Светотень

Жесткие струи горячей воды ударялись об уязвимо подставленную им кожу. Обжигающим дождем они проливались на длинные черные волосы — мокрые пряди лепились ко лбу и щекам, обрамляя усталое лицо. Струи вонзались в поникшие плечи, ручейками стекали вниз по бицепсам и напряженной груди, терялись среди тугих вен, выступавших под бледной кожей предплечий. Кровь, разливавшаяся в хитросплетениях этих вен, неумолимо остывала вопреки всем усилиям искусственного горячего дождя, пока прозрачная вода окрашивалась алым, слизывая багровые пятна с его ладоней. Заторможенно и медленно — Манджиро приподнял руки, развернул их ладонями кверху. Смотрел, как собираются розоватые лужицы в ложбинке между линиями жизни и судьбы. Эти линии, прорезанные на его коже — будто издевательская насмешка. Линия жизни… Разве можно было назвать то существование, которое он вел — жизнью? А в судьбу Манджиро уже давно не верил. Но это не мешало ему хладнокровно отбирать их у других людей — и жизни, и судьбы. Именно этим он занимался и сегодня, немногим более часа назад. Он лично расстрелял трех крыс, сливавших информацию о Томане враждебному клану якудза, пока те испуганно дрожали на коленях перед ним, моля о пощаде и милосердии. Милосердие. Забавное слово. Когда-то оно не казалось Манджиро таким бессмысленным. Когда-то очень давно — когда рядом с ним еще были люди, напоминавшие ему об истинном значении и важности этого слова. Люди же, окружавшие его теперь, помогли вырезать, выжечь само понятие милосердия отовсюду — и из его лексикона, и из его сердца. Манджиро не считал, сколько жизней успел отнять за прошедшие годы. Число было большим — он знал это. Иногда он пытался воскресить в памяти самый первый раз, когда забрал чужую жизнь. И не мог — не получалось даже вспомнить лица того несчастного. Зато Манджиро хорошо помнил другое: когда он впервые убил, то ничего не почувствовал. Помнил, как он подумал тогда: выходит, все трудности можно решить убийством. Это ведь правильно: убирать то, что мешает? Спуская курок там, на удаленном складе под Токио, Манджиро отчетливо ощущал на себе пристальный взгляд Изаны. Курокава не участвовал в казни — просто стоял в стороне и молча наблюдал за ним, смотрел, как равнодушно и методично он выпускал пули в головы трясущихся от ужаса смертников. Обычно подобного рода казнями занимались каратели Томана — молчаливые, безликие люди с ладонями, затянутыми черной кожей, глазами, затянутыми черной пустотой, и душами, затянутыми черной скверной. Но в этот раз Манджиро настоял на том, что казнит предателей лично. Кисаки охрип, пытаясь убедить его отказаться от этого решения, потому что если казнь каких-то третьесортных крыс проведет лично глава Томана, якудза решат, будто он сам выполняет всю черновую работу в своей организации. Или, что еще хуже, лично заинтересован в официальном объявлении войны клану. А имея дело с этим врагом, крайне важно было поддерживать репутацию группировки и соблюдать правила, которые так чтили якудза. Манджиро выслушивал его монотонный треп со скучающим, отрешенным выражением лица, отчего Кисаки решил, что босс вновь некстати провалился в одну из глубоких ям, которыми в последнее время было изрыто его сознание. И Манджиро не стал его разубеждать. Пускай лучше Кисаки считает его безумным, чем поймет, что был прав. Потому что Манджиро действительно имел личный интерес в том, чтобы послать это кровавое предупреждение клану Мори-кай. Потому что Манджиро желал лично убедиться, что болтливые крысы, которые узнали слишком много — не попытаются купить у его же людей помилование, продав им опасную информацию. Информацию, о которой не должен был узнать никто в Томане. И, тем более, в клане Мори-кай. Изана поехал с ним, несмотря на его возражения. И Манджиро подозревал, что сводный брат хотел проверить его. Последить за ним. Что он догадывается. Изана всегда отличался почти сверхъестественной проницательностью, и именно сейчас это могло стать серьезной проблемой. Манджиро поднял голову, закрыл глаза, подставляя лицо под острые струи воды. Он не знал, как давно стоял под душем, надеясь, что обжигающая вода не только смоет с его тела кровь, но и разогреет ее, застывшую в его венах. Бесполезно — его кожа давно горела и саднила от высокой температуры воды, но стылый холод внутри упрямо не отступал. Следовало ожидать, что горячий душ не поможет. Ведь Манджиро хорошо знал, что это ледяное оцепенение отпускало его только рядом с… Резким движением протянув руку, он провернул вентиль, останавливая поток горячей воды, и опустил голову. Длинные мокрые волосы тут же свесились вниз тяжелыми прядями, с которых лениво стекали прозрачные капли и ударялись о дно дорогой душевой кабины. Несколько секунд Манджиро отрешенно наблюдал за тем, как окрашенная отобранными жизнями розоватая вода стекала в сливное отверстие. Его руки и тело вновь были чисты от крови. Жаль, нельзя было так же легко очистить от нее душу. Нащупав полотенце, Манджиро вяло промокнул им волосы и небрежно накинул его на плечи. Ступив наружу из заполненной удушающим паром кабины, он вдохнул свежий прохладный воздух, — но это, ожидаемо, не принесло облегчения. Стянув с сушилки еще одно, сухое полотенце, Манджиро обернул его вокруг пояса и подошел к раковине с огромным зеркалом на всю стену, протер запотевшую поверхность ладонью. В очистившемся окошке зеркальной глади отразилось его хмурое бледное лицо с потухшими черными глазами, которые даже ему самому в этот момент показались двумя бездонными, холодными колодцами. Из его глаз на него в ответ смотрела бездна, и ей было плевать, что Манджиро с самого начала никогда не пытался в нее вглядываться. Когда это началось? Когда он побежденно разжал пальцы, отпуская все, во что верил раньше, и променял наивные юношеские мечты на грязную реальность? На самом деле, Манджиро знал ответ на этот вопрос. Он был для него очевиден. Изменения начались после того, как Такемичи объявил о своем уходе из Томана. Он ушел — человек, за которого Манджиро мог цепляться, чтобы не погрязнуть в своей тьме, которого воздвигнул на высочайший пьедестал в глубинах своей души: единственного живого среди призраков, бесконечно глядевших на него с тоской и упреком в мертвых глазах. Человек, в котором он видел далекий образ погибшего старшего брата. Человек, чьи глаза всегда оставались честными и чистыми, настоящими, смотревшими на него с искренней заботой и доверием, которых он не заслуживал. Такемичи ушел, потому что всегда стремился к свету. Его же свет ослеплял и отторгал. И Манджиро перестал держаться, не став препятствовать своему окончательному погружению во тьму. После него ушли и другие: Мицуя, Чифую, Хаккай, близнецы. Дракен. Даже он. Даже он… Они все ушли, потому что никогда по-настоящему не верили в него. Именно это раз за разом говорил ему Изана, нашептывая ядовито-сладкие слова утешения в минуты самого черного отчаяния, в минуты, когда впервые вкладывал в его ладони пистолет, в минуты, когда кровь чернела в его венах. Эти же слова эхом повторял Кисаки, устанавливая все новые связи Томана со все более опасными людьми, дурманя его мысли властью, которую давали обретаемая сила, жестокость и страх. Все эти годы, прошедшие с той кровопролитной битвы между Токио Манджи и Поднебесьем, в результате которой две группировки объединились в одну под руководством заклятых сводных братьев — все эти годы Манджиро чувствовал, как реальность мнется, комкается, ускользает сквозь его пальцы. Как ускользает от него он сам и все то, ради чего он жил прежде. Склонив набок голову, Манджиро уперся изможденным взглядом в свое отражение, находя в нем свои потухшие глаза. Расширившийся зрачок почти сливался с потемневшей от усталости радужкой, создавая иллюзию черных провалов в его глазах. Они всегда были одинаковыми у них с Шиничиро — глаза. Вот только чем дальше, тем меньше Манджиро видел его отражение в своих радужках. — Что ты подумал бы обо мне, брат? — тихо прошептал он. Угрюмый зеркальный двойник продолжал смотреть на него не мигая, застывшим стеклянным взглядом. Манджиро медленно моргнул, заставляя свое оцепеневшее отражение повторить за ним, и опустил взгляд на изрядно потрепавшийся синий оберег с продетым через него шнурком, который он неизменно носил под одеждой все эти годы. Оберег, ставший его сокровищем. — А ты, Баджи? Вы оба тоже ушли бы? Вы бы тоже во мне разочаровались? Зеркало молчало, не давая ответов. Но немигающий взгляд его отражения безмолвно говорил Манджиро: он и так знал ответ. Действительно, он хорошо знал ответ на свой вопрос… Оставив оберег лежать возле раковины, Манджиро развернулся и вышел из ванной, бесшумно ступая босыми ногами по гладкому кафелю, а затем и по дорогому паркету коридора. Прохладный воздух зябко холодил влажную после душа кожу — грудь и руки быстро покрылись мурашками. Манджиро не стал включать свет — брел по коридору в бархатном полумраке, невесомо проводя пальцами по оштукатуренной стене. Он смог бы сориентироваться в своем просторном пентхаусе даже с закрытыми глазами — свет ему не был нужен. Давно уже не нужен. За прошедшие годы Манджиро слишком привык к жизни во мраке. Темную спальню мягко прорезали огни отравленного бессонницей города — рисовали на мебели и паркете изящные узоры света и тени. Машинально избегая освещенных участков, Манджиро подошел к прикроватной тумбочке и медленно выдвинул верхний ящик. Как правило, он делал вид, что там пусто. Но сегодня невидимая, болезненная заноза, царапавшая его душу сильнее обычного, побуждала его вспомнить. Там, на дне пустого ящика, лежала фотография. На фотографии — они. Шестеро. Юные, горячие, бестолковые, убежденные, что покорят этот мир — вместе. Хаккай, такой забавный в своей попытке принять пафосно-серьезный вид. Мицуя, до чертиков фотогеничный и стильный, с мечтательной полуулыбкой на спокойном лице. Чифую, с веселой ухмылкой наблюдающий за неуклюжей попыткой Такемичи успеть протиснуться в кадр. Присевший справа от него Дракен, усмехающийся на камеру так умиротворенно и безмятежно. И он сам. В его темных глазах — жизнь. Они еще не превратились в черные дыры, отражающие мертвый космос его души. Тогда в них еще горел огонь надежд и мечтаний. Некоторые индейские племена верят, что если сфотографировать человека — можно украсть его душу. Возможно, их верования правдивы. Возможно, Манджиро чувствовал себя таким пустым, потому что его душа осталась там, на этой фотографии. Они ушли, а он остался. Кисаки раз за разом подбрасывал на его рабочий стол папки с доносами, подтверждавшими, что бывшие друзья и соратники, покинувшие Томан и унесшие с собой множество опасных секретов — стали предателями, объединившись, чтобы добиться падения его группировки. В каждой из этих папок были доказательства того, что Мицуя и Хаккай работают с полицией, что Чифую копает под Томан вместе с вездесущим Ханемией, что Дракен… Нет. Манджиро привычно задушил эти тревожные мысли, змеями проползавшие в его голову из этих блядских доносов, которые Кисаки продолжал ему подсовывать. Он не хотел в это верить. Даже когда доказательства измены в этих документах казались неопровержимыми. Кисаки настаивал на ликвидации бывшей верхушки, предавшей Томан. Он мыслил радикально, но для Манджиро никогда не было секретом, что Тетта ненавидел его бывших друзей. В отличие от второго номера Томана, Изана не торопился делиться своими мыслями на этот счет. В последнее время Курокава сильно изменился — стал более замкнутым, молчаливым, избегал прямого общения, но иногда Манджиро ловил на себе странные, задумчивые взгляды сводного брата. Для него не было тайной, что Изана ненавидел его с самого начала. Что объединение группировок под началом Томана было их с Кисаки планом. Манджиро видел все это, чувствовал его ликование на самых первых порах, когда Курокава убеждался, что ненавистный младший брат внимает его словам и пропитывается его ядом. И Манджиро действительно позволял ему вести себя, позволял Изане опустошать и разорять его душу — делал это осознанно. Потому что хотел, чтобы Курокава остался. Потому что, в отличие от Изаны, он так и не смог удержать в своей душе ненависть к сводному старшему брату. Он просто хотел, чтобы этот старший брат… был. Чтобы он просто был у него. Манджиро подмечал странности в поведении Изаны весь последний год. Казалось, что Курокава замкнулся в себе, перестав принимать активное участие в делах Томана и оставив роль главного советчика жадному до власти Кисаки. Если в первые годы их совместного правления группировкой Изана старался проводить с Манджиро как можно больше времени, хладнокровно придавая его разграбленной душе выгодную ему форму, то сейчас он как будто бы наоборот избегал младшего брата. Но даже так, изменения в третьем номере Томана вызывали в Манджиро не тревогу. Скорее, они его обнадеживали. Потому что изменилось не только поведение Курокавы. Самым важным изменением стали его глаза. Все эти годы, которые он знал Изану, Манджиро всегда различал черную тень скрытой ненависти где-то там, на самой глубине его суженных зрачков. Но ее больше не было. Эта тяжелая чернота, волком смотревшая на Манджиро из глаз брата все эти годы — развеялась серым дымом под фиолетовой гладью его радужек. Манджиро не знал, как трактовать эти изменения и что стало их причиной. Но он и не хотел знать. Для него не были важны причины. Важным было лишь то, что чудовище, которое Изана взрастил из своей ненависти к нему, больше не скалилось на Манджиро из глаз его брата. Но сейчас он не хотел думать об этом. Все, чего он желал — забыться беспокойным сном, пронизанным ставшими уже привычными кошмарами. И даже с ними возможность провалиться в сон казалась благом, ведь куда чаще Манджиро проводил свои ночи в объятиях жадной до его души бессонницы. Она стала его ненасытной любовницей, взимавшей высокую плату за жизни, которые он разбивал недрогнувшей рукой. С годами Манджиро научился жить без здорового сна. Нет покоя грешникам. Так ведь говорят? Но были и другие ночи, когда волчица-бессонница вынужденно разжимала свою пасть, шипя и беснуясь, но все же выпускала свою добычу, испугавшись ненавистных ей тонких рук — единственных во всем мире, способных изгнать ее назад, в темную пещеру. Мысль полыхнула в усталом разуме яркой вспышкой и тут же погасла. Но, медленно опуская назад в ящик драгоценную и ненавистную фотографию, Манджиро уже знал, что больше не один в квартире. Он не подал виду, не позволил напряжению отразиться в плавной линии расслабленных плеч. Удивления не было — он ожидал, что за ним придут, и эта ночь была ничем не хуже любой другой. А если быть до конца откровенным — это было именно то, в чем Манджиро нуждался этой ночью, чтобы забыть обо всей той крови, которая пропитала само его существование за долгие годы и, особенно, за прошедший вечер. Возможно, на этот раз его бессменный палач наконец-то доведет начатое до конца? Легчайшая дрожь воздуха за его спиной, всколыхнувшегося от по-кошачьи бесшумного движения легкого тела. Миг — болезненный удар сердца — и холодное дуло пистолета смертельным поцелуем коснулось основания его шеи. Манджиро прекрасно знал, как выглядит этот пистолет. Глок, хищный и смертоносный, с глушителем, надетым на ствол будто намордник на кровожадного шакала. Монстр, начиненный разрывными пулями: если тонкий палец, державший сейчас под прицелом его жизнь, спустит курок — ему снесет голову к чертям. Секунды слезами срывались с ресниц времени и растворялись в бездонном колодце вечности. Манджиро не шевелился, не предпринял ни единой попытки повернуться. В этом не было нужды — он знал, ктó держит его под прицелом. Сердце скомканно толкнулось в ребра — один, два, три. На четвертом ударе Манджиро медленно выпустил надолго задержанный воздух из легких и едва слышно прошептал: — Сегодня все-таки избавишь меня от мучений? Его слуха коснулся тихий выдох. — Повернись, — приказали сзади. Звук этого голоса с бархатистой хрипотцой толкнулся под ребра, обернул сердце знакомой, долгожданной вибрацией. Очень медленно, Манджиро развернулся вокруг своей оси: теперь дуло пистолета смотрело ему в сердце. И туда же, в самое сердце, смотрели разноцветные глаза — зелено-голубые омуты, в чьих глубинах затаились опасные черти. Но Манджиро не боялся этих демонов. Он был вовсе не прочь станцевать с ними смертельное танго на самом дне. — Теряешь бдительность, — одетая во все черное девушка склонила голову к плечу. Один уголок ее губ дрогнул в намеке на улыбку, так и не коснувшуюся неодинаковых глаз. — Позволил мне приблизиться вплотную. Манджиро отзеркалил ее движение, наклонив голову, и небрежно пожал плечами, не обращая никакого внимания на все еще направленный ему в грудь пистолет. Он не боялся ее пуль, а взятое под прицел сердце нетерпеливо дрогнуло в волнительном предвкушении. — Что, если это и был мой план? — позволил он себе дразнящую ответную полуулыбку. — Что, если это была бы не я? — с насмешливым вызовом парировала девушка, изгибая одну темную бровь. — Но ведь это ты, — возразил Манджиро понизившимся на пару тонов голосом. Пальцы покалывало от нетерпения, под кожей сновали полчища фантомных муравьев, кровь громыхала в ушах звенящим наббатом. Его выдержка стремительно убывала. Он слишком долго ждал. — Стреляешь? Тогда мой ход. Одним резким движением Манджиро протянул руку и накрыл ладонью затылок девушки, зарываясь пальцами в густые каштановые волосы, а через миг с глухим выдохом впился жадным поцелуем в ее губы, сразу же напористо проталкиваясь языком в жаркие глубины желанного рта. Его вторая рука накрыла ладонью пистолет, властно вытянула его из ставших такими податливыми пальцев — они же, эти пальцы, еще секунду назад сжимавшие затаившуюся под черным металлом смерть, теперь с не меньшей жадностью вцепились в его волосы, нетерпеливо оттягивая у корней влажные после душа темные пряди, заставляя его придвинуться еще ближе. С хриплым полустоном разорвав поцелуй, Манджиро прижался своим лбом к ее и зажмурился, тяжело дыша в ее покрасневшие губы. — Мирай, — прошептал он, с почти болезненным удовольствием перекатывая на языке звучание ее имени. — С тобой не было связи. Я не смог предупредить тебя о крысах в Томане. У них могут быть сообщники в твоем клане. Она мотнула головой, задевая его нос кончиком своего. Изящные пальцы уже скользили вниз по его напряженной груди, слегка царапая кожу короткими ногтями и оставляя после себя россыпь взбудораженных мурашек. — Отцу ничего не известно о нас, — тихо заверила она, прижимаясь ближе, впитывая тепло его разгоряченного тела. — Я видела твои сообщения, но не могла ответить. Он… послал меня на новое задание. Голос Мирай едва заметно надломился на последних словах, и Манджиро, нахмурившись, слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза. Отвела взгляд. Она всегда так делала после особо тяжелых миссий, навязанных жестоким главой клана якудза, по несчастливой случайности приходившимся ей приемным отцом. Обеспокоенно поджав губы, Манджиро бережно обнял ладонями ее лицо, деликатно надавил на щеки, безмолвно прося посмотреть на него. Мирай на миг прикрыла глаза, затем нехотя подняла на него взгляд. Тусклый, изможденный, выцветший — ни следа тех ярких искорок, что зажигали огонь в ее разноцветных радужках двенадцать лет назад, когда он впервые встретил ее на тихой улочке возле своего дома: пятнадцатилетнюю девочку, отчаянно пытавшуюся сбежать от жестокого приемного отца. С тех пор утекло много воды. Сбежать Мирай так и не удалось — ни от мучителя-отца, ни от своей судьбы. Глава Мори-кай разрушил душу приемной дочери и выплавил из нее идеальное оружие, ставшее опасным преимуществом клана над всеми остальными. Коджи Сакамото превратил ее в свою карающую длань, сделал угодившую в его лапы девочку палачом, выполняющим самые жестокие его поручения. Не учел он лишь одного: того, что так и не сможет до конца заполнить чернотой отданную ему на растерзание душу. Не учел того, что однажды прикажет своему подневольному карателю ликвидировать главу ставшей слишком опасной для Мори-кай, набиравшей силу группировки. Не учел того, что руководитель Томана окажется тем самым мальчишкой, который много лет назад пытался помочь сбежать его ценной пленнице. Он не ожидал того, что этим приказом — единственным, который она не исполнила — вернет ей надежду на будущее. Сакамото понятия не имел о том, как сильно он просчитался. Но сейчас глава жестокого клана якудза волновал Манджиро меньше всего. Что его волновало — так это безжизненный взгляд Мирай. Слишком знакомый ему — ведь именно эта пустота обычно глядела на него из глаз собственного отражения в зеркале. Манджиро готов был пойти на любые преступления, чтобы вновь вернуть ее взгляду краски. Но Мирай не позволяла ему предпринимать какие-либо активные действия. Терпеливо выжидала. И продолжала выполнять кровавые поручения приемного отца. Таким ее взгляд бывал лишь после особо мучительных заданий, вынуждавших ее совершать вещи, от которых обливалась кровью ее изорванная душа. Что этот демон заставил ее сделать на этот раз? Чью кровь пролить? Чью жизнь добавить к невидимой тяжести, осевшей на ее плечах? Мирай моргнула, прячась от его пытливого, внимательного взгляда, и мягко накрыла ладонью его пальцы на ее щеке. — Я в порядке, — с простуженной хрипотцой в голосе неискренне заверила она. — Все уже позади. — И, потянувшись к нему, попросила с требовательным надломом: — Поцелуй меня. Пусть так. Манджиро накрыл ее губы своими, дразняще лаская языком перед тем, как скользнуть им в ее рот. Ему казалось, он мог почувствовать эту призрачную горечь на ее губах. Но она прижималась к нему — отчаянно, исступленно, и он понимал: Мирай не нужны его слова утешения. Она пришла к нему за тем теплом, о существовании которого в своей душе он и не подозревал до того момента, пока она снова не вернулась в его жизнь. И поэтому Манджиро целовал ее — напористо, глубоко, заставляя их обоих забывать о тех грязи и крови, из которых почти полностью состояли их жизни. Почти полностью — кроме тех редких, и оттого таких драгоценных моментов, когда они могли побыть вместе, тайком урвать короткие мгновения света у окутавшей их тьмы. Когда Мирай сладко кусала его покрасневшие губы, тут же лаская языком и исследуя нетерпеливыми пальцами мышцы его живота — она больше не была бездушным палачом жестокого клана якудза. Когда Манджиро с голодным желанием отвечал на ее поцелуй, освобождая ее от одежды и накрывая ладонями упругую теплую грудь — он переставал быть безжалостным главой опасной криминальной организации. В эти моменты оставались только Манджиро и Мирай: просто мужчина и женщина, забывавшие весь мир в объятиях друг друга. Подтолкнув ее к кровати, Манджиро подхватил Мирай под спину, тормозя ее резкое падение, и уложил ее на покрытый дорогими простынями матрас, тут же нависая над нею и попутно избавляясь от мешающегося полотенца на бедрах. Каждый раз ее белая кожа сияла и смотрелась так идеально на его черных шелковых простынях. Вот только сегодня кожа Мирай не была белой. Манджиро зловеще нахмурился, с подавляемой яростью разглядывая багрово-фиолетовые цветы гематом и кровоподтеков на ее ребрах, плечах, бедрах. Да в какое же пекло на этот раз отправил Мирай потерявший разум от ненависти маньяк, называвший себя ее приемным отцом? Она заметила его взгляд и запустила пальцы в его волосы, настойчиво потянула к себе, не позволяя зацикливаться на ее травмах. — Будь со мной, — на выдохе попросила она, тут же запечатывая свою просьбу на его губах, оттягивая их зубами и прижимаясь к нему всем телом так, будто хотела пробраться под его кожу. И Манджиро поддался, усилием воли заталкивая рычащее чудовище раскаленной ярости подальше, в темные глубины своего подсознания. Оторвавшись от ее искусанных губ, он сдвинулся ниже, спустился к груди, бережно обводя губами сине-фиолетовую роспись, измаравшую ее тело. Однажды Сакамото заплатит за все. Однажды он получит все, чего заслужил. И Манджиро предвкушал тот день, когда станет дьяволом, приветствующим этого ублюдка в его персональном аду. Но этой ночью он будет с ней. Потому что она попросила. Мирай так редко просила его. Ее тихий стон прозвучал музыкой для его ушей, когда он аккуратно втянул в рот затвердевший сосок, обвел его языком, чуть сдавил зубами, вырывая новый прерывистый выдох из ее горла. Кровь сгущалась, бурлила в венах Манджиро, приливая к паху томительной тяжестью и вызывая болезненно-приятную пульсацию в крепко стоящем члене. Он сдавленно выдохнул, обдавая ее грудь влажным горячим дыханием, когда Мирай приподняла бедра и обвила ногами его талию, призывно вжимаясь промежностью в его пах, дразняще ерзая — подрагивающий от возбуждения член скользко мазнул по нежным половым губам, купаясь в тягучей смазке. Она была напрочь мокрой — для него, и у Манджиро срывало крышу от этого осознания каждый чертов раз. Он скрипнул зубами, приказывая себе держать под контролем обуревавшие его первобытные порывы. Манджиро не хотел сделать Мирай больно — еще больнее, чем уже было. Напряженно сжимая челюсти, он зарылся лицом в ее бурно вздымающуюся грудь, чувствуя щекой ее сбивчивое сердцебиение, и медленно, мучительно медленно двинул бедрами, плавно проталкивая набухшую головку члена в сочащееся возбуждением влагалище. Мирай промычала что-то невнятное, сцепляя щиколотки в замок на его пояснице, надавливая — и Манджиро толкнулся глубже, раздвигая тесные стенки. Она прерывисто вдохнула, сжимаясь вокруг него, сдавливая его член изнутри — и он не сдержался, резким рывком вошел в нее до упора, притираясь пахом к возбужденному клитору и вызывая у Мирай протяжный стон. Потянувшись рукой, Манджиро подцепил ее ногу под коленом, завел наверх, укладывая на свое плечо. Выйдя почти полностью, снова погрузился в ее тело до самого основания — хриплый выдох мотыльком сорвался с губ от глубины проникновения под таким углом. Манджиро склонился к Мирай, наваливаясь, прижимая опирающуюся на его плечо ногу к ее животу, упиваясь гибкостью ее тела, — и вновь нашел губами ее губы, сдерживая бурлящее в нем возбуждение и контролируя силу своих толчков. Она тяжело дышала в его губы, отвечая на поцелуй — Манджиро чувствовал запах свежей земляники: так всегда пахли ее волосы. Тщательно следя за тем, чтобы не двигаться в ней слишком грубо, держа в узде собственное возбуждение, он осторожно толкнулся в нее глубже, на миг замирая так, давая им обоим прочувствовать это единение, всегда бывшее чем-то бóльшим, чем просто секс. Обжигая ее губы горячим дыханием, Манджиро томительно медленно разомкнул этот ленивый поцелуй, намереваясь заглянуть в ее лицо, чтобы убедиться: не сделал ей больно, не задел никакой из ушибов на хрупком теле. Но в этот же момент Мирай вдруг обернула свободную ногу вокруг его талии, придавила с силой, вынуждая его протолкнуться еще глубже и не позволяя отстраниться. Манджиро приоткрыл губы, но прежде, чем успел озвучить просившийся на язык вопрос, Мирай подалась вверх и впилась в его рот агрессивным поцелуем, напоследок хищно прикусив его губу едва ли не до крови. Манджиро хрипло охнул от неожиданности, а она по кошачьи лизнула его припухшие губы и опалила его кожу хриплым шепотом: — Я не стеклянная, Майки. И сейчас я хочу, чтобы ты трахнул меня. Глаза на миг затянуло красной пеленой животного возбуждения от пошлой грубости ее слов, произнесенных таким соблазнительным голосом, но Манджиро лишь неслышно скрипнул зубами, прекрасно понимая причины ее вульгарной просьбы. Это состояние, в котором пребывала сейчас Мирай, было знакомо ему не понаслышке: извращенное желание причинить себе боль, испытать ее будто бы в наказание за совершенные грехи. В такие моменты Манджиро не нуждался в нежности: ему необходима была боль, чтобы расплатиться ею за свою тьму. Такой момент переживала сейчас и Мирай. Тьма, через которую ей самой пришлось пройти на последнем задании отца, требовала от нее расплаты. И Мирай просила его исполнить роль посредника в ее сделке с совестью. — Ты попросила, — едва ли не прорычал он сдавленное предупреждение, обгорая в ревевшей внутри ярости от всей этой патовой ситуации и усилием воли заставляя себя перенаправить эту ярость в возбуждение: куда более безопасное чувство. Наверное. Сцепив зубы, Манджиро быстрым движением вышел из нее и, не дав Мирай времени перегруппироваться, одним рывком перевернул ее на живот, обхватил ладонями бедра, приподнимая ее ягодицы и коленом раздвигая шире ее ноги. Она протяжно выдохнула, вжимаясь лицом в подушку и бесстыже раскрываясь ему. Манджиро нетерпеливо облизнулся, обводя голодным взглядом блестящие от влаги половые губы и на пробу скользнул вдоль них пульсирующим от желания членом, купая его в обильной смазке — короткая прелюдия перед финальным актом. Крепко сжав ее ягодицы, Манджиро одним грубым рывком толкнулся внутрь по самое основание, чувствуя, как от этого резкого удара мошонка влажно столкнулась с ее клитором — и Мирай издала низкий, гортанный стон, сжимаясь вокруг его члена и напрочь срывая все тормоза в его разуме. Манджиро хотел ее. Любую: печальную, спокойную, измученную, злую, покрытую кровью по самое сердце, как и он сам. Но больше всего он хотел ее — счастливую. И знал, что такую Мирай он никогда не получит. По крайней мере, пока не вырвет ее из лап якудза, душивших ее все сильнее с каждым годом. А сейчас ему оставалось лишь это — стать карателем для ее грехов, в которых она исповедовалась ему без надежды на искупление. Они оба тасовали эту непростую роль, перебрасывали ее друг другу, будто в извращенной жестокой игре, которая, тем не менее, помогала им обоим оставаться на плаву в этом болоте грязи, крови и насилия. И если его темнота была сейчас тем, в чем Мирай нуждалась — Манджиро готов был дать ее ей, чтобы она смогла поглотить ее, омыться ею и вновь стать для него светом. Наращивая амплитуду толчков, он скользнул ладонью вдоль позвоночника Мирай, избегая касаться болезненной синевы, которую видел теперь и на ее спине. Его пальцы плавно двигались по гладкой коже, приближаясь к ее плечам, а Мирай, дыша рвано и хрипло, с исступлением встречала каждый новый толчок, подаваясь к нему бедрами и насаживаясь на его член так глубоко, что каждое проникновение пускало электрические разряды по телу Манджиро. Обхватив предплечьем ее ключицы, Манджиро потянул Мирай наверх, вынуждая встать на колени, и прижал ее к себе спиной, пока его член грубо двигался в ней: внутрь, глубже, еще глубже, наружу и снова внутрь, глубже, глубже, глубже. Из ее горла вылетали надсадные выдохи, перемежавшиеся хриплыми стонами, тонкие пальцы скользнули назад, впились в его напряженные ягодицы, будто желая еще полнее прочувствовать каждое поступательное движение его бедер. Манджиро зарылся лицом в ее шею, когда Мирай откинула голову на его плечо, открывая уязвимое горло, которое он незамедлительно обнял пальцами, слегка надавливая, чувствуя, как мечется под кожей ее загнанный пульс. Вторая рука Манджиро нырнула вниз, скользнула туда, где с пошлыми влажными шлепками сталкивались их тела. Пальцы надавили на клитор, выводя по нему напористые круги. С каждым исступленным толчком в ее податливое тело пальцы Манджиро слегка задевали его член, вызывая дополнительную стимуляцию, и в погоне за этими ощущениями он сдвинул их еще ниже, размазывая влагу по набухшим складкам, уже покрасневшим от его грубого напора. Мирай рвано выстанывала его имя, зажмурившись, и Манджиро сместил пальцы с ее горла, поднял их вверх и загнал в ее рот, купая их в ее слюне и слогах его имени, молитвой слетавшего с ее припухших губ. Его самоконтроль висел на волоске, когда тугие стенки влагалища конвульсивно сжались вокруг него, массируя набухший член. Мирай утробно зарычала, прикусывая его пальцы у нее во рту — и Манджиро до скрипа костей прижал ее к себе свободной рукой, продолжая пальцами натирать пульсирующий клитор, купая ноющий от близящейся разрядки член в соках ее оргазма. Без предупреждения, рука Мирай вдруг юрко скользнула вниз, между ее ног — уверенно сжала пальцами напряженную, затвердевшую в преддверии оргазма мошонку, и Манджиро швырнуло через край с такой силой, будто в спину ему врезался многотонный локомотив. С гортанным рыком он погрузил зубы в кожу Мирай в том мягком месте, где плечо переходило в шею, и вогнал окаменевший член так глубоко, как только мог, пульсируя на волнах разрядки, наполняя ее до краев своим семенем. В глазах рябило и темнело. Манджиро не мог вспомнить последний раз, когда кончал так сильно и обильно — сперма начинала медленно вытекать наружу, скользя вдоль ее половых губ и погруженного глубоко во влагалище члена. Пытаясь восстановить дыхание, он ласкающе прошелся языком по покрасневшей на месте укуса коже Мирай, пальцами лениво размазывая вытекающее семя по ее клитору — им руководило варварское желание пометить ее, оставить на ней свой отпечаток в самом первобытном смысле, сделать ее своей и дать знать об этом всему миру. Как будто это дикарское клеймо собственности могло защитить ее от той жизни, которую она вела. Мирай устало перекатила голову по его плечу, дыша тяжело и прерывисто, прижалась губами к его горлу с мягкостью, такой бережной на контрасте с грубой страстью, владевшей ими обоими еще минуту назад. Ее стенки все еще лениво пульсировали, сжимаясь вокруг его члена и продлевая начинавшее убывать удовольствие, вялой истомой разливавшееся по всему телу. Обняв ее обеими руками, Манджиро лег на кровать, утаскивая Мирай за собой. Он аккуратно вышел, вызвав у нее прерывистый шипящий выдох — между ног все было еще слишком чувствительным после сильного оргазма. Развернув Мирай в своих руках, Манджиро прижал ее к себе, зарылся носом в ее волосы, блаженно вдыхая манящий аромат земляники, смешанный с запахом ее тела. Она затихла в его руках, уткнулась лицом в его шею, отрешенно постукивая пальцем по крепкой груди в такт ударам его сердца. Манджиро не знал, сколько они пролежали вот так. Ему хотелось бы остаться навечно в этой кровати, обнимая девушку, которая весь последний год не давала ему сорваться в пропасть несмотря на то, что сама опасно балансировала на краю своего обрыва. Если бы мог, он пустил бы ее сердцебиение по своим венам и бесконечно слушал его, как самую прекрасную музыку. Манджиро давно уже разучился мечтать, но с ней ему хотелось вновь научиться это делать — и он пытался: неуверенно, коряво мечтал о другой жизни. Лучшей жизни. В этих скомканных мечтах ему виделся необитаемый остров, на котором невозможное становилось возможным: там его руки не были обагрены кровью по самые локти, там улыбка касалась не только губ Мирай, но и ее глаз, там они могли быть самими собой, свободными, настоящими — вместе. Мирай пошевелилась в его объятии, оставила мягкий поцелуй на его груди в том месте, где билось сердце, и деликатно выскользнула из его рук. Манджиро сонно смотрел, как она поднимается с разоренной кровати, проводил в освещенном городскими огнями полумраке ее гибкий силуэт, скрывшийся за дверью ванной. Вскоре там глухо зашумела вода. Несколько секунд Манджиро слушал приглушенное журчание воды в ванной, затем, с трудом заставляя двигаться усталое тело, нашел отброшенное ранее полотенце и наскоро обтерся им. Черному шелку простыней была прямая дорога либо в стирку, либо в мусорку, — но Манджиро было откровенно плевать на них. Стянув их с кровати, он накинул на матрас свежую хлопковую простынь, потом, осмотревшись, разыскал свои домашние штаны и вяло натянул их. Он как раз расправлял на кровати легкое покрывало, когда Мирай вышла из ванной — в накинутой на голое тело длинной черной футболке, которая и была на ней до того, как вся ее одежда оказалась хаотично разбросана вокруг кровати. Футболка когда-то принадлежала Манджиро, и он с удовольствием любовался тем, как просторная ткань мягко окутывает изгибы ее хрупкого тела. С усталой полуулыбкой на все еще припухших губах, Мирай подошла к кровати, бесшумно ступая по паркету босыми ногами, оперлась одним коленом на матрас и склонилась к нему, запечатывая на его губах тихий, чувственный поцелуй. Манджиро ответил ей, подхватывая ее губы зубами, проходясь языком по мягкой коже. Ее намерение отстраниться он предугадал каким-то необъяснимым шестым чувством — оно кричало внутри него, вопило, предупреждая, что она собирается уйти сейчас. И поэтому, прежде чем Мирай успела хотя бы выпрямиться, Манджиро перехватил ладонью ее запястье с выступающими острыми косточками, нежно, но требовательно сжал пальцами тонкую кисть. — Останься, — хрипло попросил он, прижимаясь своим лбом к ее. — Останься хотя бы на несколько часов. Сможешь? Манджиро с замиранием сердца наблюдал, как нерешительность в ее разноцветных глазах постепенно сменялась сомнением и под конец — задумчивостью. — На несколько часов, — наконец согласилась Мирай, этими тремя словами вызывая прилив забытого, почти детского ликования в его душе. Они так редко могли провести вместе ночь. Так редко, что даже несколько лишних часов каждый раз казались драгоценным даром. Мирай забралась к нему на кровать, и Манджиро бережно укутал ее в покрывало, прижимая к своей груди. Она тихо дышала, обдавая теплым ветерком его кожу. Манджиро запустил руку под свою футболку на ней, рассеянно выводя пальцами невесомые узоры на ее спине. — Мирай, — прошептал он в ее волосы. Она потерлась щекой о его грудь, показывая, что слушает, и Манджиро решил не ходить вокруг да около. Он говорил ей это уже бесчисленное множество раз, но сегодня все эти синяки на ее теле окончательно поставили давний вопрос ребром. — Я хочу забрать тебя из Мори-кай. Томан пойдет на них войной, если это то, что может вырвать тебя из власти Сакамото. Она молчала — долго, задумчиво. Необнадеживающе. Наконец вздохнула устало, опустила голову, пряча лицо у него на груди. — Томан не готов к этому, — прошептала Мирай, задевая губами его кожу. — У вас попросту не хватит боевой мощи, чтобы одолеть Мори-кай. По крайней мере, не в данный момент. — Она вздохнула и плотнее прижалась к нему, обняла его за талию, рассеянно рисуя плавные линии на его пояснице. — Мы ведь уже это обсуждали. — Тогда я просто заберу тебя. Не возвращайся к нему сегодня, — продолжал упорствовать Манджиро. Его пальцы по памяти отыскали одну из гематом на ее спине — кожа там была горячей и припухшей — и невесомо огладили болезненный участок. — Я смогу защитить тебя. — Если отец узнает, что за моим исчезновением стоишь ты, это станет прямым объявлением войны, — устало возразила Мирай. — Что возвращает нас к предыдущему пункту. К тому же ты ведь знаешь… я просто не могу. Я не могу сбежать, пока Сакамото держит в заложниках моих близких. Заложники. Ее дядя и наставница, единственные родные ей люди, бывшие основными рычагами давления на Мирай — и Коджи Сакамото активно пользовался этими рычагами, чтобы шантажировать приемную дочь, вынуждая ее и дальше быть его кровавым инструментом. Манджиро знал все это, безусловно. Они не раз и не два обсуждали сложившуюся ситуацию, даже по прошествии года по-прежнему казавшуюся безвыходной, и все же… все же… — Майки, — тихо позвала Мирай, прижимая его к себе и утыкаясь прохладным носом в его шею. Она редко называла его этим детским прозвищем, и поэтому каждый раз, когда оно слетало с ее губ, Манджиро хранил в потайной сокровищнице в глубинах своей памяти. — Просто полежи со мной сейчас, хорошо? Мне действительно это нужно. Ее усталая просьба кольнула сердце знакомой болью. Вместо ответа, Манджиро молча обнял ее и прильнул губами к ее виску, ощущая, как размеренно пульсирует венка под тонкой кожей. В комнате стало тихо, бархатные тени на мягких лапах крались по полу, заползая на кровать, в которой двое людей прятались от них в полосе мерцающего света, защитной вуалью брошенного на постель вечно неспящим городом. Именно этим и была их жизнь — извечной битвой света и тени. И пускай каждый из них был тьмой для мира — друг для друга они оставались драгоценным светом. Исковерканные полотна своих судеб они интуитивно разрисовывали переходами светотени — неправильной, изломанной, такой же, как они сами. И все же Манджиро казалась прекрасной получавшаяся у них картина. Впервые за долгое время он смог забыться благословенным сном, лишенным сновидений и кошмаров — осталась лишь исцеляющая пустота, заживлявшая раны на его сознании каждый раз, когда он засыпал под мерный стук ее сердца. Утром Манджиро проснулся в кровати уже один, но подушка все еще хранила на себе слабый аромат земляники — доказательство того, что эта ночь была на самом деле, а не существовала лишь в его воспаленном воображении. Манджиро полежал в постели еще какое-то время, задумчиво обводя пальцами простынь, сохранившую слабый отголосок аромата ее тела. Мирай возвратилась в мир своей тьмы, и ему ничего не оставалось, кроме как вернуться в свой — пропитанный кровью, страхом и властью. Но Манджиро верил, что ему хватит сил подчинить себе этот черно-белый мир и сделать манящий аромат земляники его неотъемлемой частью. Ведь он знал: полотно их судеб, разукрашенное светом и тенью — далеко от завершения.