Неудачник

Хан и Минхо сидели на крыше старой многоэтажки, ноги свесились в пустоту. Город внизу мигал жёлтыми окнами, казался таким далёким и чужим. Они молча курили, пока Хан вдруг не выдохнул: — Знаешь… Я правда какой-то неудачник. Минхо лениво повернул голову: — С чего ты это взял? Хан усмехнулся и ткнул пальцем в пустой цветочный горшок, что стоял тут же, на крыше, словно забытый кем-то давно. — Даже мои цветы дохнут. Я не умею ничего сохранять живым. Ни людей, ни чувства. Он вздохнул и затушил сигарету о бетон. — А ещё… мне больше не с кем делить эту чёртову печаль. Родители всё ещё думают, что ты моя ошибка. Запрещают нам быть вместе. Минхо не ответил сразу. Он докурил до фильтра, бросил сигарету вниз и посмотрел на Хана, долго, почти серьёзно. — Хватит нести чушь. Он слегка улыбнулся уголком губ. — Если ты неудачник, значит, я тоже. Я же с тобой.Хан горько хохотнул: — Это не одно и то же, Минхо. Тебя хотя бы разрешают встречаться со мной. А вот мне.? — Заткнись. Минхо вдруг резко подался вперёд, одной рукой перехватил его за воротник куртки и потянул к себе. — Хватит. И прежде чем Хан успел что-то сказать, Минхо коснулся его губ. Поцелуй был тёплым и упрямым, как всё в Минхо. На секунду Хан замер — потом всё внутри него оттаяло. Казалось, этот поцелуй вытягивает из него всю боль и недоверие, всю вшитую в грудь неудачу. Минхо отстранился совсем чуть-чуть, их лбы всё ещё соприкасались. — Я забрал всё твоё дерьмо. сказал он тихо. — Всё. Теперь это моё. — А если оно тебя тоже сломает? выдохнул Хан. Минхо улыбнулся и снова коснулся его губ. — Не сломает. Минхо тогда ошибался. Прошло пару месяцев, Хан всё ещё иногда вспоминал ту ночь на крыше. Он берёг этот поцелуй. Может, в тот момент Минхо действительно забрал все его проклятия а может, просто дал ему силы самому их победить. Однажды утром Хан проснулся раньше будильника и, не сдержавшись, набрал сообщение: «Минхо!! представляешь, родители разрешили нам быть вместе. Сказали, что устали воевать со мной и тобой. И нам можно встречаться, если мы так уж и сильно любим друг друга. Я даже сначала не поверил, но я так счастлив. А ещё… мои цветы ожили. Все. Я поливал их ночью, разговаривал с ними, и теперь они зелёные и цветут, прикинь? Я правда думаю, что теперь у меня всё будет хорошо.» Он нажал «отправить» и поймал себя на том, что улыбается, глядя на экран. Минхо ответил не сразу, но когда Хан увидел уведомление, сердце почему-то дрогнуло. «Хан, нам надо поговорить.» Пальцы задрожали. Хан перечитал раз десять, будто в этих словах можно было найти что-то другое. «О чём?» — почти сразу отправил он. Ответ пришёл быстро, но совсем не тот, который он ждал: «Ни о чём. Завтра придёшь ко мне ночевать?» «Слушаю. Что происходит?» — Хан написал ещё одно сообщение. Минхо видел «прочитано», но не отвечал. Через пару минут Хан получил ещё одно: «Просто приходи. Я тебя люблю. Ты же знаешь, да?» «Минхо. Ты меня пугаешь.» «Ты чего? Не надо. Просто приди. Я обещаю, всё нормально. Я просто хочу тебя рядом. Люблю тебя, понял? Всегда.» Хан сидел на краю кровати и смотрел в окно. На подоконнике, в маленьком горшке, распускались фиалки, те самые, что когда-то почти умерли. Он коснулся лепестков пальцами и набрал коротко: «И я тебя люблю, тогда хорошо. Завтра буду.» Внутри него всё перемешалось, радость, страх, предчувствие. Он знал, что Минхо всё ещё что-то недоговаривает. Но и знал, что если есть место, где он должен быть завтра — это рядом с ним. Потому что если кто-то и умеет забирать проклятия, то только Минхо. И если кто-то умеет их возвращать обратно — тоже он. Весь день Хан ходил на взводе. С одной стороны, сердце трепетало от завтрашней ночёвки у Минхо, от того, что они наконец-то могут быть вместе без вранья и оглядки на родителей. С другой — где-то внутри свербела тревога: что за «нам надо поговорить», почему Минхо не объяснил? Чтобы хоть как-то отвлечься, Хан решил купить кексики, те самые, которые любил Минхо. Маленькие, с клубничной начинкой и кремом сверху. Он хотел прийти к нему не с пустыми руками может, посидят на кухне, заварят чай, будут целоваться, как раньше. На улице стемнело быстро, фонари ещё не горели, а Хан в наушниках шагал через дорогу, не особо глядя по сторонам. Светофор мигнул красным — но улица казалась пустой, и Хан машинально решил перебежать. Он сделал пару шагов, и вдруг слева вылетели фары. Машина неслась прямо на него, слишком быстро для этого пустого переулка. Время на секунду растянулось, сердце ухнуло куда-то в живот. Хан успел резко отскочить, почти упал на асфальт, выронив телефон. Машина проехала мимо, едва не зацепив его боковым зеркалом и не затормозила. Наоборот, будто только прибавила скорость и скрылась за поворотом. Хан сидел на холодном тротуаре и дрожал. В горле пересохло, пальцы не слушались. Казалось, что водитель точно видел его — и точно хотел сбить. Мысли о кексах исчезли сразу же. Он поднялся, собрал телефон с асфальта и дрожащими руками набрал маме. Через двадцать минут он уже сидел на кухне у родителей, завернувшись в плед. Руки всё ещё тряслись. Мама гладила его по плечу, отец хмуро слушал, не перебивая. — Ты уверен, что это было не случайно? — спросил отец тихо. — Я… Я не знаю. — голос Хана сорвался. — Но он ехал прямо на меня! Я видел его глаза. Он меня видел! Мама схватилась за телефон. — Мы позвоним в полицию. Пусть посмотрят камеры. Это ненормально. Хан кивнул. Спустя пару часов в доме сидели двое полицейских молча что-то записывали в блокнот. — Мы запросим запись с камер на этом перекрёстке, сказал один из них. — Если это действительно попытка наезда, мы найдём этого водителя. Постарайтесь пока быть осторожнее. Хан только кивнул. Он всё ещё слышал в ушах визг шин, и всё больше понимал, что это был не просто случай. Наступил следующий день. С утра Хан почти не мог есть — нервничал, вспоминал визг тормозов, холодный асфальт под ладонями и ту пустую улицу, где его чуть не оставили лежать навсегда. Но самое страшное было не это. Самое страшное, что у него внутри росла какая-то липкая тревога, связанная не только с той машиной, но и с Минхо, с этим странным «нам надо поговорить», которое всё ещё висело в воздухе между ними. Ближе к обеду Хан собрался и пошёл к Минхо. Он шёл быстро, почти не чувствуя под ногами тротуара. Когда дошёл до знакомой двери, постоял пару секунд, прежде чем постучать. Дверь открыл Минхо, и как только Хан увидел его улыбку, сердце отпустило хоть на мгновение. Минхо выглядел почти как всегда — усталый, немного заспанный, но с той самой тёплой улыбкой, за которую Хан его и любил. — Хани, заходи — сказал Минхо и отступил в сторону. Хан прошёл в прихожую, снял обувь, аккуратно поставил кеды ровно у стены, потом стянул жакетик и повесил её на крючок. Пока минхо спрашивал как у него дела, краем глаза заметил родителей Минхо они были на кухне. Отец сидел за столом, опершись локтями о столешницу, в руках держал большую белую кружку, из которой тянулся терпкий запах крепкого чёрного кофе. Мама стояла у плиты, что-то жарила на сковороде, по кухне разносился запах лука и специй. Хан остановился, выпрямился и вежливо поклонился: — Здравствуйте. Отец только кивнул коротко, почти сухо, даже не поднёс кружку к губам. Мама бросила на него быстрый взгляд, что-то невнятно пробормотала и снова отвернулась к плите. Если бы Хан был внимательнее, он бы понял, что в этом доме ему не рады. Но он был слишком занят Минхо и своей собственной бурей внутри. Минхо дотронулся до его локтя и подтолкнул в сторону комнаты. Они зашли внутрь — дверь закрылась, отгородив их от тяжёлого родительского молчания. Минхо сел на кровать и потянул Хана за руку, усадил рядом. — Ну рассказывай, сказал он, смотря прямо в глаза. — Всё, что случилось. Хан выдохнул и начал говорить. Он рассказал всё, не скрывая подробностей: как шёл за кексиками, как перебегал на красный свет и как вдруг из пустоты вылетела машина. Сколько было в этом взгляде водителя холодном, точном. Как он слышал рев мотора совсем близко. Как потом сидел на тротуаре и не мог подняться. Как дрожали пальцы, когда он звонил маме. Он рассказал, как родители обнимали его дома, как приехали полицейские и обещали проверить камеры. Минхо слушал молча, ни разу не перебил. Лишь в какой-то момент сжал его ладонь так сильно, что Хан едва не поморщился от боли. Когда Хан замолчал, в комнате повисло тяжёлое, напряжённое молчание. Минхо медленно выдохнул так, будто только что вспомнил, как дышать. — Чёрт, Хан. Голос сорвался на хриплый шёпот. — Блять. Ты ведь целый? Тебя нигде не задело? Никаких шрамов? Хан покачал головой. — Нет, все хорошо. Конечно повредил колено, но мама там намазала крема и пластырем заклеила. Конечно испугался. Сильно очень. Минхо посмотрел куда-то в пол, потом снова поднял глаза и погладил его пальцами по щеке. — Я в шоке. Правда. Ты даже не представляешь… Чёрт. Надеюсь, это всё быстро закончится. Пусть найдут этого урода, ладно? Всё скоро пройдёт, слышишь? Он снова взял его ладонь в свои руки и сжал крепче, будто боялся, что Хан может исчезнуть прямо сейчас. — Я с тобой. Всё будет хорошо. Обещаю. Они ещё сидели рядышком, когда вдруг из кухни послышался голос матери Минхо — тихий, но холодный, как лезвие ножа: — Минхо, подойди сюда на минуту. Минхо тихо выдохнул и посмотрел на Хана — взгляд у него был усталый, но тёплый. Он вдруг медленно наклонился и коснулся губ Хана — поцелуй вышел коротким, но в нём было всё: «я с тобой», «не бойся», «подожди меня». — Я сейчас, ладно? — сказал он шёпотом и провёл пальцами по его щеке. Хан кивнул, не отвечая вслух, и остался сидеть на краю кровати. Слышал, как скрипнула дверь, как шаги Минхо ушли в коридор. Он сначала просто сидел молча, глядя в пол, потом услышал приглушённые голоса. Сначала не хотел подслушивать, правда. Но слова сами пролезли в комнату, будто стены были сделаны из бумаги. — Зачем он опять сюда пришёл? это был голос матери. Резкий, раздражённый. — Мам, мы же договорились… — Минхо пытался говорить спокойно, но в его голосе слышалось напряжение. — Мы договорились, что ты закончишь это всё. Он не должен тут сидеть, Минхо! Ты всё усложняешь. Тебе что, мало проблем? — Это моё дело, — Минхо сказал тише. Отец вздохнул так тяжело, что даже Хан услышал, как заскрипел стул. — Он приносит тебе одни неприятности. Ты посмотри на себя. Ты думаешь, это любовь? Это обуза, Минхо. Ты должен наконец выбрать нормальную жизнь. — Хватит! — голос Минхо дрогнул, но он всё ещё старался быть тихим. — Он хороший. Он… он мой. Я разберусь. — Разберёшься? голос матери стал ещё холоднее. — Когда? Когда будет поздно? Ты хоть знаешь, что говорят люди? Нам и так стыдно за тебя… — Всё, хватит! Минхо почти прошипел. — Я всё равно вернусь к нему. И я буду встречаться с ним, Хватит. Снова повторил Минхо У Хана внутри всё сжалось. Он сидел на краю кровати, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Ему стало так неловко, будто кто-то вытащил наружу все его самые уязвимые мысли. Он пытался дышать тихо, но грудь всё равно сдавило так сильно, что на глаза навернулись слёзы. Он моргнул быстро, раз, второй но всё равно почувствовал, как горячая влага обжигает ресницы. Он услышал, как в коридоре хлопнула дверь кухни шаги Минхо снова приближались. Хан быстро стёр мокрый след с подступившей слезы рукавом. Ему ужасно не хотелось, чтобы Минхо увидел его таким ненужным, лишним, чужим в этом доме, который его не принимал. Минхо вернулся в комнату почти сразу, как только захлопнулась дверь кухни. Он сел рядом с Ханом на кровать — тихо, осторожно, будто боялся спугнуть. — Эй, — позвал он тихо, коснувшись его плеча. — Ты чего? Всё нормально? Хан быстро отвернулся, но всё равно не успел спрятать предательский блеск в глазах. Он сглотнул, вырвался из-под его ладони и резко встал. — Мне надо идти. — Голос дрогнул, но он заставил себя сказать это ровно. — Правда. Лучше так. Минхо тоже поднялся, схватил его за руку: — Останься. Пожалуйста. Хан, ну ты чего? Не слушай их. Не слушай! Но Хан только покачал головой, не глядя ему в глаза: — Минхо, правда. Мне лучше уйти. Я не хочу быть для тебя проблемой. Я… Я тебе напишу, ладно? Он отвернулся и вышел в коридор. Там, возле кухни, снова столкнулся взглядом с родителями Минхо. Мать стояла с вытертыми руками, отец так и сидел с кофе — они оба посмотрели на него почти одинаково: натянуто, ровно, холодно. — Спасибо за чай, сказал Хан тихо, кивнув им. Мама выдавила на губах что-то похожее на улыбку, тонкую, вымученную, почти издевательскую. Отец только кивнул, даже не глядя прямо в глаза. Минхо стоял чуть позади, и Хан вдруг заметил, каким стал его взгляд — тёмным, колючим. Он смотрел на родителей так, будто сдерживал что-то очень злое внутри, что-то, что рвалось наружу. Хан быстро надел обувь, стянул куртку с вешалки, застегнул молнию дрожащими пальцами. Минхо шагнул ближе, остановился перед ним — близко, так что Хан снова почувствовал его запах, родной и спокойный. — Хан… тихо сказал Минхо. — Не уходи вот так. Пожалуйста. Хан ничего не ответил, только наклонился и коснулся его губ. Поцелуй был коротким, как точка в конце письма. — Пока, Минхо, выдохнул он и шагнул к двери. Минхо смотрел ему вслед, и этот взгляд обжигал сильнее, чем весь холод родителей. Дверь хлопнула, и Хан вышел в вечерний воздух, не оборачиваясь. Когда Хан вернулся домой, на улице уже сгущались первые сумерки. Он поднялся на свой этаж медленно, как будто каждая ступень отбирала у него силы. У двери постоял пару секунд, прислонился лбом к холодному металлу, а потом всё-таки вставил ключ и повернул его с мягким щелчком. Квартира встретила его привычной теплотой. Он снял жакетик и аккуратно повесил его на крючок в прихожей. Пальцы зацепились за воротник, и Хан вдруг подумал, как сильно он пахнет Минхо, запах вишневых сигарет, и карамельные духи и чего-то ещё родного, от чего хотелось и плакать, и смеяться. Из кухни выглянула мама. На лице, лёгкое удивление, в глазах — тёплая забота. — Милый? А ты чего так рано? Ты же говорил, что останешься у Минхо. Всё в порядке? Хан выдавил из себя слабую улыбку, пытаясь, чтобы голос звучал ровно: — Всё хорошо, мама. Просто… дела появились. Надо было домой. Отец выглянул из-за её плеча, кивнул коротко — вопросов задавать не стал. — На плите еда, разогрей себе, ладно? сказала мама, снова исчезая на кухне. Хан кивнул и пошёл туда. В кастрюле стоял суп, на тарелке — пара котлет и картошка. Всё домашнее, тёплое, пахло так, что в животе предательски заурчало. Он молча разложил еду по тарелке, налил себе воды и ушёл с подносом в свою комнату. Сел у окна, положил телефон рядом и начал есть маленькими кусочками. Горло всё ещё было тугим от невысказанного, но горячая еда чуть успокаивала. Он как раз доел половину, когда экран телефона мигнул. Сообщение от Минхо: «Ты как? Ты до дома нормально добрался?» «Я скучаю. Очень.» Хан уставился на экран. Большие пальцы автоматически потянулись к клавиатуре, но замерли. Он положил телефон обратно на подоконник и доел картошку, жуя медленно, без вкуса. Мысли путались: «Надо ли отвечать? Может, пусть подождёт? Я же сам ушёл… Это моя вина…» Он встал, поставил тарелку на стол, сел обратно на кровать, уткнулся лбом в колени. Сердце ныло где-то в груди, будто кто-то оставил в нём царапину. Телефон мигнул снова. Ещё одно сообщение от Минхо: «Прости за них. За всё, что они тебе сказали. Я правда не знал, что так будет. Не слушай их, Хан. Я не собираюсь с тобой расставаться. Я тебя люблю. Родители не помеха, слышишь? Не помеха.» Хан выдохнул. Провёл ладонью по лицу, чувствуя, что глаза опять стали влажными. Он взял телефон, подержал его в руках, прокрутил в голове слова Минхо и всё-таки написал: «Я дома. Всё хорошо. Кушаю. Спасибо, что написал.» Минхо ответил почти сразу: «Я правда скучаю. Ты мне нужен. Я тебя люблю, Хан. Безумно. Ты слышишь? Мне плевать, что они думают.» Сердце Хана сжалось и расправилось одновременно. Он улыбнулся, вытер уголок глаза и набрал дрожащими пальцами: «Я тебя тоже люблю, Минхо. Очень.» Он положил телефон на колени и снова посмотрел на пустую тарелку. Где-то в глубине души теплилось странное чувство будто всё ещё впереди. Пусть родители злые, пусть машина на пустой улице, пусть страх и недосказанность — всё равно он знал, что есть одно место, где он не останется один. Это место Минхо. Прошло недели четыре или пять. За это время всё, казалось, наконец-то наладилось. Хан и Минхо почти каждый день были вместе — учились, гуляли по вечерам, сидели в любимой кафешке, куда иногда тихо пробирались через чёрный вход, чтобы никто не видел. Иногда Хан ночевал у Минхо, иногда Минхо оставался у него дома — они медленно строили своё маленькое пространство, в котором не было места родительским крикам, страхам и недосказанным угрозам. Всё плохое казалось чем-то далёким — Хан даже перестал вздрагивать на шум машин за спиной. В этот день они сидели у Хана дома. В комнате было тепло, свет падал из окна мягкими полосами на серое одеяло. Хан лежал, положив голову на колени Минхо, а тот медленно водил пальцами по его волосам, иногда перебирая пряди, словно что-то считывая с них — самое сокровенное, что не скажешь словами. — А помнишь, — Хан улыбнулся, глядя куда-то в потолок, Когда мы были в 9 классе мы гуляли возле моря, и пили милкшейки, а потом ты упал и был весь в песке и милкшейке. Минхо усмехнулся и чуть склонился ниже, чтобы поцеловать его в лоб. — Помню. Я был весь липким, а ты смеялся. Хан тихо рассмеялся и закрыл глаза, в этой тишине всё было правильно. Мир мог не существовать, если у него есть Минхо и эти руки в его волосах. Вдруг в кармане Минхо завибрировал телефон. Он машинально вытащил его и глянул на экран, звонок от матери. Минхо ещё хотел не брать, но Хан кивнул: — Ответь. Вдруг что-то важное. Минхо нажал на зелёную трубку. И сразу голос матери, сорванный криком, рыдающий и дрожащий так, что слова путались: — Минхо! Минхо, ты слышишь? Его арестовали! Папу! Твоего отца! Минхо замер. Глаза распахнулись так, что Хан тут же сел, приподнялся, пытаясь заглянуть ему в лицо. — В смысле? Минхо вскочил с кровати, телефон чуть не выпал из руки. — Мама! Что значит арестовали?! За что?! Где ты?! — Я в участке, они будут допрашивать меня и тебя… Минхо, господи, что нам делать?! — в трубке снова раздался всхлип. Хан смотрел на него сдавленно не понимая, что происходит, но уже чувствуя, как внутри всё холодеет. Минхо опустил телефон и прошёлся по комнате взад-вперёд. — Нет. Нет. Нет… Он повторял тихо, словно заклинание, и тут в коридоре послышались шаги. Дверь распахнулась на пороге стояла мама Хана. Она выглядела встревоженной, пальцы сжаты в кулак. — Хан… милый, тебе надо собраться. — Она посмотрела сначала на Хана, потом на Минхо. — Они нашли этого человека. Нужно поговорить. Нужно… всё выяснить. Хан резко повернулся к Минхо — и тут в его глазах мелькнуло что-то, что заставило сердце оборваться. Минхо замотал головой, как ребёнок, которого собираются оторвать от единственного, что у него есть. — Нет. Нет! сказал он тихо, но так твёрдо, что у Хана заколотилось сердце. Минхо выхватил свой телефон с кровати, рывком схватил с вешалки старую толстовку и натянул её на плечи прямо на футболку. Он почти вылетел в коридор, скидывая домашние тапки и на ходу впихивая ноги в кроссовки. — Минхо! окликнула мама Хана, подойдя ближе. — Ты куда собрался?! Подожди! Что случилось?! Минхо повернулся к ней на секунду взгляд был резкий, острый, полон какой-то новой злости. — Я не дам его забрать. Он глянул на Хана. Хан стоял посреди прихожей, и всё внутри него кричало, что сейчас всё расколется пополам. Мама снова шагнула к нему, положила руки на плечи: — Хан, бери куртку. Мы едем. Немедленно. Собирайся. Минхо стоял у двери, тяжело дышал — будто если сейчас её не откроет, то просто задохнётся. А Хан чувствовал, как в нём дрожит всё — от кончиков пальцев до сердца, которое всё ещё верило, что где-то там, в этом беспорядке, они найдут друг друга.Машина мчалась по пустым ночным улицам Хан сидел на заднем сиденье, сжав ремень в кулаке так сильно, что пальцы побелели. Рядом мама, отец за рулём молчал, взгляд цеплялся за каждый светофор, за каждый поворот. Салон был натянутый, воздух тяжёлый, как перед грозой. Хан смотрел в боковое окно — отражение урывками выхватывало его лицо. Оно казалось чужим, бледным и уставшим. Где-то в груди всё сжималось в твёрдый, колючий комок: он не мог избавиться от ощущения, что всё это происходит не с ним — что он просто спит и видит дурной сон. Они доехали до участка быстро — тормоза взвизгнули у крыльца. Хан выскочил первым, мама сразу за ним, отец тихо сказал что-то, но Хан не расслышал — сердце грохотало слишком громко. Внутри пахло холодным кафельным полом, старым кофе и бумажной пылью. Полицейский проводил их в комнату с большим стеклом — за ним сидел отец Минхо. Он выглядел измученным, в мятой рубашке, руки сцеплены перед собой. Лицо было тяжёлое, упрямое — и что-то в его взгляде вдруг ударило Хану в грудь, так сильно, что в ушах зашумело. Сердце запрыгало быстрее, словно поняло что-то раньше, чем он успел это осознать. Полицейский говорил что-то: — Мы проверили записи. Автомобиль, который чуть не сбил вас, зарегистрирован на вашего отца, Минхо. Нам нужно установить детали. Минхо стоял рядом с матерью. Мать Минхо выглядела так, словно внутри у неё всё разом выгорело: глаза красные, в уголках рта горькие складки. Она повернулась к сыну — и голос её был резким, злым, обнажённым: — Что мы сделали тебе, а? Ты маленький неблагодарный засранец! Мы растили тебя, дали тебе всё! А ты… Ты притащил этого мальчишку — и смотри, до чего ты нас довёл! Ты разрушаешь всё своими руками! Минхо не ответил — губы сжались в тонкую линию. Он не отводил взгляда от отца за стеклом. Мама Хана резко шагнула к женщине, встав между ними, глядя холодно и твёрдо: — Следите за языком, понятно? Вы хоть понимаете, что вы говорите при ребёнке? — Ребёнке?! всхлипнула мать Минхо и закрыла лицо ладонями. Полицейский повернулся к Хану: — Нам нужно ещё несколько слов. Пойдёмте. Хан кивнул губы дрогнули, но голос не вышел. Он ещё раз посмотрел на Минхо и в этом взгляде было всё: я скоро. Минхо чуть кивнул только глазами дал понять, что понял. Хан ушёл за полицейским гулкие шаги по коридору отдавались в висках. За дверью была пустая комната, стол, стул. Несколько вопросов: что он видел, как выглядела машина, что запомнил. Хан отвечал тихо, почти шёпотом. В какой-то момент он понял, что руки дрожат так сильно, что ногти впиваются в ладони. Прошло минут сорок. Когда он вернулся в холл участка, он увидел: Минхо сидит на скамейке, склонившись вперёд. Рядом — его мать, тихо всхлипывает в телефон. Минхо заметил Хана — сразу вскочил. — Что происходит? — голос у него был сорванный, дрожащий от бессилия. — Скажи мне. Скажи мне, что всё это неправда! Хан медленно подошёл, взглядом уперся в пол. Сердце всё ещё колотилось, но внутри было глухо, как под водой. — Может быть… сказал он тихо, глядя прямо в глаза Минхо. — Может быть, тот, кто тогда чуть не сбил меня… это был твой отец. Минхо выронил руки, будто что-то тяжёлое упало внутри него. Он шагнул ближе, схватил Хана за ладони, прижал их к своим губам горячее дыхание обожгло кожу. Он хотел поцеловать его, но Хан выдернул руки шагнул назад. — Прости. Мне нужно… сказал Хан, но договорить не смог. Он развернулся, шагнул к комнате за стеклом и увидел его: отца Минхо, такого же усталого, чужого, но вдруг до ужаса родного. Что-то внутри Хана рванулось. Он побежал — прямо через коридор, минуя растерянный взгляд Минхо, расталкивая полицейских у дверей. Он влетел в комнату и просто кинулся к отцу обнял его так крепко, как будто хотел склеить все разбитые куски сразу. Горло сжалось, глаза запеклись от подступивших слёз. Он ничего не говорил — просто держался за него, за то, что ещё можно было удержать в этом треснувшем мире. Минхо остался за стеклом, он смотрел на них так, будто сердце его разрывалось в тишине, где не было слов, только глухое «нет, нет, нет» на губах. Оказалось, что всё это время правда была чуть проще и чуть страшнее, чем все думали. Когда полицейские привели отца Минхо в кабинет, выяснилось, что в ту ночь на пустой дороге он действительно ехал той самой машиной — но это был не умысел, не попытка сбить. Он просто не заметил Хана — темнота, дождь, слепящий свет фар встречной машины. Он тогда даже не понял, что случилось — подумал, что парень просто успел отскочить, а испугаться не успел. Он испугался сам — но не признался никому. Хану всё это рассказали полицейские — и он стоял в коридоре, слушая, как гулко бьётся сердце: «Значит, всё это время я зря думал, что кто-то хотел меня убить?..» Страх, который так долго грыз его изнутри, вдруг растаял, оставив только пустоту и усталость. Минхо услышал всё это тоже — стоял у стены, слушая, как отец, опустив голову, хрипло говорил: — Я не хотел. Я правда не видел. Это всё… случайность. И вдруг Минхо просто шагнул к Хану — не спрашивая разрешения, не думая, кто что скажет. Он подошёл, крепко обнял его за плечи, прижал к себе так сильно, что Хан почувствовал его сердце — оно билось так же быстро, как и у него самого. Минхо отстранился лишь на секунду, чтобы посмотреть Хану в глаза — близко, так что дыхание путалось между их губами. Он взял его лицо в ладони — тёплые пальцы на холодных щеках. — Послушай меня, — сказал он тихо, хрипло, так, что голос чуть дрожал. — Забери свою жалобу. Пожалуйста. Это всё была ошибка. Мы не будем дальше это копать. Давай просто оставим это в прошлом, ладно? Хан кивнул — медленно, но уверенно. Ему не нужно было ничего говорить вслух. Он понял всё по глазам Минхо: страх, вину, любовь и эту усталую надежду хоть на минуту выдохнуть без крика. Минхо обернулся к своей матери. Она стояла в стороне глаза красные, губы крепко сжаты. Минхо заговорил спокойно, но твёрдо: — Мама. Скажи им, что мы забираем жалобу. Мама Минхо кивнула, вытерла глаза ладонью и тихо ответила: — Хорошо. Но знай, Минхо… она посмотрела на Хана, и голос стал чуть холоднее. — Больше Хан не будет ночевать у тебя, только если ты. Достаточно. Минхо кивнул. Его пальцы всё ещё держали Хана за лицо, и он тихо выдохнул: — Ладно. Не важно. Главное — ты со мной. — Я с тобой, ответил Хан так тихо, что слышал только он один. Через несколько минут все вышли из участка. Ночной воздух был свежим и странно пустым — казалось, что за эти часы внутри всех что-то выгорело дотла. Родители Хана кивнули Минхо на прощание — не злыми, просто усталыми. Мать Минхо стояла рядом с мужем, который молча смотрел в землю, словно пытался в ней провалиться, лишь бы не встречаться больше с сыном взглядом. Все разошлись по машинам — Хан и его родители в одну, Минхо с родителями — в другую. Перед тем как сесть, Минхо ещё раз повернулся к Хану через пару шагов. Их взгляды встретились — и этого было достаточно. Машины разъехались в разные стороны по пустому ночному городу но Хан чувствовал ладони Минхо на своих щеках ещё долго, даже когда за окном проплывали редкие фонари. Прошло недели четыре после той ночи в участке. Жизнь постепенно вернулась к какой-то шаткой, но всё-таки жизни. Минхо и Хан почти не расставались — они снова сидели на крыше старой многоэтажки, вместе ходили по магазинам, обсуждали глупости по ночам и смеялись над тем, что ещё недавно казалось концом всего. Родители Минхо, конечно, не пускали Хана к себе ночевать — но в какой-то момент, после долгих уговоров, тяжёлых разговоров и обещаний «всё будет тихо», мать Минхо всё-таки сдалась. — Хорошо, только на одну ночь. И чтоб тихо. — сказала она устало, глядя сквозь них обоих. Так Хан снова оказался у Минхо дома — поздно вечером, когда город был весь в жёлтых огнях. Они сидели у Минхо в комнате, смотрели какой-то старый фильм на ноутбуке, но больше смеялись и шептались о своём. Когда глаза слипались, Минхо лёг первым, а Хан устроился у него под боком, спрятав нос в его шее. — Спи, дурак, — сказал Минхо шёпотом и провёл рукой по его волосам. — Ты первый спи, — пробормотал Хан, но заснул раньше. Утро встретило их тусклым светом и запахом еды с кухни. Мать Минхо приготовила что-то простое — суп, тёплый хлеб, чай. Они сидели за столом рядом, всё ещё не до конца проснувшиеся, но такие спокойные, будто у них не было позади месяцев тревоги. Хан опустил голову на плечо Минхо, шепнул: — Знаешь, я бы так каждый день… — Знаю. — Минхо тихо улыбнулся и поцеловал его в висок. Они ели медленно — суп был горячий, наваристый, пах зеленью и чем-то домашним. Мама Минхо молча сидела напротив, будто всё ещё не верила, что впустила Хана в этот дом снова. Но Хану вдруг стало не по себе. Сначала легко закружилась голова, он подумал — «Просто не выспался». Потом суп вдруг стал казаться горьким, как будто в нём что-то не так. Он поставил ложку, попытался сделать глоток чая — но кружка дрогнула в руках. — Минхо… — сказал он тихо. — Мне что-то… не так. Минхо сразу выпрямился, обнял его за плечи: — Что? Что с тобой? Эй, Хан! Хан успел дойти до ванной — и всё внутри рванулось. Руки дрожали, дыхание сбивалось, в висках стучало так сильно, что мир расплывался пятнами. Мама Минхо вскочила, выронила полотенце, что-то кричала Минхо, но тот только держал Хана, шепча ему в волосы: — Дыши. Дыши. Я с тобой. Всё нормально. Сейчас… Всё будет нормально… Скорая приехала быстро. Белый коридор, запах антисептика Хан не успел понять, как оказался под капельницей. Врачи говорили что-то про отравление. Про суп. Про странную горечь в анализах. — Это яд, — сказал кто-то из врачей за дверью. — Но почему вы не отравились тоже? Вы ведь ели один суп? Минхо стоял у дверей палаты, сжав кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Он смотрел на Хана, который лежал под одеялом — бледный, но дышащий. Живой. Мать Минхо сидела рядом с кроватью — белая как стена, тихо повторяла: — Я не знаю, я не знаю… Я ведь готовила как обычно… Минхо только смотрел. Вспоминал их утренний поцелуй, короткий, между глотками горячего чая. Он вдруг вспомнил всё: крыша, первая ночь, когда Хан сказал про проклятие… «Я забрал все твое дерьмо» Он провёл пальцами по губам, будто пытался стереть остаток той странной тяжести, что сейчас гудела где-то под кожей. Хан спал спокойно впервые за много дней. А всё, что должно было упасть на него, почему-то снова упало на Минхо. И он вдруг понял: может, он и правда забирает все проклятия Хана. Даже такие. Даже яд.