладистым и мягким человеком, когда дело касалось Осаму. Они встречались чуть больше года, но Достоевский все еще не мог насытиться его вниманием. Сейчас он полностью обнажен, лежит под Дазаем и принимает каждый укус и поцелуй с нескрываемым желанием, крепко сжимая его каштановые волосы и требуя больше ласки, больше внимания, больше любви, хрипло шепча: – Осаму... Не сдерживайся. Делай со мной, что хочешь. Осаму почти физически ощущает, как его внутренний зверь постепенно успокаивается, когда чувствует такую отдачу и доверие. Тяжело дышит в достоевскую кожу, медленно вдыхая ее аромат, желая затопить им свои легкие. – Если я перестану сдерживаться, ты пожалеешь об этом. Легкая дрожь пробегает по всему телу, покрывая мурашками кожу; эти слова звучат как угроза, не иначе, и Достоевский знает, что сейчас Дазай не дает пустых обещаний. Однако желание сильнее любого здравого смысла или рациональности, и поэтому он даже не задумывается о последствиях и сожалениях. Смотрит на Осаму из-под полуприкрытых век, закусив губу, и выглядит так великолепно соблазнительно, когда произносит: – Прошу тебя. Умоляю. Дазай больно кусает его бедро, затем щедро зализывает место укуса, поднимается выше, нависая над Достоевским, проводя рукой по его тонкой шее и мягко, но ощутимо сжимая ее. – На живот, – Снова командует он. С губ срывается резкий вздох, и Федор подчиняется; переворачивается на живот с оттенком смущения на щеках. Он не хочет признаваться, наско́лько ему нравится, когда Осаму обращается с ним подобным образом. Достоевский зарывается лицом в подушку, сжимая ее края руками. Открытой спиной к хищнику. Без колебаний, без сомнений. Федор чувствует на себе этот пристальный взгляд дьявольски горящих глаз. Дазай пожирает его, жаль, лишь глазами, без всякой нежности оглаживает ладонью и сжимает бедро. – Упрись коленями в матрас и сильнее выгни спину, детка. Хочу полюбоваться. Не прождав и секунды, Федор красиво выгибается, с жадностью впитывая кожей взгляд темных глаз. – Осаму... – Едва слышно шепчет Достоевский и еще глубже зарывается лицом в подушку, кусая ее край. Невозможно объяснить все происходящее парой слов. Федор сам не до конца понимает, почему ему нравится стараться для Дазая и угождать его желаниям. Почему... Дазай прижимается грудью к его спине, почти ложась, сладко шепча в его покрасневшее от волнения ухо, пока его рука ласкает нижнюю часть впалого живота: – Все, что тебе потребовалось, – это несколько поцелуев и мой голос... Прелестно. Ты прелесть. Достоевский вздрагивает не только от горячо высказанных слов, но и от их значения. Он лишь надеется, что его сердце сейчас не проломит грудную клетку от учащенного стука. Прелесть. В такие моменты Достоевскому хочется, чтобы Осаму был внутри него не только в прямом, но и в переносном смысле, как будто он мог бы полностью слиться с ним, пока не останется одно тело на них двоих. Звучит как бред, но не для Федора. – Пожалуйста... – Шепчет Достоевский, прижимаясь спиной к груди Дазая и чувствуя его возбуждение. Осаму утыкается носом в его шею, кусает, одновременно касаясь двумя пальцами ложбинки между раздвинутыми бедрами. – Узковато, – Улыбается он, намеренно смущая Достоевского. Дыхание Федора перехватывает; он сильно кусает нижнюю губу в попытке заглушить стон. Это чувство... Достоевский ненавидел подчиняться. Точнее, он думал так, пока однажды в его жизни не появился этот чертов Дазай со своими замашками доминирования. Сейчас чувство подчинения лишь сильнее возбуждало и сносило крышу, заставляя разум Федора отключаться, оставляя только мысли об Осаму над ним. – Исправляй, – Собирая остатки самообладания, требует Достоевский, на что с нескрываемым удовольствием подмечает короткий выдох Дазая в свою шею – усмешка. Осаму идет медленными поцелуями от шеи к его лопаткам, вдоль позвоночника и к пояснице, затем устраивается между ног Достоевского и оставляет поцелуй на ягодице. – Не хочу со смазкой. У меня есть идея получше. Тебе понравится. Конечно понравится, думает Федор, неважно, что это, главное, чтобы это был Осаму, Федор примет от него все, что угодно. – Все, что ты захочешь, – Шепчет он, снова закрывая глаза. Так намного лучше. Вообще-то он был бы не против, если бы его зрение ограничили на время с помощью, допустим, галстука Дазая. Но об этом он скажет в следующий раз. Дазай чуть улыбается уголком рта, трется щекой о бледную ягодицу и просит насмешливым тоном: – Только не пугайся. И расслабься, – Договаривает он уже шепотом, кончиком языка касается Достоевского между бедрами, прикрывая глаза. Тот не сразу понимает, что происходит, а когда понимает – распахивает глаза, застывая в изумлении и машинально сжимаясь. Дыхание перехватывает, пальцы с силой сжимают края многострадальной подушки. Тихий удивленный вздох срывается с его губ, стоит почувствовать влагу горячего языка. Дазай наслаждается полученной реакцией. Тело Достоевского было искренним, поэтому сомневаться, что ему что-то нравится, не приходилось. Федор сам до конца не понимал, что делает, когда, скорее всего неосознанно, подался бедрами назад, навстречу языку, стыдливо пряча лицо в подушку и хныча от стимуляции, до побеления костяшек сжимая пальцы. Осаму отстранился на секунду, прошептав: – Скажи, что тебе нравится. Достоевский сейчас готов сказать что угодно, в целом от его состояния это не очень зависит, в голове совершенно пусто, слышно лишь гулкое биение собственного сердца и голос Осаму. – Мне... Очень нравится, – Срывается с его губ. Иначе и быть не может. Что бы ни делал Осаму, Федор никогда не будет возражать. Однако, Дазай никогда не делал ничего, что могло бы его по-настоящему встревожить или навредить. Через несколько минут в ход пошли смоченные слюной пальцы. Осаму делал это не столько ради подготовки, сколько просто потому, что хотел подольше послушать сдавленные всхлипы и почувствовать дрожь нежной кожи. Вскоре до слуха Федора донесся вопрос: – Как ты хочешь? Тело Достоевского дрожало от сильного возбуждения, он едва мог сформулировать связную мысль. Кожа покрылась испариной, была скользкой и влажной, а дыхание – прерывистым и частым. С каждым новым прикосновением Осаму будто проникал в сам организм, в кровь, опьяняя собой. Собравшись в силами, Федор смог сказать на выдохе: – Сам выбирай, – Потому что неважно, потому что я приму все, потому что возьми меня как тебе угодно, прошу, только смотри лишь на меня и думай всегда лишь обо мне одном. Не колеблясь ни секунды, Осаму перевернул его набок и лег позади, прижавшись всем телом. Вдохнул аромат его черных, как смоль, волос, провел рукой от плеча до бедра и обхватил горячий член, чувствуя, как дрожит тело под его руками. Федор почти стонет, стоит ему ощутить дазаевское тепло позади, от которого вдоль позвоночника бегут мурашки. Спина выгибается, прижимаясь к его груди, отчаянно желая большего. Тихий всхлип срывается с губ, когда он тянется назад, рукой находя волосы Осаму и запуская в них пальцы. – Пожалуйста... – Выдох. – Сделай что-нибудь. Дазай выцеловывает его шею, линию подбородка и посасывает мочку уха, в то время как его рука движется от основания к головке, лаская член Достоевского. Он редко показывает свои чувства, но его невероятно возбуждает мягкий и уступчивый в такие моменты Федор, который с другими людьми никогда не показывает эту свою сторону. Дазай мог бы ласкать его тело всю ночь напролет, не давая желаемого освобождения или, наоборот, заставляя кончать как можно больше раз. Возбуждение уже давно затмило все перед глазами, но Осаму не любил нырять в омут с головой, предпочитая сначала наиграться и наласкаться, прежде чем нормально потрахаться. Не прошло и минуты, как его твердый член прижался к худому бедру Достоевского, потираясь о него и стимулируя и без того возбужденное тело. Раскромсанным голосом он прошептал: – Скажи мне, как я должен любить тебя. Это было неважно, но говорить об этом сейчас Федор не хотел. – Люби меня... Как никто другой не сможет. Это был лучший ответ, который он мог дать. Во всяком случае, для Дазая. Тела обоих казались тяжелыми, а движения –медленными. Осаму неосознанно погладил его бедра и приподнялся, упершись грудью в узкую достоевскую спину. Его член скользнул между горячими ягодицами, а бедра двинулись вперед, проникая глубже. Дазай чувствовал, как Федор дрожит, бессознательно сжимаясь всем телом, его тонкая рука прикрывала рот, когда он тихо постанывал, прикрыв глаза. Осаму чувствовал жар во всем теле, чувствовал, как приятно обволакивает его Федор и, что еще важнее, как самому Федору было хорошо. Дазай ни на секунду не переставал целовать все, до чего мог дотянуться, медленно проникая в податливое тело и выходя из него почти полностью. Его ладонь обхватила бедро Достоевского и потянула выше, меняя угол проникновения и проникая глубже, хотя, казалось, что глубже некуда. Кожа на его плечах и шее, ребрах и лопатках была красной, с отпечатками пальцев и следами зубов, а на левом плече виднелся красивый темный засос. Темп непроизвольно ускорился. В какой-то момент Дазай запустил пальцы в его черные волосы и сильно сжал их, заставляя поднять голову, а затем прошептал на ухо: – Назови мое имя. Достоевский почти растворился в ощущениях, едва ли осознавая что-либо, кроме того, что его тело обволакивает его, окружает, полностью заполняя. Слова достигли ушей, словно сквозь пелену, и он издал тихий, прерывистый стон, запрокидывая голову и обнажая шею. – Осаму... – Шепчет тихо, сокровенно, как молитву. – Осаму... Дазай резко выходит из манящего тела, переворачивает его на спину, нависая сверху и целуя, одновременно входя в него снова. От резкого движения у Федора перехватило дыхание. Он машинально обвил руками шею Дазая, тая в поцелуе, выгибаясь навстречу. Его пальцы впиваются в дазаевскую спину, ногти оставляют следы на коже. Тело дрожит, он близко, так невероятно близко... Все, что ему нужно, – это чтобы Осаму прикоснулся к нему, чтобы он просто... Дазай, словно прочитав его мысли, опускает руку к налитому кровью члену парня и начинает дрочить в ритме толчков, ни на секунду не прерывая поцелуя, ловя губами каждый стон. Он на грани, движимый желанием скорее кончить в тело под ним, прижаться к нему и лежать так вечно, обнимая. В этом бесконечном потоке удовольствия Федор улавливает тихий приказ: – Кончи для меня, малыш. Сочетание прикосновений Дазая и его слов – это уже слишком, и в этот момент Федор не выдерживает. Его тело выгибается, и он кончает с сокровенным именем на губах, прижимая Дазая как можно ближе. Осаму следует его примеру, на мгновение замирая, и утыкается носом в нежную достоевскую шею, вдыхая густой аромат их близости. Он остается в таком положении некоторое время, пока не чувствует ласковую руку с длинными пальцами в своих каштановых волосах. Поднимает свою тяжелую голову, смотрит на Федора, затем приподнимается на локтях, сокращая расстояние между их лицами. И снова целует в губы, на этот раз спокойно и медленно. Федор плавится, томно отвечая на поцелуй, пальцами пробегаясь по волосам Дазая. Через пару минут последний отстраняется и спрашивает: – Я не переборщил? Все в порядке? Достоевский едва может говорить, делая глубокие, прерывистые вдохи. Он уже чувствует, как к нему подкрадывается сильнейшая усталость. Кивает и отвечает чуть хрипло: – В порядке. Было приятно. Впрочем, как и всегда, – говорит тихо, усмехаясь. Осаму вздыхает, заправляя прядь черных волос за его ухо. – Завтра определенно будет болеть. Федор фыркает в несогласии, уткнувшись лицом в плечо Дазая. Он совершенно измотан, каждая клеточка его тела словно обмякла, и все, чего он хочет, – это чтобы Осаму обнял его. – Со мной все будет в порядке. Дазай, наконец, слезает с него и ложится рядом, обнимая и кладя подбородок на его макушку. – Завтра посмотрим, насколько ты «в порядке», а пока давай поспим. Достоевский прижимается носом к груди Дазая и тихо вздыхает, расслабляясь в его объятиях. Тихонько зевает, бормоча почти неразборчиво: – Тогда завтра точно будешь со мной поласковее. Осаму лишь смеется над его словами и не отвечает, крепче прижимая парня к себе.