Протяни мне руку

      Калеб злится. На себя, на подчинённых, на тех, кому вынужден подчиняться уже он, и — впервые за год — на неё. Почему она просто не может послушаться его и остаться в безопасности, пока он избавляется от тех, кто хочет причинить ей боль? Но в глубине души он понимает: если бы Эрин и правда послушно осталась бы в его квартире, то это была бы уже не она, и поэтому всё, что ему остаётся, — это применять всё более жёсткие методы для её защиты. Он старается не думать о том, как отразится на их отношениях её вынужденное заключение; сейчас все его мысли занимает мирно спящая на его руках девушка. Это дарит ему слабую надежду, что Эрин всё так же подсознательно доверяет ему и не видит в нём угрозы.       Ей не место в штаб-квартире флота, и он приносит её в свою квартиру, как только появляется возможность. Здесь её не будут тревожить чужие взгляды, и Калеб сам себе неожиданно признаётся, что дело не только в её комфорте — он просто не хочет, чтобы на неё смотрел кто-то другой, кроме него. В его квартире уютнее, чем в медицинском отсеке, а о надёжных замках он уже позаботился. Тогда он её недооценил — его девочка многому научилась во время его вынужденного отсутствия, — теперь же он таких глупых ошибок не допустит.       Он осторожно кладёт её на кровать с чистым постельным бельём, и думает, как бы обработать рану на её ноге так, чтобы её не разбудить, но Эрин вдруг распахивает глаза. Она приподымается на локтях и садится на край постели, а её взгляд фокусируется на его лице. Он ждёт вспышку гнева, поток оскорблений, попытку убежать — и готов вытерпеть всё, лишь бы он смог позаботиться о ней. Но Эрин молчит, и только вглядывается в его лицо — неужели надеется увидеть раскаяние? Наивно, он давно уже вытравил из себя это глупое чувство.       Калеб опускается перед ней на колено и открывает заранее подготовленный медицинский набор.       — Скажи, — его взгляд медленно скользит по изгибам её тела снизу вверх, — почему ты не можешь просто послушаться меня и остаться в безопасности?       — Потому что ты как раз не оставляешь меня в безопасности, — говорит она равнодушно, — утаивать важную информацию, касающуюся меня — это всё равно, что связывать мне руки. Ты только делаешь всё хуже.       — Если тебе не связать руки, то ты поранишься, — говорит Калеб и смотрит прямо ей в глаза. В полумраке комнаты они кажутся ему почти чёрными.       Эрин неожиданно наклоняется к нему и, не разрывая зрительного контакта, отвечает:       — Знаешь, кто точно никогда не поранится? — она делает паузу. — Мертвец.       Она отворачивается от него, и Калеб раздражённо выдыхает. Ну, почему она такая упрямая, непослушная, лезущая на рожон и такая… любимая.       Он обхватывает ладонью её пострадавшую ногу, не отказывая себе в удовольствии перед этим пройтись кончиками пальцев по её гладкой коже. Эрин вздрагивает, пытается отстранится, и Калеб не раздумывая применяет на ней свой Эвол.       — Теперь используешь свой Эвол, чтобы удержать, — с горькой усмешкой говорит она, — знаешь ведь, как я это ненавижу, и всё равно поступаешь так со мной.       Калеб и правда знает, но ничего не говорит — сейчас его больше всего заботит её здоровье, поэтому он сосредотачивается на ране. Эрин тоже молчит и больше не двигается, а он с мрачным удовлетворением думает, какой же послушной она становится под силой его Эвола. И тут же, словно устыдившись этих мыслей, отпускает её.       — Если не случится нового заражения, то через три дня всё заживёт; а это, — он достаёт из кармана отслеживающий браслет и демонстрирует его Эрин, — чтобы одна глупая малышка всё не испортила и не сделала себе только хуже.       — Убери это, — с отвращением говорит она, но Калеб лишь усмехается, медленно и нежно проводит подушечкой большого пальца по её запястью, а затем закрепляет на нём браслет.       — Ты сумасшедший, — роняет она два слова, и он чувствует, как жгучий гнев разливается в его груди.       Калеб обнимает своими руками её ноги — сейчас ему особенно важно чувствовать её самому, сжимать её в своих руках — достаточно осторожно, конечно, чтобы рана снова не открылась. Он смотрит прямо ей в глаза, и видит в них осуждение: да, он виновен, его методы жестоки, и он заслуживает каждый её упрёк, но как же объяснить ей, что на самом деле всё, что он делает — это не просто так, иначе он просто не может — уже не может.       — Да, я сумасшедший, и я сошёл с ума просто потому, что не мог не сойти. Каждый день там, в том проклятом месте без тебя — всё равно, что пытка; всё, что давало мне сил цепляться за жизнь и двигаться дальше — это знание, что ты в порядке. Что я обязательно вернусь к тебе, потому что иначе просто не может быть, это непреложный закон, который выше всех других законов и инструкций, — он чеканит слова, едва сдерживая ярость.       Калеб делает небольшую паузу и заканчивает:       — Знаешь, насколько удушающе было то существование без тебя? Я не могу потерять тебя сейчас, когда мы только-только встретились снова. Поэтому дай мне три дня. Просто три дня — и всё закончится.       Эрин молчит, долго молчит, смотрит на него испытующе, а затем вдруг нежно обнимает руками его за шею и сбивчиво шепчет:       — Если бы я могла, Калеб, я бы забрала всю твою боль, все твои страдания и все твои печали себе.       Калеб дёргает щекой, пытается ответить, но она прижимается своим лбом к его и шепчет прямо ему в губы:       — Если бы я могла, я бы вернулась в прошлое и не дала бы тебе зайти в дом. Увела бы за руку, накричала бы, чтобы ты в гневе ушёл куда угодно, только не открыл бы эту чёртову дверь. Как же я её ненавижу: мне каждую ночь снится, как она закрывается за тобой, а я ничего не могу сделать, я беспомощна, я могу только смотреть, смотреть, как наш дом взрывается, как он горит, а ты там, внутри.       Гнев в его груди утихает, и Калеб пытается ласково провести ладонью по её щеке, но Эрин дёргается и неожиданно сильно вцепляется пальцами в его плечи.       — Если бы я могла, я бы умерла там вместо тебя, — продолжает она, — только бы ты жил и летал.       — Не смей так говорить, — жёстко говорит Калеб, но она его не слышит.       — Ты сказал, что всегда будешь на моей стороне, но ты не знаешь, что я пообещала тебе то же самое, но так и не решилась сказать это вслух, — лихорадочно шепчет Эрин, и её пальцы впиваются в его плечи всё сильнее, до дрожи.       Его глаза слегка расширяются от удивления, и он шепчет ей в ответ:       — Эрин…       Она злобно вскрикивает:       — Молчи! — и продолжает снова ядовитым шёпотом, — ты говоришь, что защитишь меня, говоришь, что справишься со всем, а мне просто нужно сидеть и ждать, пока ты где-то там далеко сражаешься. Ты не хочешь довериться мне, не хочешь разделить свою ношу со мной, думаешь, что сможешь всё, сможешь сам, в одиночку.       Она делает судорожный вздох, и с её губ срывается фраза, как приговор ему:       — А я уже один раз тебя похоронила.       Калебу кажется, что у него остановилось сердце. Он знал, что она жива и в порядке. А она знала, что он мёртв.       — Я жив, и я вернулся, — тихо говорит он на выдохе.       — Я видела, как твой гроб опускают в яму, я бросала землю, я видела, как его закапывают, я приходила с цветами к твоей могильной плите, — она там, на кладбище, твоя плита, венчает твою могилу, ты знаешь? — её голос дрожит.       — Пожалуйста, Эрин, — Калеб берёт её ладонь, осторожно прикладывает к своей щеке и прикрывает глаза, — я живой, и я здесь, чувствуешь? Я не умру, Эрин, я всегда буду возвращаться к тебе, обещаю.       Она отпускает его плечи, наклоняется и шепчет ему прямо в ухо:       — Я тебе не верю, — её тёплое дыхание щекочет кожу, — потому что ты не веришь мне. А теперь делай, что хочешь.       Она резко отталкивается от него, но он быстрее — его рука обхватывает её за талию и не даёт отстраниться. Он обнимает её второй рукой за плечи и притягивает к себе, несмотря на все её слабые попытки вырваться. Она затихает в его объятьях — только судорожно дышит, и её руки несмело обнимают его в ответ, а он чувствует, как на его форму капают горячие капли.       — Прости, Эрин, прости, — шепчет он ей в шею, — я обязательно вернусь к тебе, обещаю, я верю тебе, и ты, пожалуйста, поверь в меня.       Она молчит, и только её слёзы продолжают капать. Он шепчет ей ласковые глупости, сжимает её крепко, но не слишком сильно, чтобы она могла дышать, — только бы показать, что он рядом, он — живой, и она больше не одна. «Чувствуешь, как бьётся моё сердце, Эрин? У мертвецов оно молчит», — шепчет он. Когда её дыхание выравнивается, он осторожно укладывает её на кровать. Она сразу же отворачивается от него, сгибает ноги в коленях и прижимает их к груди, а затем укрывается одеялом почти с головой — её детская привычка прятаться от неприятных вещей. Калеб хмыкает — что-то навсегда останется неизменным. Он выходит из комнаты и приносит ей стакан воды и пачку бумажных платочков. Она продолжает молчать, и он слышит только её размеренное дыхание — неужели уснула?       — Уходи, — наконец глухо звучит из-под одеяла.       — Я принёс тебе воды и платочки, — ласково говорит он.       Эрин не отвечает, и Калеб борется с соблазном снова прикоснуться к ней. Ему необходимо как воздух знать, что она жива, что она не фантом и не плод его больного воображения; и всё же он сдерживается. Не стоит всё делать ещё хуже, чем есть сейчас.       Калеб прикрывает глаза и сжимает пальцы механической руки в кулак. Нужно просто немного подождать, — и она поймёт, обязательно поймёт, почему он поступает именно так. У неё доброе и чуткое сердце.       А пока ему нужно завершить его работу.