На забытой улице Москвы

      И с неба хлынул дождь. На языке вертелось одно единственное слово: заебись.       Не сказать, что у Миши все всегда получалось и ни коих казусов никогда не случалось. Нельзя так же сказать, что он не предвидел дождя - небо было плотно затянуто тучами с раннего утра. Просто, проснувшись сегодня и выспавшись впервые за несколько месяцев, он вдруг глянул в окно и подумал: ну обойдется. А вдруг обойдется. Так вот - не обошлось.       И день у Михаила Московского с самого утра пошел наперекосяк. Сначала он умудрился сломать замок на двери ванной, который решил отвалиться и помахать хозяину ручкой, потом провафлил время выхода из дома, затем сцепился в какой-то пассивно-агрессивной перепалке с собственным подчиненным. На работе Михаилу казалось, что каждый второй смотрит на него впервые не скрывая раздражения, которое он неизменно вызывал. Его, как босса крупной, продуктивной компании, вообще почему-то никто невзлюбил, но сегодня это чувствовалось особенно. И Миша ругался со всеми, спорил, всем что-то доказывал, изредка выходя покурить. Он то и дело нервно поглядывая на небо, которое тревожно серело облаками, а иногда предупредительно плевалось мелкой моросью. Так страшно бесила эта мелкая морось, думал Миша, стряхивая пепел с сигареты, ты уж либо лей нормально, либо уж бросай эти детские игрульки и пусть будет ясно. Мысль о ясной погоде грела Московскому душу, но сбыться ей было не суждено.       Проругавшись со всеми до середины дня, Михаил отправился на запланированную встречу в запруженном людьми, шумном и искрящемся центре Москвы. Сначала он встрял в мерзкую пробку, затем опоздал второй раз за сегодняшний день, а затем не добился от встречи ничего продуктивного. Собеседник его оказался личностью мягкотелой, то и дело нервно поправляющей хлипенький галстук и дрожащими губками осыпающий Михаила непрочными аргументами. Михаил стряхивал эти аргументы, как пыль, а потом хмурый встал и вышел, решив, что сотрудничество с этим слюнтяем ему даром не сдалось.       Идя по улице, полностью недовольный как сегодняшним днем, так и, во имя драмы, всей своей бурлящей, рабочей жизнью, Михаил оказался удостоен участия в кульминации, так сказать, в самой запоминающейся части этого мерзкого вторника. Дождь. Из сгустившихся серых туч рванул настоящий ливень, начавшийся несерьезно, а потом усилившийся до гигантических размеров. Миша юркнул под козырек крыши ближайшего магазинчика и вытащил телефон из мокрого кармана пиджака.       – Замечательно, просто замечательно, – почти рычал он, включая гаджет и радостно отмечая, что тот планирует вскоре отправится на заслуженный покой, потеряв последние 5 процентов. – Класс, просто заебись.       Оглядев улицу, по которой во все стороны разбегались не ожидавшие ливня прохожие, Миша решил, что с него сегодня хватит и неплохо бы отправится домой. Кое-как заставив прикидывающийся умирающим телефон работать, он вызвал себе такси. Приложение запросило информацию о его местонахождении. Миша поднял голову и хмуро сощурился, увидев на противоположной стороне дороги новенькую табличку с названием улицы. Оно ему не о чем не говорило, Миша просто выбрал нужную точку на карте, но, уводя взгляд с таблички, неожиданно заметил прямо под ней светящуюся светом дверь какой-то кафешки. Миловидная кафешка беспечно существовала в огромной Москве, поливаемой безжалостным осенним ливнем.       Михаил подзавис, сам не понимая, почему. Кафешка неожиданно показалась ему элементом остро неправильным, не вписывающимся в общую картину мира. Будь то деревянная дверь с висящей на ручке белоснежной картоночкой, на которой каллиграфическим почерком было выведено “открыто”, будь то мягкий, желтый свет, ниспадающий на асфальт, но что-то в этом во всем было неверным. Михаил нахмурился. Кафешка казалась сдержанно-приветливой, со сглаженными углами и какой-то даже юношеской наивностью. Москва же была остроконечной во все стороны, строгой, серьезной. Как сам Михаил. Он олицетворял себя с этим городом, он казался самому себе его неотъемлемой частью, и кафешка вдруг показалась ему чем-то чуждым. Словно на его территорию неожиданно проползло нечто незнакомое, устроило тут свои права, а теперь ехидно скалиться на него с противоположной стороны улицы.       Миша протер мокрый экран телефона рукавом и убрал его в карман пиджака, на секунду скрещивая руки на груди. Сердито уставившись на дверь кафешки, он прожег ее внимательным взглядом. Кафе, казалось, смотрело на него в ответ. Постояв так несколько секунд, Михаил плюнул на все и внаглую перебежал дорогу не по пешеходному переходу. Касаясь ручки двери и слушая перезвон колокольчиков, оповещающих о его появлении в кафе, Михаил преисполнился желания разобраться в творящемся безобразии. А еще здесь, в тепле, можно было дождаться такси.       Кафе на первый взгляд казалось баром. Оно явно раньше было баром, затем отряхнулось от алкоголя и сигарет, как облезлая городская кошка, и отогрелось во что-то более приличное. Но барная стойка с понатыканными вдоль нее стульями осталась, разве что кирпичные стены украсили интерьерными картинами, чтобы сгладить впечатление. Столов здесь было всего три, два из которых пустовали, за третьим, у окна, сидел какой-то угрюмый молодой человек и пялился в ноутбук. Михаил остановился на входе. Все здесь было такое оранжевое, теплое, детальное, эти пустые бутылки на полках за барной стойкой, этот запах кофе, эта лампа на шнуре. Миша не мог описать, чей дух ощутил в этом месте, пока не перевел взгляд на баристу.       На Мишу внимательно смотрел худой парень, не старше 22, бледный, как сама матушка-смерть, с длинной шеей, тонкими запястьями и невыносимыми, каштановыми кудрями. Но аккуратном, аристократичном носу - очки в черной оправе. Бариста протирал какой-то стакан и с любопытством смотрел на Михаила поверх очков. Их линзы драматично блеснули.       Миша почувствовал, как губы его скривились. Прямо за спиной баристы висела доска, на которой мелом было выведено меню, а рядом, аккуратненьким почерком - цены. И это было так невыносимо по-питерски, что захотелось сплюнуть. Тем не менее, он уже зашел, а еще в помещении было так тепло и хорошо, что вновь кидаться под дождь желания не возникало. Миша протащился вперед и плюхнулся на барный стул прямо напротив баристы. Тот продолжал неторопливо протирать стакан.       – Кофе мне сделай, – не глядя на парня, велел Михаил, затем выхватывая из кармана телефон и пытаясь привести его в чувства. Сначала щадящими, мягкими касаниями, позже уже раздражительным тыканьем.       – А волшебное слово?       – Побыстрее, ага.       Парень за стойкой фыркнул, отточенным движением поправляя кудри и неохотно, перемещаясь за кофемашину, стоявшую тут же на стойке. Михаил чувствовал на себе его пристальный, насмешливый взгляд. Ему все сходу стало понятно.       Вот что было неправильным в этой кафешке, она явно притащилась сюда прямиком из Питера. Разложила на этой улице свою неторопливость, утонченность, мешающуюся с нонконформизмом, пригрелась на груди у Москвы-матушки, скоростной и неумолимой. И этот кудрявый парень, этот очкастый бариста казался Михаилу самой сутью, самим олицетворением Санкт-Петербурга. Санкт-Петербурга, который Миша никогда не любил.       Вот так. Кто-то уже отчаянно хватается за камни, которыми собирается его забивать, но, увы и ах, ничего не попишешь. Михаил Москвоский никогда не любил Санкт-Петербург. Эта культурная столица своим черепашьим шагом, своим творческим бездельем и легкой рукой интуитивного “будь что будет” никогда его не привлекала. И сколько бы не пели од Неве, сколько бы не восхищались архитектурой, Михаил видел лишь ветренных петербуржцев, видел лишь отвратительную, нестабильную погоду и раздутое самомнение. И бесила эта наивная мягкость, эта четкая уверенность в том, что все идет так, как надо.       – Я не на что не намекаю, – вдруг нараспев протянул парень за стойкой, отвлекая Московского от своих мыслей. Михаил нехотя поднял голову и вперился в него хмурым взглядом. – Но кофе, молодой человек, понятие растяжимое. Пожалуйста, скажите, какой конкретно кофе Вам нужен.       Голос у этого молодого человека был приятный, достаточно мягкий, но тем не менее легкая менерная нотка в нем проскальзывала. Михаил немного помолчал, намеренно выдерживая раздражающую паузу. Бариста тоже молчал, но искрящееся недовольство и волны пассивой-агрессии в нем ясно читались.       – Черный, – медленно, словно это было само собой разумеещееся, наконец произнес Миша. – Без сахара. Быстро.       Бариста покивал, подразумевая под этим киванием что-то вроде “ага, рот закрой”, а затем принялся за создание черного, без сахара и быстро. Миша же продолжал мучать свой несчастный телефон. Тот боролся за жизнь из последних сил, предлагая хозяину почти в чернь погасший экран и то и дело бросаясь в него уведомлениями о скором отключении. Миша уведомления игнорировал, пытаясь проверить, как долго ему придется ждать такси, но все было напрасно. Телефон последний раз тоскливо мигнул и печально погас. Умер.       – Класс, – в очередной раз за вечер, прошипел Миша и отложил гаджет.       Бариста косился на него с любопытством, но стоило попытаться перехватить его взгляд, как тот тут же морозился и отворачивался. Миша уже собирался было сказать ему что-то обидное, так как по привычке считал, что имеет на это полное право, но не успел. Перед ним поставили чашку, в которой плескался горячий черный кофе.       – Приятного аппетита, – издевательски пропел бариста.       Хмуро отпив немного, Миша вынужден был отметить, что кофе получился и правда хороший. Почти первоклассный. Правда, отметил он это только про себя.       – По-моему, на напитки приятного аппетита не желают, – вслух проворчал Московский.       – А я на все желаю, – просто отозвался бариста и, растянув губы в убийственной улыбке, добавил. – По-моему, это банальная вежливость.       Миша вновь смерил его хмурым взглядом, но искры недовольства от этого кудряша словно отскакивали, вообще его не задевая. Как минимум, так казалось.       Московский подпер голову одной рукой и глянул в сторону окна. Бариста тоже зачем-то посмотрел туда, повернув голову. Теперь можно было видеть его изящный профиль. Эти его одновременно острые и в то же время плавные черты лица казались высеченными из мрамора. Ну точно питерский, подумал Миша, косясь на него краем глаза. А дождь тем временем все еще лил и бежал по стеклу плаксивыми каплями. Улучшений пока не намечалось.       – Отвратительная погода, не правда ли?       Миша в очередной раз покосился на баристу, на этот раз вложив во взгляд куда больше ненависти, чем стоило. Тот уставился на него в ответ, ненависть не копируя, но немного ее отражая.       – Вам не кажется, – холодно произнес Миша. – Что докапываться до посетителей это все-таки НЕ вежливо?       – Я не докапываюсь. Это смол-толк.       – В жопу его себе засунь. Не видишь, человек в плохом настроении?       – А мы что, на “ты” переходили?       И смотрит так спокойно, почти невинно. Мише снова захотелось плюнуть, на этот раз в человека напротив. Бариста раздражал феерически, на это были способны только истинные петербуржцы. Миша же, коренной москвич, такое не переваривал.       Он тяжело повернулся на стуле, опираясь локтями о стол и, склонив голову, оценивающе пробежался взглядом по баристе. Тот вновь вернулся к терроризированию стакана.       – Окей, не переходили, так не переходили, – спокойно произнес Миша. – Раз ВАМ нужен смол-толк, начнем отсюда: у вас есть розетка? Мне очень надо телефон зарядить.       Вместо ответа бариста повернул голову и уставился на стену, чуть правее стойки. Миша привстал, вытягивая шею, и увидел белый квадратик розетки, расположенный почти вплотную к полу. Бариста тогда повернулся, честно посмотрел Мише в лицо своими, серыми, как питерское небо, глазками, и произнес, ни сколько не сомневаясь в ответе:       – К сожалению, розеток у нас нет.       Миша моргнул. В таком моргании люди знающие обычно четко читают агрессию.       – Стебешься? – вежливо спросил Московский. – Ты только что на нее посмотрел.       – Увы, что-то постороннее туда ставить не положено, – не меняясь в лице, кротко соврал бариста, а затем добавил, с едва ощутимой ноткой яда. – Придется обойтись без телефона.       Миша несколько секунд смотрел на него без единой эмоции на лице. “Выключая” собственную физиономию, славящуюся субтитрами, Московский мог вот так пялиться на людей и спокойно выбирать, с какой стороны их атаковать. Было принято решение и дальше давить на баристу со стороны вежливости, зря этот урод про нее заикнулся.       – Очень гостеприимно, конечно, – фыркнул Миша.       – Правила есть правила, – пожав худыми плечами, отозвался бариста. – Ничем вам не могу помочь. В моих силах лишь варить кофе. Что, кстати, скажите, по его поводу?       Миша взглянул в чашку. Кофе за время их “смол-толка” он успел почти допить, оставалось его лишь на самом донышке. По внутренним стенкам чашки прочертились прожилки цвета охры.       Что ж, признать, что кофе получился вкусным было нельзя, поэтому Миша решил пойти по стопам собеседника - то есть, начать внаглую заливать из чистой вредности.       – Гадость редкостная, – вскинув голову, отрапортовал он и ухмыльнулся. – Слишком крепкий. Вам, молодой человек, явно не достает опыта.       Но если опыта в кофе баристе не доставало, то опыт в словесных перепалках у него явно был.       – Я не имел ни малейшего представления о том, какой крепости кофе Вам нужен, – парировал он, наклоняясь вперед и одной рукой опираясь о стойку. – Если бы Вы сделали более четкий заказ, может быть, получилось бы лучше.       – Сомневаюсь, – фыркнул Миша, продолжая нагло улыбаться. – Стесняюсь спросить, сколько я Вам должен за это “счастье”?       Бариста выпрямился, вновь поправил очки, а затем, не поворачиваясь, раскрытой ладонью указал на доску у себя за спиной.       – Специально для невнимательных, – фыркнул он.       Миша сощурился на доску. Она оповестила его о том, что должен он не так уж и много. Московский остался доволен, примерно прикинув, что налички в его кошельке должно хватить.       – Ладно, так уж и быть, – Миша уселся поудобнее, страдая, что не может толком вытянуть ноги. Эта перепалка вдохнула в него жизнь, он, как уважающий себя современный дементор, от ссор лишь подпитывался. – Молодой человек, а можно задать вам один вопрос?       Бариста взглянул на него поверх очков.       – Можете попробовать, – с манерной ноткой отозвался он, вскинув подбородок.       И тогда Миша решил проверить свою самую первую догадку, ему захотелось убедиться в собственной интуиции и в умении понимать людей. Если он сейчас прогадает, все, можно заканчивать карьеру и уходить с позором. Ошибки быть не могло.       Сцепляя руки в замок, Миша еще раз оглядел баристу с головы до относительной середины тела, которую мог видеть из-за стойки.       – Вы из какого города?       Бариста явно не ожидал этого вопроса. Вновь нервно поправив очки, он вскинул тонкие брови, как бы вопрошая, откуда столько интереса.       – Из Санкт-Петербурга, – был ответ.       Мишина улыбка стала еще шире и довольнее. Ну все, дело раскрыто. Пора в детективы. Ему явно не показалось. Вся эта кафешка была все равно что скопирована из Питера и вставлена сюда, на богом забытую улицу Москвы, и местный бариста - тоже.       – Я так и думал, – довольно протянул Миша, радуясь собственной дурацкой победе. – Очень оно чувствуется, знаете. Вот это вот все, парадная. Поребрик.       Серые глаза баристы заблестели каким-то невыносимым блеском. Тронувшая его губы улыбка была острой, как хорошо заточенный кинжал.       – Ага. Подъезд, бордюр, – опираясь руками о стойку, издевательски произнес он, затем добавляя. – А вы, судя по хамству, коренной москвич?       У Миши глаза на лоб полезли от такой наглости. В это “москвич” бариста вложил максимум возможной неприязни.       – Да-а, – медленно ответил Миша, чувствуя, как начинает заводиться. – Москвич. И горжусь этим. В Москве куда приятнее, чем в этом вашем болоте.       Миша прекрасно понимал, что петербуржца “болотом” не взять, слишком уж они привыкли к этому оскорблению. Но посмотреть, как этот будет выкручиваться было интересно.       Бариста на это снова сверкнул глазами, но не потерялся ни на секунду. Ответ уже явно был заготовлен. На этом поле боя собрались два знатока своего дела.       – Болото болотом, но историческая архитектура мне приятнее местных однотипных новостроек, – он победоносно поправил очки и смерил Мишу прожигающим взглядом, мол, что на это скажешь.       Миша уставился на него с сарказмом.       – О какой “исторической архитектуре” идет речь? Питеру от силы лет 100.       Бариста на секунду сделался глубоко оскорбленным и рваным движением поправил очки.       – Во-первых - ему куда больше, – фыркнул он. – Во-вторых, 100 лет по вашему - не история?       – В масштабах вселенной это вообще мимолетно.       – Вы просто завидуете, потому что мой город более или менее сохранился со временем. Ваш же, с самого своего создания, просто постоянно горел.       Ну это был удар ниже пояса. Миша скривил губы. Бариста отвечал ему ехидным взглядом. В их перепалке было что-то поэтичное.       – Сохранился-то сохранился, но была б уникальность, – наконец парировал Михаил. – Санкт-Петербург - это просто пародия на Европу.       Бариста закатил глаза.       – Пародия, вы посмотрите на него! – картинно ахнул он. – А Москва ныне, конечно, единственная в своем роде.       – Единственная или нет, – Миша мрачно давил свое. – Мы здесь хотя бы историей не кичимся. Какая к черту история в Питере?       Бариста отстранился от стойки и вновь пафосно поправил кудряшки, собираясь с силами перед трагичной речью. Миша смотрел на это с некоторой иронией. Наверняка по полчаса репетирует перед зеркалом, как будет красиво оправлять волосы. И как ставить на место хамоватых москвичей.       – Санкт-Петербург, – наконец с чувством произнес бариста, на секунду касаясь ладонью груди. – Красив не только из-за архитектуры или истории. В свою очередь, его красят живущие там люди.       – Какая прелесть, – передразнив его, пропищал Миша. – И чем же петербуржцы лучше москвичей? Тем, что пьют кофе по таким вот кафешкам и прокрастинируют?       Губы баристы исказила недовольная складка. Он повернулся к Мише и смерил его надменным взглядом.       – У нас, хотя бы, принято здороваться. И говорить вежливо.       Миша не растерялся.       – Ты тоже не поздоровался.       – Мы не переходили на ты, – тут же ответили ему. – Я не поздоровался, потому что Вы не поздоровались.       – Будешь мне тут про вежливость заливать? Ты мне даже розеткой не разрешил воспользоваться.       – Ну и что? Вы мне хамите!       – Так и Вы мне хамите!       – Замечательно.       Бариста в запале спора наклонился вперед и, на мгновение, их с Мишей лица оказались в паре сантиметрах друг от друга.       – Значит мы, – закончил он. – Друг друга стоим.       Несколько секунд между ними висела напряженная, пахнущая кофе тишина. Миша смотрел на парня напротив, парень напротив, не отрываясь, смотрел на него. Иногда люди лишь взглянув друг на друга, могут ощутить нечто важное, что затем ляжет в основу дружбы. И была ли эта проклятая питерская атмосфера, отчего-то убаюкивающий дождь за окном, или уставший Миша, переживший самый мерзкий день в его жизни, но шуточная перепалка неожиданно погасла и сошла на нет, отступая в тень и освобождая место на сцене.       Миша первым не выдержал, издав тихий смешок. Бариста резко отвернулся. По нему было видно, как он отчаянно борется с собой, но когда Миша засмеялся, не ответить ему негромким аристократичным смехом этот парень просто не мог. Чуть погодя, Московский протянул руку для рукопожатия.       – Михаил.       Бариста на мгновение взглянул на него, потом последний раз тихо посмеялся и пожал ему руку. Кисть у этого парня оказалась мягкая, но тонкая. Казалось, чуть-чуть посильнее ее сжать - треснет.       – Александр.       Имя свое бариста назвал с отрепетированным пафосом. Миша хмыкнул. Почему-то он был не удивлен, какое еще имя здесь могло бы быть? Только это. Что-то непонятное согрело душу. Миша почувствовал, как смягчается и от лица Москвы позволяет этой маленькой питерской кафешке мирно существовать. Позволяет ей идеально вписаться в график жизни этого города и по расписанию портить его отточенную и понятную атмосферу.       – Ну ты… – Миша посмеялся, поудобнее устраиваясь на стуле. – Насмешил меня парень. Так уж и быть, извини, я ничего не имею против Санкт-Петербурга. Но теплых чувств к нему не питаю.       Александр отвернулся и неопределённо хмыкнул. Было видно, что он не очень хочет идти на контакт, но попросту не может удержаться.       – Насмешил… – он поправил очки. – Сочту это за комплимент. А по поводу Петербурга - не всем дано, – затем он совсем уж из под палки заставил себя пробормотать. – Москва, если так подумать, тоже имеет некоторые плюсы.       Миша почувствовал, как улыбается все шире. Александр отметил эту перемену в его настроении и предупредительно вскинул указательный палец.       – Но их не много, – торопливо добавил он, затем протягивая руку и забирая у Миши пустую чашку. – Надеюсь, Вы заплатите за кофе.       Миша понимающе покивал.       – Заплачу, – отозвался он. – Я, кстати, соврал, не такой уж он и плохой, – тут мужчина не удержался. – Не идеально, конечно, но значительно лучше, чем могло быть.       Ни смотря ни на что, ему вдруг захотелось разоткровенничаться. Нечто живущее в глубине его пустой, бездонной души, вдруг зашевелилось и радостно пригрелось в этой странной кафешке. Миша совсем не хотел признавать, что ему здесь нравится, совершенно не хотел признавать, что он заинтересовался этим манерным баристой, но факт оставался фактом. Все это было, в это просто не хотелось верить.       Нельзя четко сказать, о чем они говорили далее, у этого диалога не было какого-то конкретного смысла. Миша крайне редко беседовал о чем-то вот так простецки, не запариваясь о том, что он ответит и о том, что ответят ему. А ему отвечали. По-питерски отвечали, порой приукрашивая, порой орудуя книжными словечками, но Миша вдруг понял, что находит в этом что-то удивительно привлекающее.       В какой-то момент он спросил про зарядку. Александр сдался и все-таки великодушно разрешил воспользоваться розеткой, игнорируя Мишины язвительные выпады. Когда телефон подзарядился, Московский открыл приложение и осознал, что такси приехало около 10 минут назад. Его это крайне не обрадовало, потому что за ожидание явно придется платить. Как и за кофе, но тут уж недовольства не возникало. Нехотя встав из-за стола, Миша оставил на барной стойке немного денег.       Александр протянул к ним загребущие ручки и резво пересчитал купюры. Брови его вновь удивленно изогнулись. Он кинул на Мишу быстрый взгляд.       – Здесь больше, чем нужно.       Миша, не поворачиваясь, усмехнулся.       – А это тебе на чай.       Московский, по логике вещей, не мог чувствовать, что Александр улыбается. Тем не менее, он чувствовал. Вполне вероятно, что внешне тот и не улыбался, но явно улыбался где-то в глубине души.       – Спасибо, хоть не на соль.       И уже стоя в дверях, Миша полуобернулся, вскинул руку в прощальном жесте и перехватил секундную тоску в глазах Александра.       – Давай, бывай, Сань, – рассмеялся Московский.       – Сань… откуда столько фамильярности, мы едва знакомы, – Александр иронично усмехнулся, тоже на секунду поднимая руку и вновь быстро ее опуская. Словно в его желании попрощаться было что-то постыдное. – До свидания, Михаил. Было… приятно пообщаться. Ни смотря ни на что.       Миша улыбнулся сам себе и открыл дверь, колокольчики над ней мелодично зазвенели. Недалеко от входа в кафе припарковалось его несчастное, промокшее такси, таксист из открытого окна недовольными жестами подзывал Мишу поближе. Московский ответил водителю красочным взглядом и вышел под дождь, быстро пробежал по мокрому асфальту и загрузился на заднее сиденье.       Когда машина отъехала, Миша устало наблюдал за тем, как мимо него проплывает дверь кафе, в котором он только что оставил часть своих кровно заработанных денег, некоторое количество своего драгоценного времени и что-то еще. Кажется, вместе со всем этим он бросил на барную стойку маленький кусочек собственной души, тот самый, которому там так понравилось. Миша надеялся, что кусочек его души хорошо обустроиться в этом кафе. Поселиться где-то между винтажа пустых бутылок на полках, где-то на интерьерных картинах, на этих круглых столах. Где-то в нагрудном кармане у Александра, местного баристы, прожжённого насквозь петербуржца. И Миша вдруг четко осознал, что собирается навестить кусочек своей души. Пожалуй, в ближайшее же свободное время.