Когда весна гниёт

Дверь была приоткрыта. Свет изнутри падал тусклым прямоугольником на пол — мутно-жёлтым, как лампа в коридоре морга. Внутри уже звенело. Я не слышала слов — только удары. Один за другим. С короткими паузами, как дыхание уставшего зверя. Глухо. Мерзко. Как кулак по мокрому бетону. Я шагнула внутрь — и сразу ударил запах. Сырость, пыль, кровь. Воздух был густой, вязкий, будто в нём плавали капли. Всё пахло ржавым железом и страхом. Амбар — промышленный, старый, с заколоченными окнами. Высокие потолки. Гулкие стены. Одна лампа под потолком мигала — холодно, будто подмигивала смерти. В центре — Киса. Он стоял над Хэнком. Дышал тяжело, неровно, как после бега. Плечи вздрагивали от ярости, пальцы в кулаках побелели. Хэнк лежал на спине, прижав руки к лицу, почти не двигаясь. Даже не пытался защищаться. Лицо было в крови — подбородок, воротник, скула. Один глаз уже почти закрылся от отёка. Губы дрожали. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле. — Лжец, — сказал Киса. Не крикнул. Просто констатировал. И ударил. — Предатель. — Резкий, снизу вверх. Хэнк всхлипнул. — Сука. — И снова. Он бил не как человек. Как механизм. Чётко. Без остановки. Как будто в нём что-то заклинило. Как будто он сам не мог себя выключить. Мел сидел сбоку на бетонной трубе. Лицо серое, взгляд в пол. Он будто выдернул из себя звук. Гена — у стены, курил. Пепел сыпался на ботинки. Он смотрел мимо, будто сцена перед ним не имела к нему отношения. Я кинулась вперёд, не думая. Всё внутри уже кричало, раньше, чем я успела открыть рот. — Киса! Хватит! Ты что творишь?! Ты же его убьёшь! Я схватила его за плечо — и сразу получила локтем под рёбра. Быстро. Жестко. Без разбора. Он даже не оглянулся. Меня отбросило вбок, врезало в железную стойку. Боль пронзила спину, как удар током. Воздух вырвался из лёгких. На секунду всё замерло — будто я оказалась подо льдом. Он даже не заметил. Даже не понял, что ударил меня. Он бил Хэнка дальше. Каждый удар звучал как финальный. И тогда стало по-настоящему страшно. Казалось, ещё чуть-чуть — и Хэнк закроет глаза навсегда. Я вцепилась пальцами в холодный металл стены, дышала через рот — пыль жгла нос и глаза. Сердце билось в груди неравномерно, будто кто-то сломал его метроном. — Это я! — крикнула я, срывая голос. — Это я всё рассказала! Я! Не он! Всё остановилось. Лампа наверху зажужжала — как муха в банке. Киса замер. Кулак остался в воздухе. Он медленно обернулся. Я поднялась. Спина ломила, ноги дрожали, но я стояла. Он смотрел прямо в меня. Не как в человека — как в источник разрушения. Глаза стеклянные. Зрачки узкие. Лицо — белое, мёртвое. У меня колени задрожали. Я никогда не видела в нём такого холода. Такого пустого, сухого гнева. — Повтори, — сказал он. Тихо. Спокойно. Но под этим спокойствием что-то дрожало. Как выстрел, который вот-вот сорвётся. — Это не Хэнк, — выдохнула я. — Это я сказала отцу. Я. Всё сама. Про дуэли. Про кодекс. Про вас. Он не шевелился. Плечи приподнялись — как перед выстрелом, потом опустились. В уголке его губ была кровь. Не его. — Почему? — спросил он. Я сглотнула. В горле было сухо, как будто в него насыпали бетонную пыль. — Потому что вы уже не знаете, за что дерётесь. Потому что всё это — мясорубка. Тупая мясорубка. Вы больше не боретесь. Вы просто убиваете. Это не то, ради чего мы… начинали. Он молчал. Смотрел. Секунды длились, как вечность. Гена потушил сигарету. Мел отвёл глаза. Киса отпустил Хэнка — и тот осел на бетон, как сломанный манекен. Всхлипнул едва слышно. Киса выпрямился. Повернулся ко мне. И пошёл. Медленно. По прямой. Без звука. Каждый шаг отдавался у меня в груди. Я не двигалась. Не могла. Он подошёл вплотную. Остановился так близко, что я чувствовала его дыхание на лице. Он смотрел сверху вниз, будто хотел прожечь меня глазами насквозь. Внезапно он размахнулся — и со всей силы ударил кулаком в железный шкаф рядом со мной. Металл звякнул, как колокол. Я вздрогнула. Звук отдался в голове, как выстрел. Он склонился ближе. Говорил почти шёпотом, но голос дрожал от ярости: — Тупая мясорубка? — прошипел он. — Тогда лучше посадить своих друзей, правда? Заместь того чтобы поговорить по-нормальному, как люди? Я едва могла дышать. В груди всё сжалось. Но я смотрела ему прямо в лицо. — Поговорить? — переспросила. Голос сорвался. — Да кто меня слушал вообще? Ты? Гена? Мел? Вам всем плевать, что я говорю. Плевать, что я чувствую. Я всегда — тень. Фон. Просто «сестра Хэнка». Он молчал. Лицо — каменное. Никаких эмоций, кроме бешенства в глазах. — Я пыталась, — прошептала я. — Но мне никто не дал ни шанса, ни слова. Киса ухмыльнулся, голос его стал резким, колючим, как шипы. — Значит, плохо пыталась, сука! А теперь что? Сдала нас и думаешь — героиня? Спасла? Да мы все сядем, как один. И твой дорогой братец сядет. И ты тоже. Хуй там ваш папаша пожалеет. Я сжала кулаки, стараясь не дрожать. — Да пусть и сядем, — ответила я тихо, но твердо. —Зато останемся живы. Он замер, глаза сжались в щелочки, словно пытаясь прожечь меня взглядом. — Живы? — рассмеялся он сквозь зубы, голос хриплый и жестокий. — Да ты совсем тупая или прикидываешься? Тебе щас припишут лет двадцать — а потом что? Тупая ты бошка, без образования, без денег, без ничего. И с репутацией убийцы в придачу. Как ты думаешь, какого будет жить? Лучше уж подохнуть за принципы, чем так. Я сжала зубы, взгляд вспыхнул. — А тебе лишь бы погибнуть, идиоту! — крикнула я. — И плевать, что ты кому-то дорог. Что кто-то тебя любит. Тебе важно лишь одно — утопить всё в боли и хаосе. Он уставился на меня, будто пытаясь прочесть каждое слово, каждую мысль. — Любит? — он рассмеялся горько, безнадежно. —Да даже мать родная променяет меня на вонючего мента в любой момент. — Ты реально дурак, Вань. — Не называй меня так! — Да люблю я тебя. Слышишь? Люблю — сволочь такую. Поэтому и сказала отцу, — надеялась спасти тебя от той пропасти, в которую ты летишь. Ты же упрямый, как баран, и всё на одном месте. Я хотела только одного — чтобы тебе было лучше. Что мне теперь, умереть, чтобы ты наконец понял, насколько ты важен мне? Он замолчал на мгновение, дыхание тяжёлое. — Так умри, блять. — Ты правда этого хочешь? — на глаза навернулись слёзы, я смотрела на него с надеждой. — Да. Я бросила взгляд на Мела и Гена — они, как и раньше, смотрели куда угодно, лишь бы не видеть происходящего. Им было просто наплевать. Потом обернулась к брату. Он всё ещё лежал, едва дышал, но дышал. В этот момент я ощущала себя преданной. Полностью и без остатка.Слёзы лились ручьём, а внутри жгла боль — как огонь, который не погасить. Я пыталась дышать ровнее, пыталась успокоиться, но ничего не выходило. Паника накрывала меня волнами. Вдруг что-то врезалось в грудь — дуэльный кейс.Киса пихал его мне в руки, говорил что-то, но слова утонули в тумане. Я крепко сжала кейс, будто он был спасением. И вдруг рванула прочь, словно боялась, что кто-то схватит меня. Но никто не бежал за мной. Моё рыдание разносилось по всему парку — одинокое, разбитое, как эхо уходящей весны.

***

Весна пахнет железом. Не цветами.

Пальцы мёрзнут, но не от холода.

Просто страшно. Или… уже нет?

Следующее утро было необычно тихим. Никакого шороха, ни одного вздоха — словно весь мир затаил дыхание. Воздух был тяжёлым и густым, как будто смола висела в каждой частице. Никто не смел произнести и слова. Все стояли вокруг, словно заворожённые, не в силах отвести взгляд от того, что лежало перед ними. На земле — тело девушки. Её светлые волосы, разбросанные в беспорядке, тускло блестели под первым утренним светом. В одной её руке покоился пистолет — холодный металл казался чуждым и чуждым в такой безжизненной руке. На коленях — дуэльный кейс, крепко сжатый, как символ последней борьбы. Рядом лежала записка — тонкий лист бумаги, казавшийся слишком хрупким для такого тяжёлого послания. Тишину нарушил лишь майор полиции. Он робко наклонился, поднял записку. Его пальцы дрожали. Но прочесть её вслух он так и не осмелился. В записке — всего несколько строк, сухих и беспристрастных: признание в убийстве нескольких человек, координаты их укрытия и простое — «Простите». Минута тянулась бесконечно долго. Все стояли, смотрели на блондинку, словно пытались понять — кем она была на самом деле. Или кто стала. Вдруг один из них — кудрявый шатен — не выдержал. Он упал на колени у её ног, руки обвили её ноги, и тихо, тихо заплакал. Его рыдания были едва слышны, но в этой тишине звучали как гром.