The first of the perfect

" ... Это было больно. Несмотря на анестезию, на размазывающие и словно вяжущие в кашу сознание препараты, это все равно было больно. Дышать удавалось с трудом. Он все равно смутно чувствовал, когда мягкие ткани и тонкая кожа разошлись в стороны, когда горячая влага потекла вниз. Когда внутрь вставили...нечто, осторожно двигая глубже, так, как нужно было. Хотелось хрипеть от отвращения и осознания того, что с ним делают, но не удавалось. Лишь потом, когда все было кончено, когда внутрь и на мягкую воспаленную кожу наложили швы, и действия препаратов закончились, он смог с тяжелым хрипом выдохнуть. Проклятый Фабий Байл, проклятые эксперименты. Не было ни малейшего понятия, что за омерзительную вещь с ним сейчас сделали. Темные фиалковые глаза наконец смогли хоть немного сфокусироваться вперед. Он хотя бы мог видеть все ясно, а не в тошнотворном тумане и полутьме. Он уже не был опутан тонкими проводами аппаратуры, не пищали датчики - осталось лишь его зашитое тело, механические крепления и чертовы ремни на столе. - Ты...что ты... - Молчи. Апотекарий Третьего разумеется был здесь. Рядом, вплотную к блестящему стальному столу с обнаженным Астартес. Эйдолон почти что зашипел на него, дернул головой, но тут же задохнулся и закашлялся от отвратительной боли где-то внутри своих голосовых связок. Казалось, откинь он голову назад или дерни ей ещё раз - швы разойдутся, и что-то неестественное внутри горла переломит или прожжет ему трахею. - Нет, не разговаривай, мой лорд. Тебе нужно время. Прохладные пальцы в перчатках легли на шею. Капитан мог лишь протестующе замычать, смотря с такой ненавистью, что любому стало бы и подходить к нему страшно. Кроме Фабия. Апотекарию Третьего был не важен гнев или страх Эйдолона, как и его сопротивление. Было важно только то, что получилось в итоге. Этот Дитя Императора был лишь его экспериментом, одним из первых. Возможно не столь совершенным, но это покажет время. Байл осторожно ощупал чужое горло. Швы безупречны, а то, что внутри, должно прекрасно прижиться. Это все же было не так сложно. Тело Астартес заживает быстро, а несколько движений скальпелями были не столь критичны. Судя по тому, что Эйдолон уже может дышать и говорить - все очень...очень неплохо. Капитан все еще смотрел на него, словно на варпову тварь, и шумно злобно дышал. "Нужно объяснить." Щупы и тонкие иглы, манипуляторы на механических руках Фабия также спустились к шее. Впрочем, больше Эйдолона не резали - лишь почти неощутимо укололи, взяв кровь и ткани на анализ. - Ты согласился на свою модификацию. Добровольно. Я показывал образцы того, что возможно. Конкретно в твоем горле теперь часть связок и трахеи лаэран. Я говорил, мой лорд. Они преобразуют твой голос... - Нет!.. Эйдолон дернулся вперед, едва не вырывая ремни, удерживающие его на столе. Взгляд фиалковых глаз стал совсем бешеным и испуганным. Короткие ухоженные ногти до боли сильно прочертили по металлу стола. Конечно, он уже слышал это раньше. Разумеется, Байл говорил до всего этого, что за мерзость ему собираются вставить в живое горло. Но Эйдолон до последнего не верил, что эта...аугментика действительно теперь в его плоти. Часть ксеноса в его связках, буквально сращена с ним. "Это — модифицированный имплантат трахеи, который, соединившись с голосовыми связками, позволит вам издавать нервно-паралитический вопль, подобный тому, что вы могли слышать, сражаясь на Лаэре. Так кричали некоторые существа из их касты воинов." Фабий же, совершенно не церемонясь, прижал руку в перчатке к его рту. - Я ведь сказал не разговаривать. Нужно время, чтобы горло подстроилось к новой части и аугментике. Астартес на его столе шумно выдохнул, явно борясь с желанием вцепиться зубами в тонкую перчатку и руку. - Успокойся. Ты совершенно здоров и... несколько усовершенствован, мой лорд. Все, как мы и хотели. После вживления этой непонятной дряни в горло Эйдолон чувствовал себя дезориентированным и дезорганизованным, а вовсе не "совершенным". Не понимающим, что сейчас происходит в его теле. В его горле. Даже сознание, вроде бы отошедшее от препаратов, было запутанным. Когда ему разрезали плоть, меняя трахею и связки, он почти видел под веками странные очертания, яркие пятна, которые сливались с тенями и реальностью в странную мешанину. А теперь все еще приходилось лежать здесь, перевитым ремнями, с отвратительно горящим внутри горлом и уязвимо мягкой, воспаленной кожей шеи в швах. И ждать. Неизвестно сколько, потому что ощущение времени было так же размазано, как и разум после препаратов апотекария. Фабий осторожно, почти неощутимо ощупал его шею вновь. - Можешь говорить. Осторожно. Капитан роты фыркнул, поджимая губы. Но все же полушепотом, с опаской, спросил: - Зачем ты вставил мне эту дрянь? Апотекарий лишь так же тихо и холодно усмехнулся. "Мой наивный невежественный брат." - Эта дрянь даст тебе возможности, которых нет ни у кого в Легионе. Это сделает тебя совершеннее. Разве не этого ты хотел, мой лорд? "Разве не это так хорошо играет на вашем самолюбии и позволяет мне делать с вами все эти вещи?.." Эйдолон под его рукой замолк. Тихо сглотнул, будто пытаясь проверить свои новые модификации внутри на вкус. - Это...странно. - Поначалу да. Фабий не мог игнорировать свое растущее внимание к аугментике в горле Эйдола. Его взгляд снова и снова возвращался к этой области, к тонким швам, где внутри, вместо прошлых связок была теперь установлена многослойная часть лаэранского горла. Это создавало в его сознании интересное, интригующее сочетание. Астартес и одновременно уже не-полностью-Астартес. Что-то модифицированное его рукой. Его первый легионер, аугментированный таким образом. Что-то более...интересное, более совершенное. И он не мог не чувствовать влечение к этому контрасту. Несмотря на то, что за свою жизнь Байл насмотрелся на переломанных, зашитых, ужасно раненых братьев, и за столько десятилетий он уже в принципе не чувствовал человеческие желания... Все же остался некий интерес. Возможно, не стоило раздевать капитана роты полностью. От этого ведь все равно не зависила операция на связках. Рука прошлась по груди, пальцы в тонкой материи перчаток ощупали мышцы и изгибы грудной клетки. - Может быть мы что-нибудь сделаем и в груди... - Ну нет. - Эйдолон дернулся, пытаясь тщетно стряхнуть руку. Ответом был лишь насмешливый взгляд стальных глаз. - Дополнительные изменения с лёгкими. Или твоими двумя сердцами. Аугментика лаэров сулит нам много... интересных вещей, мой лорд. Пальцы в перчатке очертили мышцы живота, порты брони, словно пытаясь заранее почувствовать нужные места, туда, куда можно будет вживить еще что-нибудь. Пальцы почти ласково провели по дорожке белых волос внизу живота, и Эйдолон сверху хрипло усмехнулся: - Там ты тоже собрался меня модифицировать? - А надо? Вопрос был скорее риторическим. Об этом не говорили вслух и не упоминали в протоколах, но тела Астартес были изменены при индоктринации и сделаны почти идеально во всех местах. Впрочем, почти каждый орган внутри со временем можно будет улучшить еще сильнее. Сделать каждое тело несколько иным. Более совершенным. -...Прекрати меня трогать. - Это не тебе решать. Апотекарий тихо хмыкнул. Его ладони, уже обе, практически ощупывали, лапали во всех местах, где только можно было лапать. Эйдолон ощущал себя практически куском мяса, экспериментом на операционном столе. Пальцы, все еще в чертовых прохладных перчатках, спустились вниз, погладив, мягко сжав. Эйдолон попытался попытался хотя бы дернуть ногой, прикрыться или оттолкнуть апотекария. Он всё-таки был его брат, такой же, как и все остальные, но делал сейчас совершенно неприемлемые вещи. Никто еще так спокойно, практически равнодушно внешне не трогал Эйдолона, словно лишь изучая очередной образец живого тела и плоти. - Убери свои чертовы пальцы! - Понимаю, я тебе не особо-то нравлюсь, но сейчас это несущественно. - Байл тихо усмехнулся. Ноги свести тоже не удавалось. К тому же механические манипуляторы Фабия были уж слишком близко острыми концами скальпелей и игл у бедер. Лучше уж вынести все это унижение в сознании, чем опять быть накаченым стимуляторами и безвольным телом лежать на столе. Когда пальцы скользнули внутрь, уже в какой-то прохладной вязкой жидкости, Эйдолон вскрикнул. И почти задохнулся от ощущений - от неприятного тянущего чувства вторжения в собственное тело, и от звука собственного голоса. Голос резкий, на миг болью отозвался и в ушах и в разуме. Неестественный, новый. Байл остановился на несколько секунд, а потом медленно кивнул. - Хорошо... Расслабься. Разумеется, "расслабиться" не получалось. Тело реагировало и болью, и отвращением, и одновременно жарко пульсировала кровь под кожей. Эйдолона словно видели насквозь, и трогали там где нужно. Физически это было приятно - слишком правильный ритм, слишком чувствительное тело после препаратов, и унять собственное возбуждение было практически невозможно. Не в этой ситуации, не сейчас, когда он обездвижен и внутри так хорошо двигаются. От стона, слишком высокого и резкого, нежели раньше, с тонким хрустом треснуло стекло нескольких пробирок на железном столе и лампы. Эйдолон выгнулся, насколько позволяли ремни, и глухо выдохнул: - Нет, нет, хватит. Это слишком... Определенно это еще не было "слишком". Пальцы внутри надавили сильнее, точными, почти механическими движениями двигаясь в одном ритме. Спазмами и жаром сдавило грудь и едва заживающее под швами горло. Невыносимо - до боли хорошо и унизительно одновременно. Между ног было горячо и влажно, и Эйдолон даже не хотел думал о том, как он там сейчас выглядит. Фабий повернул ладонь, меняя угол, согнул пальцы, окончательно толкая за грань. Последний стон, перешедший в крик, разнес стеклянные пробирки в осколки, словно хлыстом стегнул по комнате, раскалывая очередную лампу. Перед глазами вспыхнуло пурпуром, в ушах лишь глухо стучала кровь. Кажется, он всё-таки до мяса обломал ногти о стальной стол. Горло тоже саднило - неприятное ощущение, но прежней боли не было. Эйдолон почти не ощутил, как из него убрали пальцы. Ремни тоже отстегнули, грудь и живот вытерли, бережно обходя порты брони. - Отвратительно. - только и удалось выдохнуть. - Привыкнешь. Фабий погладил второй рукой тяжело вздымающуюся грудь. Несмотря на засыпанный стеклом стол и пару утерянных образцов, он был доволен. Звуки, крики, которые теперь вырывались из горла их капитана... Это был не голос Астартес. И не шипящие диалекты ксеносов, расчлененных в многочисленных исследованиях. Это было нечто новое. Другой вид. Более совершенный. - ...Теперь что, мне придется каждый раз затыкать себе рот? Эйдолон криво и похабно усмехнулся, медленно поднимаясь со стола. Горло все еще болело, мышцы бедер и живота сладко подрагивали. Впрочем, осколки стекла и выбитая из строя мелкая техника определенно производили впечатление. Байл пожал плечом. Механические манипуляторы словно отдельно от его тела и сознания, уже собирали остатки тканей и образцов из разбитых пробирок. - Ты научишься управлять. И не советую кричать на своих братьев. Ваши усовершенствования созданы для сражений. Он отошел от стального стола, давая капитану одеться. Глаза смотрели почти бесстрастно, лишь где-то в глубине горел искренний, опасный интерес. - Зайдешь ко мне через несколько дней. Я посмотрю швы. Эйдолон кивнул. Словно не чувствуя еще полностью своего тела, он застегивал тунику. Хотя бы одежда чистая - не в крови и прочих...выделениях. Он осторожно провел подушечкой пальца рядом со швом на горле. Все ещё непривычно, мерзко... Но осознание того, что теперь можно делать новым голосом, сладко пьянило и интриговало разум. Он усмехнулся, язвительно приподняв бровь. - Опять станешь пихать в меня пальцы? - Нет, это не потребуется. На это Эйдолон лишь поджал губы, тихо фыркнув. На языке вертелось много нелестных вещей, которых хотелось бы высказать, но... Нет уж, он не станет ронять свою гордость еще ниже. И разумеется никому не расскажет, что с ним сделали. Апотекарий Третьего лишь усмехнулся про себя. Их капитан хорош. Аугментика приживется идеально. Очень хороший результат, очень, особенно для первого раза и для такого деликатного места, как горло. Впрочем, на "Андронии" найдутся и другие Астартес для его проектов. Менее заносчивые и более благодарные. "