Национальный проект «Демография»

Темно, хоть глаз выколи. Пахнет пылью и старой бумагой. За волосы больно тянут, но то "больно" растворяется каплей в море, когда его ударяют лбом о пол. Ламинат есть поверхность сама по себе не особо жёсткая, однако в руках, удерживающих его, силы много. Его собственные руки вскоре заламывают за спину, удивительно крепко держа прижатыми друг к другу одной только ладонью оба запястья, хотя сам по себе он очень даже неслаб – наверное дело в том, что в шоковом состоянии не сопротивляется – и опутывают их неожиданно больно впивающимся в кожу галстуком. Галстуком, который несколькими секундами ранее ещё был частью его рабочего прикида. Первое время он совсем не соображает – только чувствует. Чувствует прохладную поверхность пола, чувствует разных видов боль, но особенно в области головы, чувствует силу чужого тела. И когда относительное осознание(осознание разве что того, что начинается что-то нехорошее) приходит, принося с собой чувство самого настоящего страха за свою шкуру и вопиющее желание выжить, лучше явно не становиться. Даже наоборот. Из лёгких сам по себе вырывается невнятный хрип, и он вскидывает голову кверху, пытаясь определить источник опасности. Будто не догадывался, не был уверен в том ещё с самого начала на добрые девяносто девять процентов. Будто в кромешной темноте глаза в целом есть такой уж прям полезный орган. Чужая хватка спадает, и это напрягает пуще прежнего раз в десять. Словно затишье перед бурей. Он ожидает очередного удара, однако шаги, почти призрачные, постепенно отдаляются. Он замирает, стараясь не дышать, ожидая какого-либо прояснения ситуации, справедливо решив, что делать что-то нужно, и нужно срочно. Словно смертным приговором сваливается на помещение, как оказалось, какого-то давно богом забытого архива, тусклый свет. Пруссак щуриться, пряча от лучей успевшие привыкнуть к темноте глаза, и всё же поднимает взгляд – тот цепляется за высокую фигуру у стены. Трепыхавшее от ужаса сердце замирает – взгляд жутких сиреневых глаз без разрешения лезет в самую душу. На обыкновенно бледных щеках цветёт аккуратный румянец, пухловатые губы изогнулись в ненавязчивой, но жуткой полуулыбке. Иван приподнимает голову, не сводя с напуганного до смерти немчуры взгляда, и театрально разводит руками, и то будто гласит: "Добро пожаловать в обитель моего безумия!" Гилберт, парой движений удостоверевшись в том, что руки самостоятельно не освободит, хотел было подумать, что встать и попытаться ломиться в дверь – хорошая идея, однако вовремя сообразил, что та наверняка заперта. Щелчок замка он, вероятно, упустил, потерял где-то между эхом чужих шагов в коридоре, рукой, больно впившейся в плечо, мощным толчком в спину и позорным падением на пол. Возню прерывает внезапно раздавшийся смех – до неприличного мелодичный, в такой-то обстановке. Брагинского, кажется, забавляет чужое растерянное лицо, бегающий в панике по помещению взгляд, робкие попытки приподняться хотя бы на колени. Он делает несколько шагов навстречу, и вскоре опускается рядом с Гилбертом, нависая над. Снова крепко хватает за одно из плеч, пихает в бок, но только для того, чтобы перевернуть на спину. — Ну чего ж ты? Не трясись ты так, больше не ударю. Если не вынудишь, конечно. Обещаю. Иван движется больно уж изящно, запуская руку в чужие волосы. Мерно поглаживает серебристые пряди, говорит полушёпотом – голос разливается по помещению жуткой мелодией. Нечто страшное играет в его глазах с ритуальным исступлением. Нечто, что явно проростает из самых тёмных уголков подсознания. Он ведёт кончиками пальцев по щеке, скользит ниже. Подставляет палец к чужим губам – — И не вздумай орать или пытаться убежать от меня; Русский делает паузу, нащупывая нечто в кармане. Улыбается шире, и добавляет: — Иначе прострелю тебе колено; И в подтверждение своих слов показывает Гилберту револьвер. — Но не бойся, или не надейся, тут уж не знаю – не убью. Ты мне живым нужен. Гилберт задал бы тысячу вопросов, и первый, несомненно, был бы о том, что здесь впринципе происходит. Но со страху, к сожалению, утерял способность говорить. На самом деле, в этой ситуации пугало абсолютно всё: и пронзительный взгляд, видящий будто всё, от и до, и жуткая, по-детски довольная улыбка, и непонятные намеренья Брагинского. Но больше всего, конечно, револьвер. Хотя нет, беру свои слова назад. Больше всего пугала возникшая внезапно тёплая, тяжёлая ладонь, с неприличной нежностью поглаживающая его напряжённый торс через рубашку. Дыхание Ивана сбилось, стало чаще и тяжелее. Пальцы поползли выше, остановившись впоследствии на щеке(между делом, кажется, Ивана снова позабавил первобытный ужас на гилбертовом лице)и русский внезапно уселся на чужие бёдра, заключая таз прямо между своих ног – вот тогда-то в адской бойне уязвимое состояние шока было побеждено возмущением, и Гилберт прохрипел(похуже того даже получилось, что бывает по утрам, когда организм только начинает пробуждаться): — Ваня, какого хрена? Ты че творишь вообще?! И снова тот мелодичный смех. Одну ладонь Брагинский поднёс к губам в характером жесте, другой легонько потрепал чужие волосы. — Тшшш, Гилберт. Никаких резких движений. Сейчас я всё тебе объясню,(пауза, словно он специально тянет конец), Шатц. Русский согнулся, склоняясь к шее Байльшмидта, провёл по тонкой шкуре носом. Не то, что б кожу дыхание обожгло(или как ещё писать принято), однако когда Ваня совсем крепко прислонился, по ней вибрация пошла – то ли участившееся резко дыхание, то ли наличие холодного пота – главного свидетеля ужаса, Ивана позабавило. — Понимаешь ли, милая моя Калининградская область... – Он знает, как пруссак это имя ненавидит, однако говорит без капли издёвки, по-настоящему ласково. И то пугает сильнее всего – факт того, что Иван захотел бы, например, убить его краном, был бы хотя б достаточно предсказуемым. — С демографией у меня совсем плохо, боюсь я за свой народ... Голос милый, свет тусклый, ситуация непонятная, положение уязвимое – всё как в дешёвеньких(и не очень)фильмах про маньяков. — Э-э, это всё очень печально, конечно, но я тут, чёрт возьми, при чём?! – С такого объяснения, конечно, Гилберт охренел знатно... можно с уверенностью сказать – вопросов стало раз в десять больше. — Не спеши, глупенький. Иван явно не закончил, но прерывается на то, что б благоговейно запах немчуры, под ним почти безвольно лежащего вдохнуть. И уже видимо совсем какую-либо скромность потеряв(хотя, в этом случае, скорее от веры в абсолютные благостность и естественность своих намерений), трётся, бёдрами легонько двигая, о паховую зону чужую своей промежностью. Тело Гилберта, хочет он того, или нет, прошибает лёгкой дрожью удовольствия. — Ну подумай только, кто, если не ты? Не то, что б Великий в своей уникальности сомневался, но возможно, сегодня это выльется для него в весьма странную хтонь. — Ваня, я всё ещё не могу понять, какого чёрта сейчас происходит! Он не может решить – паникует, потому, что больно уж странно это всё, или смирился – Ване в таком состоянии лучше не препятствовать, иначе хуже будет. Не то, что б подобную обстановку впринципе возможно разрядить образом иным, чем её абсолютная смена, однако Гилберт пытается отшутиться: — Или ты мне так участие в каком-то очередном национальном проекте предложить пытаешься? Иван на миг замирает, потерянный, но уже совсем скоро на лице его сияет неоправданный восторг. — Ну вот, Гил, всё-таки ты у меня не глупенький! Просто думать не хочешь... Он тыкает пальцем по кончику чужого носа – словно малое дитя. И вскоре тон, тогда почти задумчивый, мечтательный, наполняется пугающей решительностью: — Пример своему народу подавать буду. Брагинский лезет прямо к губам, оставляет поцелуй, пока ещё невесомый. Тонет в безумии, и Гилберта тянет за собой неумолимо. (В прочем, не в первый раз). Произносит еле слышно, почти не отстранившись даже, разве что на сантиметр максимум: — Матерью стану. Тело своё по назначению использовать буду. – И выгибает спину на этих словах, снова промежностью к пруссаку прижимается. Словно что-то дикое овладевает им всем целиком и полностью от одной только мысли. Улыбается, так жутко, как только можно, и кусает губу, изнывает весь. И Гилберт снова забывает, как говорить. Иван вскоре оказывается в вертикальном положении, что б щупать и смотреть было удобнее. Начинает расстёгивать рубашку на чужом теле, и то, кажется, прерывает забвение немчуры – вновь слышится возмущение: — Ваня, ты совсем...? – Хочет его матом крыть, однако вовремя вспомниает про револьвер. Снова смотрит на лицо главной проблемы сегодняшнего его дня, и понимает, по глазам видит, что пытаться вразумить сейчас бесполезно. — Упустим, а связывать меня и в богом забытое место тащить тоже обязательно было? Русский ловко и быстро справляется с пуговицами, распахивает предмет одежды. Начинает с живота, ведёт выше, в направлении груди пальцами по рельефу мышц пресса, не упуская ни одного старого шрама(истории многих, к слову, были связаны с ним самим). — Гилберт, я же знаю, какой ты упрямый. Сам бы не пошёл со мной. Взгляд Ивана любовно скользит по каждому сантиметру поджарого тела, горячие, грубоватые ладони исследуют на ощупь тренированные мышцы. — А ты, наверняка, именно тот, кто мне нужен... – Каким бы великим Гилберт ни был, такого обожания в чужих словах он не чувствовал давно. В любой другой ситуации он бы был горд собой, однако сейчас оно очень сильно пугало. — Сильный, крепкий, здоровый... Кончики пальцев, совсем невесомым движением делая щекотно, движутся обратно, по направлению вниз. Брагинский берётся за пряжку гилбертового ремня. Глаза затуманены, зрачки расширены, и говорит он так, будто бредит: — И гены у тебя наверняка хорошие. Снова носом в шею тычется, глубоко вдыхает, мокрыми поцелуями до ключиц спускается, пока с пряжкой возиться вслепую. Пруссак возражает, всё ещё надеясь на то, что нечто здравое в Ванюше осталось. Как минимум потому, что собственное тело начинает подводить: — Ага, Вань, конечно. Особенно те, которые за альбинизм отвечают! (Не то, что б он в этом всём разбирался и был уверен, как и на что оно повлияет, но факт остаётся фактом). Зря, однако. Брагинский словно не слышит – ни на секунду не остановился. Справившись с ремнем и остальными типами застёжек, что было, конечно, менее проблематичным, русский в штаны немчуре полез – через бельё вскоре нащупал то, что тот начинает становиться твёрдым. И снова ухмылка. — Что, не терпится светлым целям России-Матушки послужить скорее, а? Иван, не дождавшись(не собираясь дожидаться)ответа, одобрительно треплет его по голове: — Ай да Гилберт, ай да патриот! И вскоре наспех сбрасывает с себя привычный бежевый плащ, ибо самому становится невыносимо жарко. Остаётся в рубашке. Сейчас это не так важно, ибо всё внимание его на том, что б его Гилушка готов был. То ли сжимает, то ли проводит пару раз невнятными движениями всё через ту же ткань, и под резинку боксеров – всё стаскивает по бёдрам вниз, являя свету чужой детородный орган. Сплёвывает в ладонь; надрачивает медленно, но умело. Параллельно снова сгибается, с поцелуем лезет, хорошо прям так, взасос. И в нетерпении трётся промежностью о бедро альбиноса. Гилберт дышит тяжело, о Боге думать старается, да и вообще о чём угодно, только б не о происходящем – напрасно. Совсем скоро голодный взгляд иванов падает на крепкий, налитый стояк. Вот только тогда русский и в собственные штаны лезет. Стягивает их с той же небрежностью, что и пальто. Простые трусы белого цвета(что делает то ещё более заметным)мокры ближе к особо интересному месту насквозь. Брагинский демонстративно проводит там рукой, провоцируя тихий хлюп. Пялиться Байльшмидту прямо в лицо, пытается за отведённые глаза зацепиться. Знает же, что посмотрел. — Погляди, фриц, чего ты со мной делаешь... Голос у него стал низкий, охрип чуть даже, разве что безумия не поубавилось. Он подцепил бельё ловкими пальцами, да стянул. Между промежностью и тканью на несколько секунд возникла "нить". Ваня церемониться не стал. Влажными мясными складками прижался к головке члена, потёрся пару раз, так, что б клитор задевало. И внутрь. Опустился, насаживаясь на пруссака, с поразительной лёгкостью. Ясное дело – готовился, и от этого Гилберту стало не по себе. Брагинский, имеющий то ли чёткую цель, то ли вопиющее желание(хотя, в его случае, одно другому не мешает), темп набирать стал также стремительно. Что б и не медлить, и не слишком быстро было, что б хорошо. И немчуре хорошо было(исключительно физически). И Ванечке тоже. Тот мычал, вздыхал от удовольствия, резво подпрыгивая, уперевшись руками в крепкие плечи. А Байльшмидт кусал губы в кровь, зажмурив глаза– звук издать боялся, нечта, в нём проснувшегося боялся. Вспомнил, как в детстве Ваню клял языческим колдуном, говорил, мол, "на грех ты меня тянешь, я уверен". И, видимо, был прав. Кровь сильнее к паху приливала, колени слабли не только от физического трения, но и от вида чужих пухлых бёдер, широкого таза, относительно пышных(для мужчины)грудей. К чёрту бы катился этот культ плодородия, однако сейчас образ Родины-Матери, прости Господи, заиграл совершенно другими красками. В кромешной тишине, хотя акустика в помещении сама по себе достаточно плохая, каждый звук был отчётливо слышен. До слуха доносились мокрые хлюпы вперемешку со шлепками плоти о плоть, звуки, свидетельствующие об удовольствии, исходящие со стороны русского, да сбитое, частое дыхание до ужаса напряжённого Гилберта. Казалось, жар окутал всё сущее. Вот ещё чуть чуть – и всё, и к чёрту. Не успевает Байльшмидт этого испугаться, и руки Ивана неожиданно сжимаются на горле, перекрывая воздух. Всё же этот дьявол знает... Чужие пальцы сильно давят, дышать невозможно, и вкупе со сладким трением, он всё таки сходит с ума. Тело трясёт от удовольствия, конечности слабнут, в отличие от хватки русского – он заканчивает, пока Иван жмётся плотнее, чтобы пропустить всё производное поглубже. И ему, кажется, тоже достаточно, судя по тому, как изгибается широкая спина. Гил обмякает, не желает шевелиться или тем более о чём либо думать. Ваня вскоре слазит, ложится к нему, не удосужившись, к слову, развязать руки. Ластится к груди, шее, шепчет что-то ласковое, приторно-сладкое. Довольный, словно кот, объевшийся сметаны. Но у немца в голове туман. Очнуться приходится лишь тогда, когда Брагинский поднимается, одевается, и направляется к выходу. Смотрит на него с улыбкой: — Ты подожди тут, я зайду за тобой скоро. Осмыслив высказывание, альбинос щуриться, и вскоре приобретает удивлённое выражение лица: — Всмысле... "подожди"? И хочет дальше возражать, но свет гаснет, дверь закрывается, слышится щёлканье замка. И всё. И тишина, и темнота.