If you should fall into my arms

      Переполох за кулисами — вещь, которую не удается избежать даже в самых больших и именитых театрах, как бы руководство ни старалось отточить работу в своем заведении до идеала. Бесконечные интриги, нервы перед дебютом на сцене, да и перед сотым, но таким же важным выступлением, желание выложиться на максимум, а у кого-то, наоборот, побыстрее уйти домой — всё смешивалось в ужасную какофонию, которая уже через десять минут назад была не должна, а просто обязана превратиться в полную тишину и совершенные во всем движения на сцене перед тысячей зрителей.       Казалось, Эндрю — единственный, кого это не касалось. Сегодня точно так же, как вчера и позавчера, он исполняет главную роль, и, пожалуй, только в самый первый раз он испытывал хоть каплю переживаний по этому поводу, совершенно не сравнимую с тем, что по неизвестной Эндрю причине испытывают другие артисты балета, когда примеряют на себя роль второго, а то и третьего плана.        Он был уверен в своём мастерстве и знании своего искусства. Иначе ему бы не досталась роль Одетты в «Лебедином озере», ведь у него нет и никогда не было богатых покровителей, которые, следуя сложившейся традиции, пропихивали на место примы своего фаворита, часто абсолютно не беря в расчёт танцевальный талант, и лишь обольщение и умение соблазнить играло свою роль.       Эндрю пришлось отдать всю жизнь балету, чтобы доказать своё право играть в нём важные роли, не имея человека из зала, пожирающего его взглядом во время концерта и хвастающимся своей игрушкой после.       Однако Эндрю не мог сказать, что быстрый карьерный взлёт после долгих лет нахождения на заднем плане — исключительно его достижение. Перемены в управляющем составе театра позволили не только ему выйти из тени.       Жан Моро — ещё один везунчик. Эндрю ни разу не общался с ним напрямую, но благодаря слухам, а точнее язвительным комментариям от других танцовщиков-омег, Миньярд знал, что Жан придерживается таких же принципов, как и он сам, то есть выходит на сцену не ради привлечения богатого спонсора. Такой образ жизни в постоянной работе в хореографическом классе был странным, по крайней мере для их театра. По сравнению с тем, сколько денег обеспеченный любитель балета может потратить на свою пассию, зарплата танцовщика — копеечная подачка. По правде говоря, Эндрю давно уже начал думать, что это заведение изначально планировалось как место для своеобразного эскорта с бонусом в виде представлений на сцене и соперничеством между клиентами, чей именно любовник окажется в центре внимания. По-другому никак не объяснить тот факт, что на работу сюда брали только парней-омег.       — Твой сегодня пришёл? — услышал Эндрю, подойдя к одному из немногих свободных туалетных столиков, рядом с которым столпились несколько человек.       — Моя, — поправил рыжего парня другой танцор. Эндрю знал его и как, как он выглядит в обычной жизни, поэтому не сразу разглядел Сэта за костюмом шута и ярким гримом. — И хватит шутить про это, будто не сам это подстроил.       — Про что? — вклинился в их разговор ещё один артист в длинном бордовом одеянии владетельной принцессы.       — Натаниэль «случайно» свёл меня с Элисон Рейнольдс, — объяснил парень и, заметив на лице собеседника недоумение, решил пояснить. — Всегда сидит с Мориямой в литерных ложах.       Кевин — именно так звали человека, исполняющего сегодня роль матери принца, — коротко кивнул. Понять, о ком идёт речь, ему не составило труда — те, кто работают тут продолжительное время, так или иначе, часто не лично, знакомы с постоянными посетителями, особенно с теми, кто покупает билеты на самые выгодные с точки зрения угла обзора на сцену, а не цены места.       — А что насчёт твоего? — снова сунул нос не в своё дело Натаниэль.       — Месяц грезил обо мне, наряженном в платье в пол, — усмехнулся Кевин, поправляя подол, на который так и норовили наступить суетящиеся танцоры. — Надеюсь, в обморок не упадёт, а то ещё переполошит весь партер.       — Не думал, что от твоей красоты кто-либо может лишиться сознания, — едко прокомментировал такие огромные амбиции Сэт.       Эндрю решил уйти от греха подальше. Ему неизвестно, во что может вылиться этот разговор и насколько тяжёлый кулак «принцессы», если за несколько минут, оставшихся до начала балета, диалог успеет перерасти в драку. Тем более один из столиков с косметикой освободился — какой-то новенький наконец-то закончил напудривать лицо и из раза в раз убирать непослушные пряди, потратив на них, кажется, половину баночки лака для укладки.       Эндрю не успел сделать буквально ничего, прежде чем в зале заиграли последние ноты увертюры. С минуты на минуту третий звонок должен был ознаменовать начало спектакля, опаздывающие зрители в спешке усаживались на свои места, а в закулисье заканчивались последние приготовления.       Через считанные секунды занавес начал медленно разъезжаться в разные стороны, открывая волшебный мир залу на ближайшие сорок пять минут. Только благодаря мгновенной тишине, которая наступила сразу, как зрителям стала видна сцена за плотной тканью, Эндрю услышал звук открывающейся двери недалеко от него. Он стоял ближе к выходу из кулисы в коридор, ведь до его появления в спектакле ещё целая картина.       Жан прошёл мимо быстро и неприметно. Они с Эндрю редко пересекались на тренировках, особенно до того, как их стали приглашать на главные роли. Миньярд успел привыкнуть к таким почти бесшумным появлениям, которые так редко можно было встретить в их среде и которыми он сам частенько злоупотреблял.         Жан выдал себя только когда снял капюшон. Судя по его внешнему виду, он не зря пришёл так рано — на нём не было ни капли макияжа, а трико и растянутая футболка — явно не костюм чёрного лебедя.          Эндрю поймал себя на том, что слишком долго смотрит на то, как Моро делает себе макияж, уже когда на сцене принцесса вела беседу про замужество с непутёвым сыном. Мало кто из прим не делегирует обязанности по гриму немногочисленным визажистам, а танцоры рангом поменьше часто жалуются на то, что приходится делать всё самим. Странно, что Эндрю не слышал шушуканье про Жана по этому поводу, а может, остальные его поступки просто затмевали собой эту мелочь.         Как ни крути, делает это Моро сам или с помощью гримëра — тёмная подводка и бордовая помада ему идут, идеально сочетаясь с белоснежной кожей и подчёркивая россыпь родинок на лице и руках. Эндрю не знал, к лучшему или худшему то, что зрители не видят такие мелочи в силу того, как далеко находятся от сцены. Но он был уверен в том, что Жан — лучший кандидат на эту роль, по крайней мере в плане внешности.       Тем временем на сцене принцу надоели бесконечные одинаковые светские дамы, крутящиеся вокруг него в надежде выиграть самую значимую в своей жизни лотерею — выбор партии для замужества. И он отправился куда подальше, за лебедями, внезапно оказавшимися гораздо интереснее смотрин невест.         Выход Эндрю не за горами, поэтому он двинулся ближе к краю занавеса, поправляя украшения на голове. Он вынужденно прошёл за спиной Жана, на несколько мгновений попадая в зеркало, пока взгляд Моро в то же время быстро пробежал по белой пачке и лицу её обладателя.         На сцене Эндрю превращался в другого человека — это отмечал всякий, кто был знаком с ним и хотя бы раз видел балет с его участием, пусть даже в самой незначительной роли. Образ Одетты делал перевоплощение из мускульного парня с острыми чертами лица и линиями мышц в прекрасного лебедя ещё более эффектным. Резкие в обычной жизни движения одним коротким шагом пуантов становились до невозможности нежными и мягкими в каждом своём проявлении.          Эндрю в мельчайших деталях знал, как воспроизвести образ заточенного в теле лебедя человека, и старался выложиться на максимум, зная, что половина зала не оценит его работу по достоинству. Но не всё равно ли, как и кто отзовётся о его выходе на сцену, если только в этом, безусловно, волшебном искусстве Эндрю чувствовал себя живым? Он жил тренировками, после которых оставалось время лишь на приём пищи и короткий сон, пуантами, стиравшими пальцы до крови, неудобными сценическими костюмами, мраморными колоннами на входе в театр, просторными залами для тренировок, зеркалами, окружавшими танцовщиков так, что кто-либо обязательно заметит твою ошибку, если это не сделаешь ты сам. Всё это, несмотря на неудобства, — вещи, ради которых Эндрю изо дня в день вставал по утрам.         Да, зрители по-прежнему видят в актёрах балета лишь объект, а не результат многолетних стараний, но всё же Эндрю стоит на сцене и отыгрывает главную роль. А это значит, что отношение к этому искусству потихоньку, но меняется. И, может даже, Эндрю доживёт до того момента, когда каждый, кто приходит в театр, будет видеть всё вокруг его глазами.          Но выход на сцену — не время рассуждать о будущем. Сейчас важны только движения и эмоции, которые воспроизводит танцовщик. Хоть это был и его не первый раз в таком амплуа, Эндрю ни на секунду не позволял своим мыслям уйти в другое русло, концентрируя все свои силы на выполнение элементов танца.         Он сам не заметил, как его партия подошла к концу. Плавные движения будто сплетались в бесконечный ручей, текший сам по себе, а Эндрю лишь потакал его прихотям, направлялся прямо по течению. Магия развеялась только тогда, когда он оказался за кулисами и снова услышал гомон других артистов.         Впереди антракт — а значит, переполоха будет ещё больше, к выступающим, некоторым из которых нужно успеть переодеться в другие роли, добавятся люди, меняющие декорации, и всё это превратится в очередной кратковременный бедлам.         Жан снова попал в поле зрения Эндрю. Он заканчивал свой макияж и был почти готов предстать перед зрителями — не хватало только короны и пуантов, завязыванием которых Моро занимался прямо сейчас, не обращая внимания на происходящее вокруг.         В шуме и спешке перерыв между актами прошёл, будто и не бывало. Вскоре зрители снова уселись на свои места, а занавес открылся, вновь окуная их в волшебный колодец других миров.       В тот момент, как Жан приблизился к воображаемой линии границы между кулисами и пространством, видным посетителям, на его лице было отчётливо видно беспокойство. Эндрю показалось это странным и заставило ещё пристальнее наблюдать за Жаном. Ну не мог он стоять здесь и при этом не быть первоклассным танцовщиком. Либо слухи про него — бред завистников, либо что-то не так с его самооценкой, что в принципе не такая уж и редкость в балетных кругах.         Вместо того чтобы заняться своими делами, например, поправить костюм и грим, Эндрю остался недалеко от края занавеса и пристально наблюдал за танцовщиками на сцене, что было не свойственно ему, обычно Миньярд старался как можно продуктивнее использовать перерывы.         С первым же элементом танца неуверенность Жана пропала, теперь только резкие движения, в корни отличающиеся от партии Одетты и показывая её полную противоположность. Если белый лебедь был воплощением чистоты, то его черный аналог собирал в себе порочность, скрытую за прекрасным обличьем. И у Жана получалось передать этот контраст не только очевидным — внешностью и одеянием, но и эмоциями, танцевальными приёмами и страстью, которая буквально рвалась наружу из каждого взмаха рукой или поворота вокруг своей оси в элегантных пируэтах.         Несмотря на негативный окрас образа, исполняемого Жаном, созерцание картины того, как Одиллия переключает внимание принца с собственных размышлений на себя самым нечестным и обольстительным способом — прикосновениями, привело Эндрю к мысли, которую он всеми усилиями отгонял от себя последние недели.         Как бы он ни старался забыть эту главу своей жизни, тот факт, что когда-то он не был таким принципиальным, не растворялся в небытии. Балет всегда был для него в первую очередь искусством, а потом уже всем остальным. Когда-то и он не брезговал романами с посетителями. Это не было похоже на эскорт, чем являлись и являются многие похожие связи. Эндрю тщательно выбирал партнёра и не напрашивался на дорогие подарки — просто хотел приятно провести вечер. Но иллюзия безопасности, которую он создал сам, не смогла спасти Эндрю от человека, который видел в актёрах балета лишь красивое тело.         После этого случая он перестал заводить даже самые невинные связи со зрителями, а вскоре это правило распространилось на всех мужчин, тем более альф.       В последнее время это воздержание от любых отношений, хоть немного смахивающих на романтические, начинало давать о себе знать в самые неподходящие моменты. До этого у Эндрю постоянно были либо отношения, никогда не заходившие дальше нескольких месяцев, либо секс без обязательств на одну, максимум несколько ночей. Он привык к разговорам ни о чём, прикосновениям и поцелуям, не говоря уже о чём-то большем. Ему хотелось, чтобы сейчас кто-то касался его так же, как Одиллия принца, только, разумеется, без коварности и желания полностью завладеть, но Эндрю не мог позволить себе попасть в потенциально опасную ситуацию, поэтому не без усилий отринул эти мысли в сторону.         Второй выход на сцену окончательно отодвинул все посторонние размышления в дальний угол. Эта партия была сложной даже для самых профессиональных танцоров, и Эндрю не смог обойти это препятствие стороной. Пришлось окончательно бросить все силы и мысли на исполнение роли, и Миньярд был рад тому, что работа в очередной раз позволила ему забыться, ведь в том числе ради этого он посвящает ей всё своё время.         Лавина ненужных, по его мнению, мыслей накрыла Эндрю уже дома, в теплой кровати и кошкой под боком. После окончания спектакля он, ни на минуту не задерживаясь, отправился домой, чтобы заварить себе зелёный чай и приготовить простенький ужин, а затем наконец-то добраться до подушки и одеяла, таких желанных после десятка часов тренировок и сложного выступления.          Но у мозга Эндрю явно были другие планы — иначе объяснить то, что из раза в раз закрывая глаза, он видел перед собой чей-то образ, а по телу расходились фантомные прикосновения, будто человек из фантазий прямо сейчас невесомо касается тела Эндрю. Это совсем не было похоже на кошмар, скорее — мечта, окутанная серой дымкой, закрывающей лицо парня.       Под тихое мурчание Агнессы Эндрю уснул, но мираж никуда не делся, просто плавно перетёк в сон, в котором, в отличие от его прошлого состояния, ощущался ещё ярче и был схож с реальностью больше, чем Миньярду того хотелось, ведь на утро проснулся он с желанием ещё хотя бы мгновение побыть в этом сне, а лучше — воплотить его в реальность.         Таинственный мужчина из грёз так и не показал своего лица, но не нужно было быть сыщиком, чтобы по его телосложению, родинкам, разбегающимся по рукам, и виднеющимся сквозь маску угольным кудрям догадаться, кто именно это был.         Сегодня у Эндрю был единственный за последний месяц выходной, который он полностью планировал посвятить себе и не тратить на тренировку даже нескольких часов, как он обычно делал в дни без выступлений. Но в театр он всё же наведался, хорошо, что не пришлось идти дальше администрации, в залы для занятий. Отношения с работниками канцелярии у Эндрю явно складывались лучше, чем с его коллегами, поэтому выяснить номер Жана было достаточно легко, особенно учитывая то, что в тот день на рабочем месте оказался самый благосклонный к нему администратор.         Ещё несколько часов ушло на то, чтобы придумать, как именно подступиться к Жану. Все размышления сводились к банальному «Привет, мы вчера играли в Лебедином озере вместе, не хочешь встретиться вечером?» Представляться он не стал, вряд ли Моро ни разу не слышал о нём, а в профиле стоит его настоящее имя и несколько фотографий. Сообщение не заставило себя долго ждать, без приветствия и каких-либо уточнений Жан спросил, свидание ли это. Прежде чем ответить банальным, но казавшимся правильным «Зависит от твоего желания», Эндрю усмехнулся, резким звуком заставив читающую на соседней лавочке старушку бросить на него взгляд.         С местом и временем встречи определились быстро, оказалось, они живут недалеко друг от друга, на соседних улицах, а неподалёку как раз есть уютная кофейня. Теперь у Эндрю есть несколько часов на то, чтобы привести себя в порядок — почти забег до театра и внезапный крест на долгожданном отдыхе явно не украшали его.         Дома кошка, завидев приход хозяина, сразу принялась стучать железной миской по плитке на кухне, требуя еду. Эндрю что-то пробурчал себе под нос, но, конечно же, покормил шумное создание, а сам отправился в душ. Выйдя оттуда и решив не одеваться как-то особенно, Миньярд натянул на себя привычные черные джинсы и футболку того же цвета. Проблема, если её можно так назвать, заключалась в том, что после водных процедур Эндрю почувствовал не только ещё не успевший сойти запах геля для душа и дезодоранта, но и нотки приторной ванили, которые, как казалось, заполнили всё пространство вокруг.       После той ужасной ночи в постели, в которую он никогда не хотел бы возвращаться даже мысленно, Эндрю крайне редко чувствовал свой же запах. Сначала он намеренно блокировал его, благо умение управлять своими феромонами не было для него чем-то сверхъестественным, и не пришлось использовать никаких препаратов. Со временем это вошло в привычку, а затем стало происходить без ведома Эндрю, организм сам перестал источать сладкий запах с примесью дорогого и терпкого виски.          Миньярд решил оставить всё как есть и даже не пытаться скрыть запах, если уж окунаться в этот омут, то полностью, с головой. Разумеется, не забывая о безопасности, к которой феромоны не относятся, учитывая, что Жан явно не бешеный альфа из тех, кто сходит с ума от одного только понравившегося аромата.         Погладив Агнес на удачу, это ещё никогда не было лишним, Эндрю вышел из квартиры на пять минут раньше, чем планировал, пунктуальность тоже никому в этом мире не навредила. Сама дорога до места встречи прошла слишком незаметно. Эндрю планировал потратить эти пятнадцать минут на придумывание возможных диалогов или, как минимум, сделать в голове список из приемлемых тем для разговора, если тот зайдёт в тупик.         Но либо мысли Миньярда были полностью забиты переживанием, либо он шёл быстрее, чем обычно, боясь опоздать, — в любом случае ни того, ни другого он не успел вообразить, как оказался у дверей кофейни. Через стекло Эндрю заметил знакомого бариста и ещё раз убедился в том, что место выбрано правильно. Делать что-то необычное для себя легче в привычной обстановке, чтобы окончательно не скатиться в панику или, больше подходящую в его случае, неловкость.         Сколько бы кофеен в своей жизни не посетил Эндрю, Роланда он всегда считал лучшим бариста. В своё время зависимость от кофеина приводила Миньярда сюда каждый день по несколько раз, поэтому дружба с сотрудниками завязалась сама собой, тем более с Роландом, который на протяжении месяца поднимал настроение Эндрю, иногда не отвечавшего на это даже улыбкой. Наверное, этот бариста, постоянно будто находящийся под какими-то лёгкими веществами, был единственным человеком, который не позволял Миньярду окончательно потерять надежду в альфах как в адекватных людях.       Ему не пришлось говорить ничего, кроме дружеского приветствия. Роланд получил кивок на вопрос о том, сделать ли всё как обычно, и приступил к работе. Это не показалось Эндрю чем-то необычным, но когда тот же самый диалог слово в слово повторился, стоило Жану закрыть за собой входную дверь, Миньярд не мог не удивиться этому факту. За секунду прокрутив в мыслях несколько последних походов в это место, он вспомнил парочку персон, похожих на Жана, но от осознания, что они были настолько близко друг к другу всё время до этого, голова пошла кругом.         — Удачи, я в вас верю, — расплываясь в ехидной улыбке, произнёс Роланд, когда вместе со своим напитком Жан прихватил стаканчик, предназначенный для Эндрю, и направился к самому отдалённому от кассы столику, где его уже ждали. Всем своим внешним видом бариста показывал, что, как только выдастся удобная возможность, он побежит в подсобку рассказывать новую сплетню коллегам.         — Тоже часто сюда ходишь? — спросил Эндрю, когда Жан, одетый в черные брюки и серую, в цвет глаз, футболку, сел напротив него. Традицию отказа от приветствий можно и продолжить, раз Моро её начал.         — Да, тоже… — Он задумался о чём-то, рассматривая лицо напротив. — Мне кажется, Роланд о тебе рассказывал.         — А о ком из постоянных клиентов он не разбалтывает каждому новому? И что говорил?         — Что не понимает, как балерун пьёт столько сладкой дряни, — Жан перевёл взгляд на стаканчик, наполненный чем-то с большим количеством молока, сиропа и попкорна в качестве украшения.         — Секрет фирмы, — отмахнулся Эндрю.         Ещё несколько минут назад он почувствовал что-то странное, но не мог понять, что именно. И только сейчас, когда Жан расплылся в короткой улыбке, Миньярда осенило — запах. Феромоны Роланда работали не особо активно, нет нужды на рабочем месте, другие посетители заходили, получали свой кофе и покидали заведение в течение примерно пяти минут, не мог запах быть таким стойким и ощутимым. Аромат спелого граната витал везде и, казалось, был почти видим.          Эндрю редко обращал внимание на запахи, которые выплёскивали из себя танцовщики во время выступления. Слишком уж их было много, если замечать каждый, можно сойти с ума. Но он всё равно попробовал вспомнить специфичный гранат среди какофонии других феромонов. Сделать это не удалось, и Миньярд посмел предположить, что Жан тоже не пользуется этим средством привлечения внимания во время танца.         — Ты решил, свидание это или нет? — видимо, потратив остатки нейронов на мысли о феромонах, спросил Эндрю.         — Раз Роланд, похоже, считает нас хорошей парой, — он указал на бариста, с упоением наблюдавшим за ними, будто за котами, лежащими в обнимку, — пусть будет свиданием. Я ему доверяю.         — И какой у нас тогда план?         — Для начала расскажи о себе, я что-то знаю из слухов, но не уверен в их правдивости.       Так изначально и не придумав ответ на этот вопрос, Эндрю начал как раз с подтверждения некоторых сплетен, а дальше легче — кроме балета, в его жизни были только книги, иногда музыка и Агнес.         — ... Думаю, ты бы ей понравился. Выглядишь как кошатник, только без шерсти на одежде, — закончил краткую сводку о себе Эндрю.         — Почти угадал. У меня кошек нет и никогда не было — у мамы была аллергия, а когда переехал, как-то не до этого стало. Но хочу завести.         — Познакомлю тебя с этой уничтожительницей мебели как-нибудь.         — Обязательно.         Эндрю почувствовал дополнительные нотки в запахе, который и так казался ему чем-то невообразимо идеальным. Морской бриз накрыл его с головой, словно волна неудачливого серфингиста. Миньярд чуть не подавился приторной «дрянью», как сказал Жан. Он, видимо, тоже почувствовал изменения в своих феромонах или и того хуже — вызвал их сам.         — Я вырос в Марселе. Там у трети местных так или иначе выражен запах, связанный с морем, а тут это экзотика, — после этих слов предположение Эндрю о родной стране Жана подтвердились, этот милый акцент выдавал его с потрохами.         — Мне всегда казалось, что балетная школа во Франции сильнее. Почему не остался там или просто в Европе?         — Хотел уехать подальше от родных, другой конец света звучал лучше, чем соседняя страна. Возможно, меня хорошо приняли в местных театрах как раз из-за обучения в престижных школах ещё на родине, — он пожал плечами, допивая большой стакан облепихового чая.         Расспросив Жана о его жизни, Эндрю узнал не так много: он переехал в Штаты, достигнув совершеннолетия, тоже давно не состоял ни с кем в отношениях и забыл, как это делается, почти не общался ни с кем из коллег, но больше всего из его рассказа, часто похожего на жизнь самого Миньярда, его поразил интерес Жана к музыке, который не ограничивался прослушиванием и разбором балетов, чтобы лучше понять, как вести себя на сцене. Моро играл на фортепиано, и Эндрю был почти уверен в том, что он значительно преуменьшает свои умения, учитывая то, с какими красными щеками Жан говорил об этом.       Темы сменялись со скоростью света. Что удивительно: большинство из них никак не затрагивало работу, сказав несколько слов о ней в начале разговора, оба предпочли к ней не возвращаться. Они смеялись на всю кофейню, иногда случайно заставляя Роланда вздрогнуть. Через два с лишним часа бариста громко откашлялся и, когда на него обратили внимание, вежливо указал на табличку с часами работы заведения, только в этот момент Эндрю осознал, сколько прошло времени, ведь казалось, что пролетело минут тридцать, не больше.         — Я провожу тебя, — заявил Жан, когда они остановились, как думал Эндрю, чтобы попрощаться и уйти в разные стороны.         — Тоже самое хотел сказать, — он соврал с самой невинной улыбкой на лице. — Может, я тебя?         — Не превращай это в детский мультик, где кто-то провожает друг друга туда-сюда. Тем более я первый предложил, а ты обещал познакомить меня с твоей кошкой.         — Ты обещал сыграть мне что-нибудь, — зачем-то противился Эндрю.         — Сыграю в следующий раз, фортепиано никуда не денется.         — Так уверен в том, что следующий раз будет? — хоть и оправданная, но всё же самонадеянность вызвала широкую улыбку на его лице.         — А у меня есть причины сомневаться? — вместе с этими словами Жан протянул Эндрю руку, и тот, ни на миг не сомневаясь, положил в неё свою. — Нет, правда, вдруг тебе не понравилось, а я тут навязываюсь.        — Настолько не понравилось, что Роланду пришлось нас выгонять, — Миньярд рассмеялся и пошёл в сторону своего дома, потащив Жана за собой.       Эндрю и правда отвык от прикосновений, или чужие руки были слишком горячими в контрасте с прохладным воздухом на улице. Он сжал ладонь Жана сильнее, будто это могло спасти его от чего-то, будто нечисть была частью реальности и могла выпрыгнуть на них из любого куста, будто Эндрю слишком долго не был ни с кем в каком-либо тактильном контакте. Последнее звучало адекватнее и правдивее всего, сам Миньярд признавал это, а ему совершенно несвойственно говорить самому себе, что в нём есть что-то, кроме холодного и беспристрастного ума, например — чувства и обычные человеческие желания.       Время, потраченное на дорогу к месту назначения, они провели молча. Оказалось, что молчать рядом с Жаном, особенно когда ощущаешь тепло его рук, так же волшебно, как говорить с ним обо всём и ни о чём одновременно.       Как только Эндрю открыл перед Жаном дверь в квартиру, из-за угла показалась наглая чёрная морда, явно заинтересованная внезапным гостем. Моро перешагнул через порог и сел на корточки, вытягивая руку перед собой и подзывая кошку тихим «кис-кис». Та, для приличия поломавшись с полминуты, подошла ближе и нырнула под его ладонь, явно призывая погладить, что Жан и сделал.       — Обычно она всех ненавидит, — прокомментировал эту умиляющую картину Эндрю.       — Ты ведь сам сказал, что я ей понравлюсь. Либо ты хорошо её знаешь, либо ваши мнения о людях совпадают.       Эндрю не собирался спать с Жаном на первом свидании, боялся, что его поймут не так, и, скорее всего, им обоим завтра нужно явиться на работу, поэтому даже не стал предлагать остаться на ночь. Простояв в тесной прихожей ещё несколько минут, они попрощались. И пусть это свидание не закончилось поцелуем или ещё чем похуже, Эндрю мысленно отметил этот вечер как лучшее свидание в его жизни.       Проводив гостя томным взглядом кошачьих глаз, Агнес перевела его на хозяина и моментально изменилась в лице, будто с надеждой спрашивая: «Он ещё придёт?»       — Конечно, — ответил Эндрю. В его привычки не входили разговоры с питомцами, но на этот молчаливый вопрос он не мог не дать ответа.