Дыши

Холодный мраморный пол Министерства Магии отражал тусклый свет люстр, как лед. Драко Малфой шел по коридору «Отдела регулирования магических популяций и контроля над ними», стараясь держать спину прямой, а взгляд – устремленным вперед. Его черная, безупречно скроенная мантия казалась доспехом, скрывающим то, что происходило внутри. Искусственная улыбка для Паркинсон, кивок для Забини, холодная вежливость для проходящего мимо Уизли, все это было частью маски, которую он отточил за годы после войны. Маски раскаявшегося, стремящегося к искуплению. Искупление. Слово, которое жгло его изнутри сильнее любого заклятия. Именно поэтому он здесь, в логове тех, кого его семья презирала, работая над скучными поправками к законодательству о правах домашних эльфов. Инициатива ее, конечно же. Гермионы Грейнджер. Мысль о ней, как всегда, ударила в солнечное сплетение. Не болью, а чем-то гораздо более острым, сладким и смертоносным одновременно. Он видел ее час назад на совещании. Ее каштановые волосы, собранные в небрежный пучок, прядь выбивалась и касалась щеки. Ее глаза, такие живые и умные, горели страстью к делу, за которое она боролась. Ее голос, твердый и убедительный, разбивал аргументы консервативных чиновников в пух и прах. Она была… невероятной. Сияющей. Недосягаемой. Именно тогда, когда она повернулась к нему, требуя его мнения как «эксперта по старым магическим семейным укладам», в горле у Драко запершило. Знакомое, коварное щекотание. Он подавил его, прочистил горло, выдавил что-то технически грамотное и нейтральное. Она кивнула, удовлетворенно, и продолжила. А он почувствовал, как ледяная волна страха смешалась с привычной тоской. Сейчас, в относительной тишине пустынного коридора, маска дала трещину. Першение вернулось с удвоенной силой, перерастая в неудержимый спазм. Драко резко свернул в ближайший туалет, едва успевая захлопнуть за собой дверь кабинки. Он прислонился к холодной кафельной стене, тело содрогалось от судорожных, глухих попыток откашляться. Воздух вырывался хрипло, рвано. А потом… на ладонь упал первый лепесток. Белый, нежный, почти прозрачный. За ним второй, третий. Они падали тихо, как снежинки, контрастируя с черной тканью его мантии и бледностью его кожи. Лилия. Всегда лилия. Чистая, холодная, прекрасная. Как она. И такая же смертельная для него. Он смотрел на лепестки в ладони, чувствуя знакомый привкус горечи. Ханахаки. Болезнь безнадежной любви. Древняя, редкая, позорная. Любовь, которую нельзя высказать, которая съедает тебя изнутри, проявляясь букетами в легких. Его любовь к Гермионе Грейнджер была именно такой. Немыслимой. Непростительной. Для мира. Для его семьи. Для нее самой. Как она, пережившая его насмешки, его «грязнокровка», могла ответить ему чем-то, кроме презрения? Нет, эта любовь была его личной тюрьмой и приговором. Болезнь была доказательством. Кашель усиливался, к лепесткам примешались кровавые прожилки на шелковом носовом платке. Хуже. Становится хуже. Дверь в туалет открылась. Легкие, быстрые шаги. Драко замер, сжимая окровавленный платок с его секретом в кулаке, пытаясь подавить новый приступ. Сердце бешено колотилось, не только от кашля. — Малфой? Ты здесь? – Голос Грейнджер разрезал воздух небольшого помещения. Что она делает в мужском туалете? Или я…Резкий, деловой, но с ноткой… беспокойства голос стал звучать увереннее. – Ты пропустил начало обсуждения поправки Кроули. Мне нужно твое подтверждение по пункту о наследственных контрактах. Он не мог ответить. Горло сжалось тисками. Он знал, что должен выйти, отмахнуться, сказать что-то язвительное. Но тело не слушалось. Еще один спазм выгнул его дугой. Он зажал рот платком, но глухой, булькающий звук был слишком громким в тишине. — Драко? – Голос Гермионы стал ближе, жестче. – Ты болен? Что с тобой? Дверь кабинки не была заперта. Она толкнула ее. И замерла. Время остановилось. Драко стоял, прислонившись к стене, бледный как смерть, с лихорадочным блеском в серых глазах. Его черные одежды были усыпаны белыми лепестками лилий. Один все еще дрожал, зацепившись за уголок его бледных губ. В его руке был смятый платок, на белоснежном шелке которого алели яркие капли крови, смешавшиеся с соком раздавленных цветов. Гермиона уставилась. Ее ум, всегда такой быстрый, казалось, на секунду отказал. Глаза метались от его лица к лепесткам на полу, к кровавому платку, снова к его лицу. В них читался шок, непонимание, а затем… медленное, леденящее осознание. Она поняла. О Ханахаки читала, конечно. В каких-то старых манускриптах, считая это почти мифом, болезнью романтических глупцов прошлого. — Ты… – ее голос был шепотом, потерявшим всю свою уверенность. – Это… это оно? Драко закрыл глаза. Позор жег его щеки жарче любой лихорадки. Сцена его полного унижения. Он был обнажен перед ней, как никогда. Его самая темная, самая мучительная тайна лежала теперь между ними на холодном кафельном полу, окрашенная в белый и красный. — Уходи, Грейнджер, – прохрипел он, не открывая глаз. Голос был чужим, сломанным. – Просто… уходи. Не смотри. Но она не ушла. Она сделала шаг внутрь кабинки. Ее пальцы дрожали, когда она медленно, почти неверяще, протянула руку и подобрала один целый, безупречный лепесток лилии с его груди. Она смотрела на него, как на артефакт из другого мира. — Кто? – спросила она тихо, но в этом одном слове был вес целого допроса. Драко открыл глаза. В них не было больше ни высокомерия, ни защиты. Только бесконечная усталость, боль и что-то еще… обреченность. Он смотрел прямо на нее. На ее карие глаза, расширенные от ужаса и понимания. На ее губы, слегка приоткрытые. На прядь волос, снова выбившуюся из пучка. Он не сказал ни слова. Ему не нужно было. Ответ витал в воздухе, густой и удушливый, как пыльца. Он был написан в отражении каждой капли его крови, в каждом его взгляде, который он ловил на ней все эти долгие месяцы работы, надеясь и в то же время ббоясь быть замеченным. Гермиона отшатнулась, будто его молчаливый взгляд был ударом. Лепесток выскользнул из ее пальцев. Цвет быстро уходил и с ее лица. — Нет, – прошептала она, отрицая очевидное. – Это… это невозможно. Ты не можешь…Я? После всего? Это какая-то шутка? Месть? Горькая усмешка исказила губы Драко. Новый приступ кашля сотряс его. На этот раз он не пытался сдержаться. Пусть видит. Пусть видит, что ее ненависть делает с ним. «Но она ведь не виновата» — шептал внутренний голос. Лепестки падали к ее ногам, смешиваясь с пылью на полу. — Месть? – он вытер кровь с губ тыльной стороной руки, оставляя красный след. Голос был хриплым, но полным какой-то странной, болезненной ясности. – Да, Грейнджер. Моя изощренная месть. Умереть, кашляя цветами, потому что ты… потому что ты существуешь. Потому что ты дышишь. Потому что ты смотришь на мир с такой… такой чертовой уверенностью, что он станет лучше. Потому что ты героиня. А я… – он махнул рукой в сторону лепестков, – я просто ошибка, которую твой мир пытается терпеть. И ошибка, которая уничтожает себя самым идиотским образом. Он попытался пройти мимо нее, выйти из этой ловушки. Но слабость подкосила ноги. Он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Мир поплыл перед глазами. Гермиона не двигалась. Она смотрела на лепестки, на кровь на его руке, на его спину, согнутую не от поклона, а от боли. Шок медленно сменялся чем-то другим. Не жалостью. Не гневом. Что-то глубокое, сложное, недоступное даже ее собственному пониманию в этот момент, мелькнуло в ее глазах. Годы вражды, войны, взаимных обид – все это столкнулось с жестокой, буквальной физической реальностью его страдания. Страдания из-за нее. — Почему ты ничего не сказал? – ее голос был чуть громче, но все еще сдавленным. – Все это время… ты умирал, и молчал? Драко обернулся. Его глаза были мокрыми, но он не позволил слезам упасть. Гордость Малфоев – последний бастион. — И что бы это изменило, Гермиона? – Он впервые назвал ее по имени. Не «Грейнджер», не «грязнокровка», а «Гермиона». Звучало это странно, непривычно и… горько. – Ты бы пожалела меня? Простила? Полюбила? – Он горько усмехнулся. – Мы оба знаем ответ. Эти цветы… они не лгут. Они растут только на почве абсолютной безнадежности. Я – твоя безнадежность. Ты – моя смерть. Все просто. Он выпрямился из последних сил, отряхнул лепестки с мантии с каким-то отчаянным презрением к самому себе. — Не беспокойся о деле Кроули. Я пришлю тебе свои замечания совой. Он пошел к выходу, шатаясь, но не позволяя себе упасть. Каждый шаг давался с трудом, горло сжималось новой волной тошноты и щекотания, но он сжал зубы. Он должен был уйти. Уйти с достоинством. Это было все, что у него осталось. Гермиона стояла посреди кабинки, усыпанной белыми лепестками лилий, похожими на погребальные цветы. Она смотрела ему вслед, на его отступающую спину, на черную ткань, к которой все еще прилипли несколько белых пятнышек. В ее груди бушевал хаос. Гнев? На него? На себя? Непонимание? Или… что-то еще, глубоко запрятанное, что она сама боялась признать, что-то, что вдруг заставило ее вспомнить и как кино прокручивать в своей голове моменты из жизни. С его участием. Но… ничего. Не было ничего хорошего. Она опустилась на корточки и подняла один лепесток. Он был холодным и хрупким. Как его жизнь сейчас. — Малфой… – она позвала его имя, но он уже вышел, захлопнув дверь туалета. Звук эхом отозвался в тишине. Гермиона сжала лепесток в кулаке. Он смялся беззвучно. В ее глазах, наконец, пробилась влага. Не слезы жалости. Слезы растерянности, ужаса и какой-то невероятной, давящей ответственности. Она дышала тем же воздухом, что и он. И именно ее существование медленно убивало Драко Малфоя. Цветами. Белыми лилиями. Кто бы мог подумать. Он любит меня. Драко Малфой. Любит меня до смерти. Буквально. Мысль была абсурдной, нелепой, невозможной. Как заклинание, произнесенное задом наперед. Она сжала кулак, в котором все еще был тот смятый, холодный лепесток. В памяти всплывали его глаза – серые, лишенные привычной брони высокомерия, наполненные такой бездонной болью и обреченностью, что у нее перехватило дыхание. И кровь. Алая, живая кровь на белом шелке. «Ты – моя смерть». Гнев, острый и внезапный, вспыхнул в ней. Как он посмел? Посмел возложить на нее эту чудовищную ответственность? Мерлин, Гермиона, прекрати. Она резко разжала кулак. Лепесток упал, присоединившись к своим собратьям на полу. Гермиона вытерла руку о платье, как будто хотела стереть прикосновение к его боли, к его… чувствам. Но ощущение хрупкости, холодной нереальности осталось на кончиках пальцев. Что теперь? Профессиональная часть ее мозга, та, что всегда брала верх, пыталась навести порядок в хаосе. Совещание. Поправка Кроули. Права домашних эльфов. Она опоздала. Нужно идти. Но ноги не слушались. Перед глазами снова стоял он – согнутый, бледный, усыпанный белой смертью, как проклятый ангел. И его спина, уходящая с последними остатками гордости, но шатающаяся от слабости. Сердце сжалось не от жалости. От ужасающей реальности. Он умирал. Прямо сейчас. И она была причиной. Неосознанной, невольной, но причиной. Ее существование, ее дыхание, ее работа рядом с ним – все это питало корни смертоносных лилий в его легких. Гермиона Грейнджер не привыкла быть проблемой. Она привыкла решать их. Но эта… Эта была за гранью любых учебников, любых законов, любых логических схем. Она глубоко вдохнула, пытаясь вернуть контроль. Подняла голову. Взяла волшебную палочку. «Тергео» – прошептала она, направляя кончик на рассыпанные лепестки и пятна крови. Они исчезли, будто их и не было. Осталась только стерильная чистота кабинки и ледяной ком в ее груди. Она вышла из туалета. Коридор Министерства был по-прежнему безлюден. Шаги ее отдавались гулко. Она прошла мимо двери зала заседаний, даже не замедлив шага. Дела, Кроули, все может подождать.. Ей нужно было… подумать. Узнать. Действовать. *** Драко Малфой не помнил, как добрался до своего кабинета. Каждый шаг был пыткой. Каждый вдох – рискованным предприятием, грозящим новым приступом. Горло горело огнем, легкие казались набитыми колючей ватой. Он захлопнул дверь, щелкнул замком и прислонился к ней спиной, скатываясь на пол. Черные мантии раскинулись вокруг него, как крылья мертвой птицы. Приступ настиг его немедленно. Сильнее, чем когда-либо. Он зажал рот локтем, тело содрогалось в судорожных спазмах. Лепестки лилий вылетали наружу, но теперь к ним примешивались целые бутоны, маленькие, сжатые, белые и безжалостные. И крови было больше. Алая пена окрашивала рукав мантии. Он чувствовал, как слабость охватывает его, как сознание начинает плыть. «Вот и все», – пронеслось в голове почти с облегчением. «Конец маскараду. Конец надеждам. Конец боли». Но перед глазами всплыло ее лицо. Ее глаза, полные шока и... Не презрения. Не ненависти. Растерянности? Страха? За него? Нет, это невозможно. Он отгонял образ, но он возвращался настойчивее кашля. Ее голос: «Почему ты ничего не сказал?» Он не хотел ее жалости. Не хотел, чтобы она чувствовала себя обязанной. И уж точно не хотел видеть ее отвращение или, что еще хуже, вымученную попытку «исправить» ситуацию. Любовь по принуждению, из чувства долга – это было бы последним, самым горьким лепестком. Собрав последние силы, Драко дополз до стола, ухватился за край и поднялся. Его отражение в темном стекле окна было ужасающим: мертвенно-бледное лицо, запавшие глаза с лихорадочным блеском, алые подтеки у рта. Он нашел флакон с укрепляющим зельем, давно ставшим необходимым, и осушил его залпом. Горьковатая жидкость немного успокоила жжение в горле, придала призрачные силы. Достаточно, чтобы добраться домой. Достаточно, чтобы написать Грейнджер эти чертовы замечания по поправке. Он схватил перо, но рука дрожала так, что он не мог вывести ни одной буквы. *** Гермиона не пошла на совещание. Архивный отдел был сейчас куда полезнее. Она прошла в самый дальний, запыленный угол, где хранились древние медицинские трактаты и записи о редких магических болезнях. Ее руки все еще дрожали, когда она листала тяжелые фолианты. Знания о Ханахаки были скудными, отрывочными, почти мифическими. Но она нашла. Ханахаки (花吐き病): Причина: Неразделенная, безнадежная любовь, глубоко укоренившаяся и подавляемая. Симптомы: Кашель с лепестками или цветами, специфичными для объекта любви. Постепенное ухудшение, включая кровохарканье, слабость, удушье. Физическое разрушение легких и дыхательных путей. Исцеление: Взаимность: Искренняя, разделенная любовь объекта чувств. Цветы исчезают мгновенно, повреждения излечиваются. ВСЕ? Не может же быть все настолько плохо. Гермиона откинулась на спинку стула, чувствуя, как холодный пот выступает на спине. Полюбить Драко Малфоя. Сердце сжалось в протесте. После всего? Слишком много негативного нас связывает. Почти невозможно. Она могла работать с ним, даже уважать. Но любовь? Это была пропасть, через которую не было моста. Притворяться? Ради спасения его жизни? Мысль была отвратительной. Он бы почувствовал фальшь. Цветы не исчезли бы. А если бы исчезли… каково это – вынужденно любить? Она закрыла глаза. Перед ней снова встал он – не надменный Малфой из Хогвартса, а сломленный, отчаявшийся человек в туалетной кабинке, с глазами, полными стыда и немого вопроса. И лепестки. Бесконечные белые лепестки. Что перевешивало? Годы вражды? Или этот хрупкий, смертельно опасный цветок его чувств, который он так отчаянно пытался скрыть? Она не знала. Не знала, что чувствует сама. Гнев на него смешивался с ужасающей ответственностью. Отвращение к прошлому – с щемящим… чем? Сожалением? Любопытством? Жаждой не дать ему умереть так глупо, так бессмысленно? Гермиона встала. Решение не пришло. Но бездействие было хуже. Она должна поговорить с ним. Не как с объектом своей вины или болезни, а как с… Драко. Посмотреть ему в глаза еще раз. Услышать его. Понять, чего он хочет. Может быть, это был единственный путь начать распутывать этот клубок. *** Она постучала в дверь его кабинета. Громко. Никакого ответа. Она постучала снова. — Малфой? Это Грейнджер. Тишина. Но она почувствовала… присутствие. За дверью. Как будто он затаился. Она попробовала дернуть за ручку. Дверь была заперта. — Драко, – сказала она, опуская формальность, голос был твердым, но без прежней резкости. — Открой. Пожалуйста. Нам нужно поговорить. Молчание. Потом – глухой звук, похожий на подавленный кашель. И тихий, хриплый голос: — Уходи, Грейнджер. Замечания пришлю. Как и обещал. — Я здесь не за этим. Мне нужен… разговор. О том, что произошло. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — О нас. За дверью снова тишина. Казалось, длившаяся вечность. Потом щелкнул замок. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. В щели мелькнула бледная рука, хватающаяся за косяк для опоры, и часть его лица – изможденного, с темными кругами под глазами, но снова закрытого привычной маской ледяного безразличия. Только глубина боли в серых глазах выдавала правду. — Нас? – он усмехнулся, и звук был сухим, как шелест мертвых листьев. — Какие мы, Грейнджер? Палач и жертва? Врач и неизлечимый больной? Или просто… Малфой и грязнокровка, наконец-то нашедшие точку, где их истории пересекаются самым ироничным образом? — Он попытался закрыть дверь, но сил не хватило. Его рука дрожала. — Оставь меня. Ты сделала достаточно. Этого хватит, чтобы убить меня. Не усугубляй. Гермиона уперлась ладонью в дверь. Она была сильнее его сейчас. Физически. И не только. — Нет, – сказала она просто, глядя прямо в его глаза. — Я не уйду. Мы поговорим. Потому что ты не жертва. Потому что я не твой палач. Потому что то, что происходит с тобой… это ужасно. И несправедливо. И я… — Она запнулась, подбирая слова. — Я не знаю, что делать. Но я не могу просто отвернуться. Не после того, как увидела. Их взгляды встретились. Маска на его лице дрогнула. — Что ты хочешь от меня? – спросил он наконец, голос потерял язвительность, став просто… усталым. Смертельно усталым. — Сочувствия? Признания в том, что я идиот? — Я хочу понять! – ответила Гермиона, и в ее голосе прозвучала искренняя растерянность. — Почему? Как? Когда это… началось? И… — Она сделала глубокий вдох. — И что ты хочешь? Чего ты ждешь? От меня? От жизни? Драко смотрел на нее, как будто видел впервые. Как будто пытался разгадать самую сложную загадку. Потом его взгляд скользнул вниз, по ее лицу, к ее губам, и задержался там на долю секунды. Слишком долго. В его глазах вспыхнула такая мучительная, невыносимая тоска, что Гермионе стало физически больно. Он резко отвел взгляд. — Я хочу…– он начал, и голос его сорвался в хрип. Он закашлялся, судорожно, сгибаясь пополам, упираясь лбом в дверной косяк. На этот раз Гермиона не колебалась. Она толкнула дверь, вошла в кабинет и захлопнула ее за собой, щелкнув замком. Он отшатнулся от нее, спотыкаясь, но приступ был слишком силен. Он упал на колени, тело сотрясали спазмы. Лепестки и бутоны лилий вылетали из его рта, падая на дорогой ковер, смешиваясь с каплями крови. Гермиона замерла на мгновение, охваченная ужасом и беспомощностью. Потом инстинкт взял верх. Она опустилась рядом с ним на колени, не касаясь, но находясь рядом. — Дыши, – прошептала она, не зная, что еще сказать. — Просто… дыши, Драко. Медленно. Приступ постепенно стих. Он сидел на полу, опираясь спиной о стену, дыхание хриплое, прерывистое. Лицо было мокрым от пота и, возможно, слез, которые он отчаянно пытался сдержать. Он не смотрел на нее. — Я хочу… – он снова начал, голос был едва слышным, разбитым. — …чтобы это прекратилось. Боль. Удушье. Позор. Постоянное чувство, что я разрываюсь изнутри. — Он поднял руку, уставившись на дрожащие пальцы. — Я хочу дышать. Просто… дышать свободно. Не думая о тебе каждую секунду. Не чувствуя, как каждый твой взгляд, каждое слово… режет как нож или… или поливает эти проклятые корни. Он замолчал. Тишина в кабинете была густой, тяжелой. — А еще… – он рискнул взглянуть на нее. В его глазах не было надежды. Только бесконечная усталость и горькая правда. — …я хочу невозможного. Чтобы ты посмотрела на меня не как на Малфоя. Не как на врага. Не как на жалкую ошибку. А просто… как на человека. Который… который любит тебя. Глупо. Безнадежно. До смерти. — Он горько усмехнулся. — Но этого не будет. Я знаю. И ты знаешь. Так зачем этот разговор, Грейнджер? Зачем ты здесь? Гермиона не нашла ответа. Она смотрела на него – сломленного. И видела не только врага. Видела раскаяние. Видела боль. Видела силу, с которой он пытался держаться. Видела… человека. Сложного, травмированного, совершавшего ужасные ошибки, но… человека. Она протянула руку. Не к нему. К ближайшему лепестку на ковре. Подняла его. Белый, совершенный, с алой каймой по краю. — Я не знаю, зачем я здесь, – сказала она честно, глядя на лепесток. — Но я пришла. И я вижу. Я…— Она подняла глаза на него. —…не хочу, чтобы ты умер. Не так и… Не из-за меня. В его глазах что-то мелькнуло. Не надежда. Скорее… изумление. И глубокая, невыразимая печаль. — Тогда что ты предлагаешь, Грейнджер? – прошептал он. — Волшебное зелье? Которого, кстати, не существует. Или просто… присутствовать при моей долгожданной кончине? Гермиона сжала лепесток в ладони. Он хрустнул. — Я предлагаю… время, – сказала она, и слова казались чужими. — Не обещаю любви, Драко. Не обещаю чуда. Но я обещаю… быть рядом. — Слова дались ей с трудом. — Но это должен быть твой выбор. Он смотрел на нее долго-долго. Маска окончательно растаяла, оставив только уязвимость и невероятную усталость. — Время? – он тихо рассмеялся, и смех перешел в новый, менее сильный, но все еще мучительный приступ кашля. На ладонь упало несколько лепестков. — У меня его… не так много, Грейнджер. — Тогда мы будем использовать то, что есть, – ответила она, вставая. Она чувствовала себя нелепо, неуверенно, но решительно. — Я принесу тебе зелий. Укрепляющих. Обезболивающих. Из того, что разрешено. И…— Она сделала паузу у двери. — Я буду рядом. Как коллега. Как… человек. Как друг. Не как палач. Не как спасительница. Просто… рядом. Она открыла дверь и вышла, не оглядываясь. У нее кружилась голова. Она только что предложила Драко Малфою… что? Перемирие? Поддержку? Начало чего-то нового, невероятно сложного и опасного? Возможно ли это? За ее спиной, в полумраке кабинета, Драко сидел на полу среди белых лепестков. Он поднял руку и медленно стер алую полоску с губ. Его глаза были прикованы к двери, через которую она вышла. В них не было надежды. Но была тень осознания. И капля чего-то, что не было болью. Возможно, просто отсутствие полной темноты. Она не отвернулась. Он опустил голову на колени. Новых приступов не было. Только тихий, прерывистый стон и белые лепестки лилий, цеплявшиеся за черную ткань его мантий, как немые свидетели странного, хрупкого перемирия, рожденного на грани смерти. *** Холод. Он проник повсюду. В стены его особняка, в дорогие гобелены, в кости. Зима вцепилась в Малфой-мэнор мертвой хваткой, и никакие заклинания обогрева не могли прогнать внутреннюю стужу, разъедавшую Драко изнутри. Прошло несколько недель после того разговора в кабинете. Недели хрупкого, неловкого перемирия. Гермиона приходила. Приносила зелья – укрепляющие, обезболивающие, даже экспериментальные, выписанные по ее просьбе лучшими целителями Святого Мунго. Они сидели в полумраке его кабинета в особняке. Говорили. Обо всем и ни о чем. О работе, о новых законах, о погоде. Иногда о прошлом. Крайне осторожно, как саперы на минном поле. Она пыталась понять. Он пытался... просто дышать в ее присутствии, сдерживая приступы, которые становились все чаще, все страшнее. Она видела, как он угасает. День ото дня. Как щеки впадают, глаза западают глубже, обрамленные синевой. Как его некогда безупречная осанка согнулась под невидимым грузом боли. Как каждый вздох дается с усилием, словно легкие набиты не лепестками, а битым стеклом. Белые лилии уже не были просто лепестками. Это были целые цветы, увядшие, кроваво-красные в сердцевине, вырывающиеся наружу с хриплыми, булькающими звуками. Он задыхался. Буквально. Сегодня было особенно плохо. Гермиона сидела рядом с его креслом у камина. Драко смотрел не на пламя, а в заледенелое окно, за которым кружил снег. Белый. Как же бесит. Его лицо было пепельным, почти прозрачным. Губы – синеватыми. — Замечания по законопроекту о гиппогрифах… — начал он хрипло, пытаясь говорить о деле, как будто это могло остановить неизбежное. — Я… отправил… совой… вчера… — Я получила, — тихо сказала Гермиона. Ее голос был приглушенным, как в склепе. — Спасибо. Они… исчерпывающие. Как всегда. Он кивнул, слабо. Пальцы его, лежавшие на подлокотнике кресла, дрожали. На черной ткани домашней мантии лежало несколько опавших белых лепестков. Контраст был жутким. — Гермиона… — его голос был едва слышен, шелестом сухих листьев. Он редко называл ее по имени. Это заставило ее вздрогнуть. Она повернулась к нему, и сердце сжалось. В его глазах, всегда таких острых, таких серых, не было боли. Была лишь бесконечная усталость. И… странное умиротворение? — Снег… красивый… — он прошептал, глядя в окно. — Помнишь… в Хогвартсе… первый снег… как бесились все… лепили снежки… Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ком в горле был размером с кулак. Она вспомнила. Его надменную ухмылку, снежок, пущенный Поттером ему в затылок. Детскую злобу. Казалось, целую вечность назад. — Я… никогда… не лепил снежки… — он продолжил, и уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбнуться. — Глупо… да? Малфои… не… валяются в снегу… Новый приступ накатил внезапно, словно удар. Не кашель, а удушье. Он вцепился в подлокотники, тело выгнулось дугой. Глаза расширились от паники и нехватки воздуха. Изо рта, вместо хрипа, вырвался лишь беззвучный стон. Он не мог вдохнуть. Совсем. — Драко! — Гермиона вскочила, упала перед креслом на колени. Она схватила его холодные руки. — Дыши! Пожалуйста, дыши! Зелье! Где зелье?! Он тряхнул головой, отчаянно, отрицая. Сил на зелье не было. Да и смысла? Он устал. Он так устал. Его взгляд, дикий от удушья, встретился с ее. В нем не было мольбы. Было лишь прощание. И тогда она увидела. Не лепестки. Не бутоны. Из его полуоткрытых губ, медленно, преодолевая сопротивление, выползал целый цветок. Белоснежная лилия. Совершенная. Хрупкая. Стебель, тонкий и зеленый, выходил наружу, а за ним – бутон, который начал медленно распускаться прямо на ее глазах. Лепестки разворачивались один за другим, обнажая тычинки, покрытые… не пыльцой. Алой, яркой кровью. Он не кашлял. Он цвел. Цвел готовясь к смерти. Гермиона застыла, парализованная ужасом и невероятной, кощунственной красотой. Цветок рос, вытягивая из него последние крохи жизни. Драко перестал бороться. Его тело обмякло. Глаза, все еще открытые, смотрели куда-то поверх нее, в окно, на падающий снег. В них застыло то самое умиротворение. И бесконечная усталость. — Нет… — вырвалось у Гермионы шепотом. — Нет, Драко, пожалуйста… Держись… — Она бессильно сжала его руки. Они были ледяными. — Я… я не знаю… Я пыталась… — Слезы, наконец, хлынули. Горячие, соленые, бесполезные. — Прости… Прости меня…Я должна была…должна была полюбить тебя… Его взгляд медленно, с невероятным усилием, вернулся к ней. Серые глаза, тускнеющие, но все еще острые. Он собрал последние капли воздуха. Шепот был таким тихим, что она едва уловила его губами, а не ушами: — Не… вини… — пауза, хриплый вдох. — Спасибо… что… была… рядом… Герми…она… Его губы дрогнули в последней попытке улыбнуться. И остановились. Взгляд остекленел, зафиксировавшись где-то в бесконечности за ее плечом. Его руки безжизненно повисли. Гермиона наклонилась и запечатлела на его губах первый и единственный поцелуй. На прощанье… Она не смогла его спасти, но была рядом в последние минуты. Тишина. Гнетущая, абсолютная. Треск дров в камине казался кощунственным грохотом. Белая лилия, полностью распустившаяся, величественная и смертоносная, все еще торчала у него из полуоткрытых губ. Ее лепестки, безупречно белые, были окаймлены тонкой алой нитью – его кровью. Несколько капель упало на черный бархат его мантии. Гермиона не плакала громко. Она сидела на коленях перед его креслом, сжимая его остывающие руки, и смотрела на этот цветок. На символ его безнадежной любви, его муки, его позора и теперь – его смерти. Цветок, который убил его. Цветок, который был для нее. Все это время. Белые лилии. Чистые, холодные, прекрасные. И такие же смертельные. Снег за окном кружил, засыпая мир белым саваном. В камине потрескивали дрова. А в роскошном, холодном кабинете Малфой-мэнора, на коленях перед черным креслом, Гермиона Грейнджер наконец поняла всю невозможную тяжесть того, что он носил в себе. Вес цветка. Вес любви. Вес смерти. И слезы текли по ее щекам беззвучно, падая на черный бархат его мантии, рядом с алой каймой на лепестке проклятой лилии. Ее дыхание, такое простое, такое живое, казалось теперь самым громким звуком во Вселенной. Звуком, который для него навсегда умолк. *** Год спустя. Дождь. Холодный, осенний, настырный. Он стучал по черному зонтику Гермионы Грейнджер, стекал по мраморным плитам кладбища, делая их скользкими и мрачными, как дно озера. Воздух был пропитан запахом сырой земли, увядших листьев и чего-то вечного – камня и покоя. Она остановилась перед простым, строгим надгробием из темного гранита. Никаких вычурных скульптур, никаких геральдических львов Малфоев. Только имя и даты. Драко Люциус Малфой. 5 июня 1980 – 21 декабря 2005. «Любовь стала его концом». Семь лет после войны. Неизвестно сколько лет борьбы с призраками и одиночеством. Гермиона опустила зонтик, позволив дождю коснуться ее лица. Он смешивался с чем-то соленым на щеках. Слезы были тихими, как этот дождь, как ее шаги по мокрой траве. Она достала из сумки один-единственный цветок. Белую лилию. Совершенную, хрупкую, с лепестками, уже отяжелевшими от влаги. Она положила лилию на холодный камень, прямо под его именем. Белое на черном. Жизнь на вечности. Контраст был резким, болезненным. Таким же, как он сам в последние дни – бледное лицо на фоне черной мантии, белые цветы смерти, пробивающиеся сквозь тьму его страданий. Она стояла и смотрела на имя, высеченное в камне. Драко. Маленький дракон. Он так и не вырос из скорлупы своего наследия, но пытался. Отчаянно пытался. И умер, задохнувшись не злобой, а чем-то чистым, холодным и прекрасным. Чем-то, что он ассоциировал с ней. Дождь усиливался. Вода стекала по лилии, заставляя ее лепестки прижиматься к камню. Скоро она увянет здесь, на его могиле. Как и он. Гермиона глубоко вдохнула. Воздух был влажным и холодным, но чистым. Он свободно входил в ее легкие. Невинная, простая радость, которую он так отчаянно хотел вернуть себе. Она сдержала одно обещание. Она была рядом. До конца. Но не сдержала другого, самого главного. Но не смогла полюбить Драко Малфоя. Не так, не той любовью. Она провела пальцем по мокрому камню, чуть ниже даты смерти. Капля воды скатилась с кончика ее пальца, смешавшись с дождем. — Прости, – прошептала она так тихо, что слова растворились в шуме ливня. – Прости, что я не смогла стать твоим воздухом. Гермиона подняла зонтик. Еще раз взглянула на черный камень, на имя человека, который больше никогда не сможет быть счастлив. С которым судьба распорядилась самым несправедливым образом. Она развернулась и пошла прочь по мокрой дорожке. Шаги ее были твердыми, спину она держала прямо, но внутри оставалась та самая пустота. Иногда любовь выглядит как белый цветок смерти, прорастающий сквозь тьму.