В интересах

На раскрошенном небе устало мерцали звёзды. Пока таяли империи, словно сахар в чашке с крепким кофе, Земля продолжала вращаться, а солнце всё так же фальшиво светило, плавя пластик цистерн с бензином. Нельзя было тогда ему закуривать на заправке. Мэр сам породил этого монстра. Для себя. В измученных лучах электрических ламп, в отражении кафеля, в следах вина на подлокотнике, в себе... Гуру был повсюду. В сущности, что прозошло? Один пнул другого под зад, но какой эффект! Какая игра! С десятком, другим, жертв. В азарте оба были готовы сбить соперника с колеи. Ещё тогда, во времена лихой и светлой молодости, Мэр пожелал иметь при себе умнейшего человека. "Не на того поставил..."-подумает он. в том и дело, что на того. Условие задачи прописано было с ошибкой. Просто умный не будет работать добросовестно. На то он, блять, и не идиот. Ставил на красное. Не в повадках Мэра. Но привычках. Бессознательное дает о себе знать, а затем перерастает в паранойю. На рулетке было пятьдесят пять раз красное, ровно до того момента, пока он сам не поставил на него всё. Но Гуру уперт, изворотлив и радикален. Радикален? Гуру, блять, кто угодно, но не радикал. В сознании города он таковым и отпечатается. Удивительное явление. Впрочем, дивиться особо нечему. Грязные алчные лапки скоро доберутся и до твоей лакомой шейки. Это ты его создал. Паранойя не отпускает. Она всегда ходит по пятам, а бездействие эзотерика только мешает успокоению. Бездействие? Как бы его не выслеживали, сколько бы дозоров за ним не вели, вида этот горе-воин не подавал. Внешне все окей. Но вот что происходило на подпольных собраниях- было известно только самому Гуру и его приближённым. Едва ли успели прогреметь выстрелы, заставившие пасть великого писателя-недотепу, так люди начали бунтовать. За ссаного лидера жалких мнений протестанты, состоящие из школьнков и студентов, готовы были разорвать мэра на мелкие кусочки и скормить их сорока пяти летнему мудаку. Нашел аудиторию по душе, гад. И пары часов не успело пройти после того, как митинг разворошили люди с дубинками. Тело тридцатилетнего писателя так и осталось лежать на земле, расползаясь кровью по асфальту. Жалкое зрелище. Спрут переодически поглядывал на него через стеклопакет душного кабинета. Затем в силу вступил алкоголь. Подавился бы своим вином. Сладкая бурда. Новостные сводки завалили статьи о митинге и внезапной смерти писаки. Пять утра встретили мэра грязноватой улыбкой без двух зубов. Он знал, Прекрасно знал, что так всё и будет. Можно даже обмолвить, что видел во сне этот день. Только ожидал он явно не людей Гуру, а хотя бы его самого. Но чуда не случилось. Пьянеющая толпа, явно празднующая свою победу над властью и поражение их собственной философии, свалилась на голову всем, кто был задействован в этой жестокой игре. Спруту отрубили щупальца,а водолазу перекрыли кислород. Такая ирония. Выудив из под стола детскую страшилку со спусковым крючком, вполне известные лица отвезли его в направлении фавел. Неоновые огни блестали на небосклоне звезной пылью дорог, медленно перетекая в привычный городской пейзаж. Именно там восседает тот, чьë имя стерто из фоллиантов, газет и натюрмортов смерти на этом кровавом игрище. Уже бывшего мэра уводят под догорающую гору, где местные задыхаются от дыма и копоти. Всем давно уже опротивил черный снег и желтое небо. Двое громадных хиппарей в цветастых рубашках ведут скрученного в косяк, порядком раздобревшего дядьку, облачённого в дорогой костюм. Дом, собранный из двух портовых ящиков, деловито возвышается на тоненьких железных ножках. Под ними- самопальная терасса с деревянными коробами заместо стульев и стола. Каждый уголок богато украшен эзотерческой белибердой, что отсвечивает, преломляет, оттеняет и покрывает радужной плёночкой жёлтую стенку и зелёную дверцу под действием солнечных лучей. Главу тащат по узенькой шаткой лесенке, сплавляя на второй этаж в небольшую комнатку. Амбалы заваливают напольный кальян под маты одной из местных наркоманок, в которой спрут еле узнает родную дочурку. Нет, сейчас не время даже думать об этом. Да и нет желания признавать саиближенного человека предателем. Выцвевшая и облезлая зелёная дверь. Нееоднократно выломанная орлами, во имя добычи шута. Нет в этом городе более стабильной вещи, нежели вытягивание рыжего шизоида из под кровати за тощие лодыжки. Тусклая лампа дружно подмигвает. В центре спальни на кровати восседает виновник этого торжественного пира, завернутый в флаг Горгорода, изображающий две виселицы. Мерзкие культи подплывают к лицу, встревоженные тремором. Желтоватые кончики пальцев ощупывают морщинистое чело тирана, в попытке убедить ни во что не верящего и не верующего жнеца запутанных шизофреничных теорий в реальности происходящего. От него пахнет табаком, потом, хозяйственным мылом и сальными патлами. Скрюченные обрубки царапают нечищенными ногтями нежную кожу. Мэр кривится от отвращения. Позвякивают браслетики. Под лимонными линзами очков голубые зеньки приобретают противный зеленоватый оттенок. Удивительно, как этот обтянутый кожей скелет еще не сдох от голода или триппера. В тёмном углу потягивает травку через бульбик местная наркодилерша. Блекло отсвечивает скучающий взгляд этой госпожи папиры. В спальню сползается уродливый сброд. За минуту воздух наполнился отягощающим легкие дымом от самокруток и сигарет. Федя, ака обезумевший фанатик, крутит план, щедро напихивая в папирусную бумаженцию анашу, будучи перепачканным в крови. Все ждут, пока шут вынесет приговор королю, прежде чем дядьку в костюме линчуют голодные волки. Лишь бы не сожрали. "Никогда не поворачивайся к наркоману спиной"-отзвякивает от стенок черепной коробки голос Рауля Дюка. Поздно. Мэр рассматривает винтовку в ручонках стэна, воображая, как бы выстрелил из нее в Гуру. -усё пехгеплетено... Толпа разражается гулом. Опять эта паства, которую градоначальник слышал тысячу раз из тысячи фраз дочери и Марка. -мохге нитей, но... потяни за нить... за ней... Он заикается. Не похоже совсем на Гуру. Язвительная ухмылка срывается с губ старика. -забыл программный текст? -заткнись. Отпуссстите еххго. Давящие кандалы из чужих ладошек и пальцев ослабевают, пуская козлика на свободный выгул. Безумец, блять. Расхаживает по комнате, с флагом, завязанным под плащ, напевая под нос какую-то песню. Луше б уже ёбнул в подворотне, чем эти унижения. А мэр стоит, в полном непонимании ситуации. Пять секунд назад мечтал о винтовке, лишь бы отпустили. Отпустили. Стоит как вкопанный в ковёр. А Гуру обласкивает перед старым знакомым пол коленочками, медленно спадая на них вниз. Культяпки сжимают ткань брюк на бывшем (товарище), демонстрируя свое безумие народу. Толпа затихла, подвисая в гробовом молчании. Звякнула ширинка, а после раздался истерический хохот. Он кричал, сморкался и задыхался, словно больная бешенством псина. Остановившись и переведя дыхание. -ты этоххго хотел, хгосподин ХхГрадоначальник? С губ мэра срывается, цедится сквозь зубы: "Пошел ты..." Мордоворотье зашумело. Кто то пролил пиво на лаковые туфли, что стоят больше, чем все на этой фавеле вместе с ней самой. Но это ли главное? Санитар влажных фантазий перехватывает винтовку у мелкого пиздюшонка и целится в короля. Выстрел. Промах в упор. Лишь разбил бонг наркодилерши прямо у нее в руках. Стрелять он умел мастерски, но не в мишень, а только себе в голову. Фанатик позволил выронить издвательский смешок. А мэру страшно. Впервые за столько лет. -ну и хуй с тобой-бормочет Гуру, едва держась на ногах от колиества выпитого, выкуренного и вынюхонного-пиздуй кхуда-нибудь к чёхгту или к своей фханцузской бабушке. Градоначальник вновь вкопан в турекий ковер, которому под половину века. -ну? Шо стоишь? Иди давай. Шизотерик плюхается на кровать, стаскивая с тарелки фруктов жердёлу -не, ну можем подхгаться если хошь. Или потрхгахаться. Люди начали расползаться по комнатам, осознав, что продолжения праздника и торжественной рубки башки не будет. -ну шо? Жегрдёлу бушь? Мужик помотал башкой, поправляя лацкан лепня. -ну и хуй с тобой. Тут из фрукта вылез жирненький червячок. -о, белок. Заебись И сожрал червя.