Мозаика безмолвных клятв

      Июльская жара почти лишала возможности вдохнуть полной грудью. Лёгкий ветерок, хоть и блуждал по саду, облегчения не приносил, лишь разгоняя по тропинкам горячее марево. На небе — ни облачка. Солнце, висевшее в зените, нещадно палило, раздражая кожу. Даже цветы в клумбах, обычно пышные и горделивые, поникли под давлением духоты.       Эллаира медленно прогуливалась по петляющим дорожкам, вымощенным камнями, а Уайатт неспешно брёл немного позади.       — Такая засуха… — огорчённо вздохнула она, оглядываясь. — Как думаешь, Уайатт, в деревнях достаточно воды? У людей урожай…       — Я уверен, что в Треспии всего вдоволь, Ваше Величество, — тут же отозвался тот, выныривая из глубин мыслей.       — Это… обнадёживает, — легонько улыбаясь, она кивнула.       Внимательный взгляд разноцветных глаз скользнул по Уайатту, словно придирчиво его изучая.       — О чём задумался? — потеплевшим голосом спросила Эллаира.       — Ни о чём, что стоило бы Вашего внимания, моя королева, — смущённо ответил он. — На улице и правда жарко. Быть может, Вам стоит укрыться в помещении?       Уайатт чуть было не сказал, что её нежные плечи могли покраснеть от пристального внимания палящих лучей, но своевременно прикусил язык. От мелькнувшей мысли — покраснел сам. А ещё на себя разозлился.       — Я давно хотела прогуляться кое-куда… — задумчиво протянула Эллаира. — Да и там наверняка сейчас прохладно… Составишь мне компанию?       — Разумеется, Ваше Величество, — фальшиво улыбнулся он, пытаясь замаскировать смущение. — Если прохладно, то я как можно скорее проведу Вас в то место, где Вы хотели побывать.       — А вдруг это опасно? — с лёгким прищуром спросила Эллаира. — Защитишь меня?       — Даже ценой собственной жизни, моя королева, — едва слышно заверил Уайатт.       Она тяжело вздохнула и отвела взгляд, вновь пытаясь придать лицу выражение беззаботности.       «Моя королева», «Ваше Величество»… — и это ещё в статусе принцессы! Столь официальные обращения, произносимые рыцарем — совсем ещё парнишкой, с которым они росли вместе, неприятно царапали грудную клетку.       Сейчас Уайатту — семнадцать, Эллаире — пятнадцать. А ей так хотелось, чтобы им снова был на десяток меньше, чтобы снова — лёгкость. Лишь бы только не это гнетущее молчание, а живые эмоции, скрываемые ныне под маской железного рыцаря тем, о ком сердце принцессы всегда иначе трепетало.       Стоило им выйти на тропинку, уводящую в глубь сада и сокрытую от любопытствующих взглядов прислуги и строгих взоров советников, как Эллаира остановилась, слегка покосилась на Уайатта и беззаботно, с промелькнувшим задором в зрачках, скинула с ног изящные лодочки, явно скорее стремясь ступить босиком по прохладной траве.       Уайатт невольно задержал взгляд на её ногах, когда она избавилась от обуви. Медленно, с почтительной осторожностью, будто боясь нарушить хрупкое равновесие между ними, он наклонился и подобрал туфельки. Огрубевшие пальцы коснулись задника, всё ещё хранившего её тепло, и он крепко, но без излишней силы сжал обувь, словно держал в руках не просто туфли будущей королевы Треспии, а символ той невидимой грани, что до конца дней разделяла их миры.       — А года так с три назад ты составил бы мне компанию, — с едва сдерживаемой обидой в голосе произнесла Эллаира. — Я имею в виду обувь…       Уайатт невпопад кивнул. В очередной раз улыбнулся, на сей раз виновато, но никак на полунамёк не отреагировал.       Ведь права была: в то время, мальчишкой, он бы с радостью подхватил эту затею. Тогда ещё не пытался включить голову: жил, громко смеялся с девчонкой, которую всей душой любил, на все авантюры соглашался, а иногда даже за руку её держал — и был счастлив. Сейчас же разница в титулах ядовито напоминала о себе горчащим шёпотом, то и дело прокрадывающимся в мысли: «не приближайся», «не касайся», «не смотри».       Дорожка привела к капелле, затаившейся в тени. Довольно высокая, но совсем небольшая, святыня королевского рода стояла в тиши. Здесь когда-то крестили, венчали, хоронили… здесь душа обнажалась без слов.       Никто из ныне живущих тут не молился. Но только Эллаира Гвеневер Метильда Имери подошла ближе, как что-то в груди защемило, будто стены капеллы узнали её.       — Войдём? — склонив голову набок, с благоговением попросила Эллаира.       — Я… конечно, — отозвался Уайатт и сразу же шагнул вперёд, дабы отворить массивные дубовые двери.       Полумрак святыни встречал тишиной. Внутри и вправду было прохладно, почти спасительно, будто воздух веками хранил дыхание молитв, сказанных в полголоса. Сквозь витражи пробивался свет — неяркий, цветной, словно солнце само боялось сиять в полную силу и нарушать умиротворение, живущее здесь.       Деревянные скамьи, покрытые лёгким слоем пыли, стояли вдоль узкого прохода. Высокий купол нависал над головами, теряясь во мраке. Там, наверху, паутина серебрилась от света витражей, а с потолка свисала потускневшая люстра. На алтаре — резной деревянный крест, облупившийся от времени, но всё ещё крепко стоящий. Рядом — канделябры с высохшими, казавшимися окаменевшими каплями воска. До сих пор здесь пахло свечной копотью, пылью старых фолиантов и холодным камнем. Всё вокруг будто шептало: здесь верили, здесь ждали, здесь прощали, здесь клялись.       Стоило лишь шагнуть внутрь, как необходимость в словах отпала. И что-то большее, чем можно было только вообразить, что-то древнее, наблюдало — бережно, не осуждая.       — Красиво… — с придыханием проговорила Эллаира, замерев возле алтаря.       Уайатт же по-прежнему стоял чуть в отдалении, всё ещё зажимая туфли в руке. Смотрел не на убранство капеллы, не на отблеск разноцветных окон…       А на неё.       На взмахи пушистых ресниц. На лёгкий румянец, окрасивший щёки ещё у входа в святыню. На тонкую линию лебединой шеи, совершенно по-особенному манящую. На ладонь, в некой неуверенности замершую в воздухе.       На неё — такую далёкую, и всё же такую его.       Годами раньше здесь звучали молитвы, но сейчас… молиться хотелось о ней. Ей.       — Ваше Величество, — прочистив горло, произнёс Уайатт, сам не понимая, зачем нарушил тишину. — Вам бы обуться, камни холодные…       — Подойди, — изрекла она торжественно.       Уайатт набрал воздуха в грудь и с показно-бравой решимостью двинулся к алтарю.       — Туфли можешь поставить на скамейку, — небрежно сказала Эллаира, как только он подошёл практически вплотную и собирался было преклонить колено перед ней, дабы помочь обуться.       И сразу расплылась в улыбке. Взволнованной, мягкой и в то же время лукавой.       — Ваше Величество, но…       — Спорить будешь? — вздёрнула бровь Эллаира.       — Не посмею, — сиюминутно капитулировал он и бережно поставил обувь на ближайшую скамью.       Уайатт хотел отступить назад, но она обхватила его запястье цепкими пальчиками и потянула к бликам витражей, так, чтобы разноцветное свечение заиграло на коже.       — Красиво ведь? Ты не ответил. Посмотри, — вновь повторила Эллаира уже чуть капризнее.       — Когда Вы рядом… — слова вырвались против воли, а Уайатт не успел их сдержать и тут же попытался исправиться: — Очень красиво, и правда.       — Когда я рядом… что? — Эллаира пытливо заглянула ему в глаза и сделала шаг навстречу, практически касаясь грудью.       Какие-то несколько сантиметров…       — Абсолютно всё в этом мире становится красивым, — еле слышно произнёс он, опуская взгляд.       Эллаира же замолчала. Дыхание участилось, и сердце забилось быстрее. Снова обдало жаром, на этот раз исходившим изнутри.       — А я… я красивая? — взволнованно обронила она.       — Вы… — Уайатт явно растерялся и замолчал, вновь вернувшись к Эллаире взглядом.       — Так… красивая? — она сократила дистанцию, ступив вперёд.       — Прекраснее всех и всего, что я видел в жизни, — совсем тихо ответил он.       В широкой груди тоскливо заныло.       — Тогда почему… — рваным шёпотом выдохнула, — почему… ты вот так? Что изменилось?       Ей хотелось кричать, но голоса будто бы не было. К глазам подкатили слёзы, а к горлу ком, но Эллаира упрямо держалась, не смея показывать слабость.       — Ваше Величество… — Уайатт хотел отвернуться, уже почти это сделал, как она докоснулась его щеки кончиками пальцев.       Мгновение застыло. Всё, что было до — отдалилось, всё, что будет после — ещё не наступило. Осталась только эта секунда между ударами сердца и взгляд. Глаза в глаза. Душа в душу.       Он знал, что не имел права притронуться в ответ… но широкая ладонь легла на хрупкое предплечье вопреки гласу разума и трезвому рассудку.       На пухлых пересохших губах еле сдерживалось готовое сорваться: «поцелуй меня».       Подушечки изящных пальцев потянулись выше, дабы ласково пригладить светлые волосы.       Руки дрожали. Не от страха, нет… от осознания того, как близко к запретному они подошли.       Словно все законы мироустройства, все уставы и клятвы отступили, вылетели за пределы святыни… или просто потускнели, растворились в зное полуденного света, преломлённого витражами капеллы.       Солнечный след ложился на её кожу, и потому казалось, что сама божественная сила, заточённая в позабытом предками месте, благословляла невесомое касание.       — Уайатт… — позвала Эллаира тихо-тихо.       Он же закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Слишком тяжело было смотреть на неё, зная, что желать нельзя… и слишком невозможно было не желать.       Он почувствовал, как нежные пальцы, которые так хотелось покрывать поцелуями, снова вернулись к лицу и замерли на щеке, всего на секунду. Как будто и Эллаира ждала хоть намёка, хоть молчаливого согласия, чтобы позволить себе больше.       Но сильная ладонь скользнула по воздуху вниз, забирая с собой тепло, и Уайатт сделал шаг назад.       — Я не должен… — еле выговорил он, и это было правдой. — Туфли. Ваше Величество, прошу Вас, наденьте туфли. Здесь… витраж разбитый. Наступите случайно — пораните ножки…       Эллаира шумно выдохнула, продолжая буравить его тяжёлым взглядом.       «Ножки».       Кивнула, а затем приподняла подол платья.       — Поможешь? — не сдержав лисьей ухмылки, невинно спросила она.       Уайатт ощутил, как мир дрогнул, как тонкий лёд, по которому шёл уже слишком долго, наконец хрустнул под ногой.       Она не говорила: «Я приказываю». Не смотрела надменно, как на слугу. Нет. Эллаира… играла. О, как же она играла! Тонко, чувственно, опасно. Не потому что хотела задеть его гордость или напомнить о титуле, а потому что знала: так сведёт с ума. Наверняка. Потому что всё её существо буквально кричало: «хочу быть с тобой», пусть и сокрыто это было за ангельской улыбкой.       Уайатт, не силясь противиться, преклонил колени.       Эллаира опёрлась на его плечо, чуть подалась вперёд… и дыхание Уайатта сбилось от тяжести. Ладошка была невесомой, но казалась непосильной ношей, водружённой в аккурат на сердце. Он почти что сломался под давлением её власти — над ним.       Нарочито медленно Уайатт поднёс туфельку к изящной стопе, призывно приподнятой над каменным полом.       И вдруг что-то внутри надломилось, а в пропасть полетело всё, что держало до этого: долг, обет, страх…       Уайатт склонился чуть ниже, а затем едва коснулся внутренней стороны щиколотки губами.       Всего мгновение.       Порыв.       Безумие…       Но в этот мимолётный поцелуй было вложено всё, что не имел права выразить: благоговение, возвышающееся над остальными эмоциями; любовь, всеобъемлющая, всепоглощающая и столь трепетная, что и дышать порой становилось невыносимо сложно; запрет, даже на изучающий взгляд; жажда… и невозможность быть с ней до конца.       Он не смел поднимать взор. Попросту не мог. С мучительным трепетом надел ей туфлю, будто сама Эллаира была хрустальной, а затем и вторую, наверняка зная, что это всё, что ему когда-либо будет дозволено.       И лишь когда отпустил — заметил, как хрупкие пальцы, мелко дрожа, всё ещё впивались в его плечо.       — Уайатт Ле Ру… — будто в возмущении выдохнула Эллаира, но щёки её предательски заалели.       — Простите, Ваше Величество…       — Лучше бы порезалась, — буркнула она и поджала губу. Затем задумалась и совсем неразличимо продолжила: — Так бы появился повод нести меня на руках до самых покоев.       Уайатт лишь покачал головой.       Девичье сердце вновь болезненно сжалось, и Эллаира отступила. Подошла к разбитому стеклу и присела, разглядывая витраж, острые края которого сияли на солнце, словно невыплаканные слёзы.       — Такой нежный был… — горько прошептала Эллаира. — Рисунок.       Усмехнувшись коротко, совсем безрадостно, продолжила:       — Когда-то… наверное, тоже думал, что сможет выдержать любые ненастья. Хоть дождь, хоть ветер, хоть… — посреди фразы замерев, выдохнула. — Что если стоять достаточно высоко и не издавать ни звука… ничего не случится.       Уайатту же будто словами отвешивала пощёчины. Он хотел было ответить, но звуки костьми застревали в горле. Сгрести бы в объятия…       — А потом… — тихо продолжила, — просто один порыв, и… всё рассыпается. А знаешь, что самое странное? Не громко. Совсем деликатно. С должным почтением, будто стоял перед будущей королевой. С показным рыцарским достоинством. Словно… просто понял, что больше не может держаться, хотя до последнего внешне был прежним, — голос предательски дрогнул. — Пойду, — вдруг сказала она жёстко. — С этой бездушной стекляшкой ничего уже сделать нельзя!       И, подскочив с места, устремилась прочь из капеллы, минуя разрушенный трепет, будто не хотела услышать и вправду, как надломленный на последних словах голос отрезонировал эхом во своде.       И лишь тогда, когда солнечные блики окончательно затуманили взгляд, позволила первым слезам вырваться наружу.       Он не пошёл за ней, хотя сердце стремилось. Скорбящая душа рванулась следом, но тело предало, не сдвинувшись с места и на миллиметр. На ногах с глухим звоном защёлкнулись невидимые кандалы, выкованные запретами; цепи из непреодолимых обстоятельств крепко опутали щиколотки; а венчающая конструкцию чугунная сфера, выплавленная из грузного чувства долга, вынудила остаться среди цветных теней, падающих на пол.       Было тихо. Так тихо, что казалось, даже звук приземления пылинок на старые скамьи можно расслышать; устланное ими старое дерево — как звёздными точками на небосклоне — тоже молчало.       Спустя минуты, а может, и часы, Уайатт подошёл к разбитому витражу и учтиво склонился перед осколками.       Достал из кармана платок, — не тот, где до сих пор размахивала крылышками бабочка, согревающая пробитое сердце, а другой — скромный, местами запятнанный не отстиранной кровью, впитавший пыль и пот. Старый спутник, привычный к тренировкам и ранам, а не к трепету.       Уайатт бережно собрал осколки и укутал их уставшей тканью.       Улыбнулся странно, отстранённо, и, прижав осколки разноцветного стекла к груди, побрёл прочь.       Вернувшись в безликие покои, Уайатт выложил платок с украденной из капеллы разбитой реликвией на дубовую столешницу и устало приземлился на табурет.       Развернул ткань и задумался, невольно залюбовавшись утратившим былую красоту витражом.       И вдруг что-то в душе встрепенулось. Быстро, совсем небрежно, он поддел первый осколок и направил к свету.       Красный. Даже алый. Почти как рубин из короны, которую через несколько лет возложат на её голову. Нещадный, словно огонь, что жёг его душу. Как кровоточащая любовь, страстная, запретная и неподвластная разрушению вопреки всем невзгодам. Как сердцевина пламени, горевшего в груди, обжигающая каждым мимолётным, случайным прикосновением и после себя оставляющая лишь пепел надежд.       Другой осколок — синий. Он переливался ярким лазуритом — холодным, отчуждённым и преступно далёким. Как невозможность быть рядом с той, о ком думал каждый раз, когда возводил взгляд к небу, такому же недостижимому, как и сама Эллаира.       Ещё один — прозрачный, словно лунный камень, похожий на сотканный изо льда хрупкий покров их молчания, застывшего в вечности капеллы, где слова были запрещены, а чувства неприкаянны. Как тот самый момент, что навеки сковал сердце морозной коркой.       Он подхватил следующий — жёлтый. Не иначе, как цитрин, вопреки всему согревающий лучами полуденного солнца, что ещё могли скрепить клятвами их души, если бы судьба благоволила. Как последний отсвет ускользающей надежды.       И последний — зелёный с чёрными прожилками, напоминающий малахит. Цвет тоски с примесью сражений и внутренней борьбы, что прорастала из боли и обретала форму в молчании, отражающий всю тяжесть запретного чувства, вплетённого в сердце, не смеющее раскрыться. Как меланхолия, еле трепещущаяся в душé.       Уайатт бережно выложил осколки в незамысловатую мозаику, пытаясь понять, как выглядел витраж раньше, но так и не сумел подобрать верное расположение стёклышек, какой бы стороной их ни поворачивал.       Оставив затею, сложил осколки в стопку и вновь накрыл платком. А немного погодя вернулся к привычным обязанностям вне стен своей комнаты.       К вечеру, когда солнце устало сиять и скользнуло к линии горизонта, Уайатт вернулся в покои и снова уселся за стол. Витражное стекло, хоть и оставалось лежать на деревянной поверхности нетронутым, казалось, буквально кромсало внутренности весь оставшийся день, не давая покоя.       Уайатт, тяжко вздохнув, притянул свёрток к себе и коснулся выступающих острых краёв подушечками пальцев без страха порезаться.       — Такой нежный был, — тихо прошептал он и горько усмехнулся.       Снова, словно декламируя жестами заученный стих, вытянул осколок и поднял на уровень глаз. Свет заходящего солнца, пробившись сквозь зелёную грань, окрасил всё перед взором в оттенок крон деревьев тёплого летнего вечера.       Чуть повернул стекло — и цвет изменился. Поменял угол — вспыхнула золотистая искра. Как будто лучи небесного светила сами подчинились неровным граням и сотворили доселе неведанное волшебство.       Нахмурился. Поднёс к свету теперь уже два осколка, накладывая один на другой. Сперва с недоверием, потом с интересом… и вдруг замер.       Выложил витраж на подоконник, и цветной свет, такой, как в капелле, ожил и поселился в комнате. Поместил рядом второй… и оттенки смешались. Лазурь синего преломилась через цитриновый отблеск, породив невероятной красоты бирюзовый, мерцающий, как спасающая от жары вода во дворцовом фонтане.       — Ещё бы снова жёлтого добавить… — прошептал и, кивнув самому себе, взял кусочек побольше, с пылающим энтузиазмом попытался надломить, а потом, ведомый неведомым порывом, бросил обратно на стол и стукнул по центру стекла рукоятью карманного клинка.       Осколок с глухим звоном рассыпался… и стал красивее.       — Мельче, — почти ахнул Уайатт, как только добавил крупицы к и без того завораживающему сиянию.       Ударил по следующему кусочку витража намеренно, резко. И затем ещё. И ещё.       Цвета разлетались, как драгоценности, и каждый из них дополнял свет по-своему. Когда Уайатт устроил несколько поблёскивающих крошек рядом, подоконник пред ними вспыхнул сказочным узором — резным, воздушным, таким, до которого хотелось дотронуться.       Он почти кинулся к ящикам стола, где ещё юнцом хранил всевозможные диковинки, коим не находили применения в замке. Отыскал подзорную трубу, что годами ранее привёз мореплаватель, планировавший когда-нибудь отправиться в путешествие до Октобиана через Неспокойное море.       Труба, хоть и бережно хранимая, потемнела от времени, но окуляр был целым. Уайатт сгрёб с подоконника песчинки былого витражного великолепия, высыпал их прямо на линзу и замер в предвкушении. Добавлял ещё и ещё, пока каждого из цветов на его взгляд не стало достаточно.       — А как закрыть? — пробормотал себе под нос, оглядев стол в поисках хоть чего-нибудь подходящего.       Перевернул пару пустых флаконов от мази, нашёл монету, даже попытался примерить крышку от чернильницы — всё не то. А потом — осенило.       Спешно, будто боясь не успеть, схватил единственный длинный прозрачный осколок, что казался слишком большим и даже лишним в общей картине ещё несколько часов назад, но сейчас… приложил его к трубе и начертил на поверхности повторяющую диаметр окуляра окружность.       Через минуты уже влетел к королевскому подмастерье и, не отдышавшись, выпалил:       — Мне бы из этого вырезать ровный круг, — запыхавшись, произнёс и взволнованно уставился на пожилого мужчину, чей взгляд блеснул готовностью помочь сей миг.       — Чегой-то выдумал? — тепло рассмеявшись, мастер забрал из подрагивающих пальцев кусок витража и уложил на резак.       — Её Величеству… — протянул Уайатт и вмиг покраснел, запнувшись. — Я… починить кое-что.       — Главное, что это сделать можно, — благодушно подметил мужчина, протягивая готовое стекло обратно. — А то ведь есть вещи, которые уже не наладить… и это, сынок, совсем не вещи. Ты же понимаешь?       Он в ответ кивнул, вздрогнув, и прижал к груди выточенный элемент, идеально подходящий по размеру к окуляру.       — И смола нужна, — наконец добавил, немного подумав.       Когда с усовершенствованием трубки было покончено, забрезжил рассвет.       Даже не приблизившийся к постели, Уайатт устало потянулся и сразу же повернул диковинное изобретение к взбирающемуся на небосклон солнцу. Ползло то лениво и медленно, с положенной ему важностью, освещая последние тусклые сумерки и роняя длинные лучи на просыпающуюся Треспию. Теплом прогоняло ночь, розовило края облаков — пышной ваты, — звало птиц воспеть новый день: «Пора! Пробуждайся, народ!»       Стеклянные песчинки, перекатываясь между двумя стёклами, закружились в вихре, напоминающем Треспийский танец, а Уайатт восхищённо выдохнул, поворачивая получившийся диск во все стороны.       Промаявшись до полноправно вступившего в полномочия утра, буквально сражаясь с желанием вломиться в покои принцессы, он наконец начал собираться. Надел льняную рубашку, свежую, но чуть измятую, осторожно затянул ремень на поясе и прошёлся ладонью по волосам, всё равно сбившимся в лёгкий беспорядок после бессонной ночи. Бережно поднял свёрток, в котором труба уже тоже томилась в ожидании, и двинулся к выходу.       Утренняя прохлада встретила ласково, поприветствовала едва тёплым ненавязчивым ветерком, и Уайатт уверенно направился к саду. Присел на кромку фонтана и принялся ждать.       Эллаира покидать замок не спешила, хотя, как назло, этим утром проснулась раньше обыденного. С первыми лучами солнца, с тем самым ласковым светом, что так бесцеремонно пробрался сквозь кружево занавесок и нагло коснулся уже поднятых ресниц. Сон не возвращался, как бы она ни закрывала глаза, ни переставала ворочаться и ни пыталась вслушиваться в тишину покоев.       В какой-то момент просто сдалась и поднялась с постели.       Делию ждать не стала, отчего-то не желая сегодня вслушиваться в беззаботное щебетание, хоть и всей душой его любила. Накинула лёгкое платье и распустила волосы, а затем поставила перед собой туфли, — те самые, что нёс вчера бережно Уайатт, — надела и их.       А потом, приоткрыв дверь, выскользнула в коридор, надеясь как можно скорее оказаться в саду и прогуляться там в одиночестве.       Тропинка, ведущая к фонтану, ещё укрывалась в тени. Блаженно вдохнув аромат роз, что бережно растила сама, Эллаира притормозила у кустика и, не зная, зачем, сорвала красный бутон и двинулась дальше. По сторонам не смотрела — лишь на собственные пальцы, коими ласково перебирала лепестки.       Но, бредя по наизусть выученному маршруту, замерла, будто споткнулась, не дойдя до фонтана совсем немного, и что-то заставило притормозить и поднять взор.       Уайатт.       Сидевший с прикрытыми глазами, он подставлял лицо робким солнечным лучам. В руках с силой зажимал какой-то свёрток, судя по белеющим костяшкам на пальцах, а грудь его вздымалась неровно.       Эллаира снова сняла туфли, чтобы стуком каблуков не выдать своё присутствие, и, оставив обувь на тропинке, бесшумно шагнула по вымощенной камнем дорожке, будто боялась спугнуть нечто хрупкое, что витало в утреннем свете.       Она подошла тихо. Настолько тихо, что шелест крон деревьев, путаемых ветром, звучал громче её невесомой поступи.       И прежде чем Уайатт успел заметить, провела по его щеке краешками лепестков бутона, что до сих пор зажимала меж пальцев, с едва сдерживаемым смешком, рвущимся наружу.       Уайатт вздрогнул и вмиг распахнул глаза. Встретился с её взглядом и подскочил на месте, чуть не рухнув в фонтан.       — Ваше Величество, — довольно громко отчеканил он вместо приветствия.       Эллаира тут же приложила указательный палец к его губам и всё же тихо хихикнула.       От этого жеста замерли оба.       — Тише ты, весь замок разбудишь, — улыбаясь, нежно и вкрадчиво проговорила она, силясь не выдать свой ступор.       Затея прийти сюда в этот миг показалась Уайатту глупой и слишком самонадеянной.       Он неловко отстранился, собирая остатки достоинства, и попытался что-то сказать, но язык предал — как и всегда, когда принцесса оказывалась слишком близко.       — Я не… то есть… не хотел, Ваше Вели…       — Что в свёртке? — перебила Эллаира и с неподдельным интересом протянула руку к трубе.       Инстинктивно Уайатт хотел было спрятать платок за спину, ведь в этот миг всё показалось нелепым, но, сгребя волю в кулак, протянул ей подарок.       Движимая любопытством, Эллаира раскрыла свёрток и трепетно докоснулась гладкого корпуса.       — Что это? Подзорная труба?       — Не знаю, как назвать, — он как-то нервно улыбнулся. — Но если смотреть сквозь это… можно увидеть, как всё, что разбито, складывается в узор. Красивый. Каждый раз — новый.       Эллаира уже с нескрываемым любопытством вытащила изобретение и поднесла к правому глазу.       Цвет вспыхнул и изменился. Красный, жёлтый, зелёный, синий — как будто кто-то заточил все чувства разом в оживающий витраж.       — Те осколки… витраж. Из капеллы, — добавил Уайатт осторожно. — Его больше нет, но…       Она долго молчала. Потом, повернув трубку в пальцах ещё раз, уверенно проговорила:       — Калейдоскоп.       Уайатт приподнял бровь.       — От греческого. Кαλός, εἶδος, σκοπέω. Если их соединить… — задумчиво произнесла. — Калос — прекрасный. Эйдос — форма. Скопео — смотреть.       А потом заглянула в его глаза. Властно, уверенно, с твёрдым намерением прочесть в них то, что так и не было сказано.       — Витраж… — тихо продолжил Уайатт, не отворачиваясь. — Он не бездушный. Он… всегда будет с Вами, Ваше Величество.       Эллаира кивнула. Сердце затрепетало, как крылья той самой бабочки, что она вышивала в ту ночь, когда боялась признаться себе, зачем вообще держит иглу.       Бережно вращая калейдоскоп в руках, Эллаира чувствовала: это прощание. Со всем тем, чего у них не будет. С той невинностью, где можно было держаться за руки просто так, не оглядываясь на обеты, долг и титулы.       Но внутри что-то разгорелось. Потому что однажды… однажды она всё равно скажет:       «Будет. Будет всё. И ты — тоже будешь мой».