Утопать в золотом дожде с небес: Узор на хрупких лепестках

      Хасэгава Дзигэн прикрыл за собой седзи и прошел в небольшую комнату. Перед ним лежал алун: его лицо было бледным, подобно белому снегу, тонкие губы чуть-чуть приоткрылись, темные мешки под закрытыми глазами стали более явными, а скулы подчеркивали истощенность его тела. Подле него, перебирая темные волосы больного, сидела маленькая девочка лет пяти. Ее большие нефритового цвета глаза были полуприкрыты, а плечи дрожали от ночной прохлады, но она продолжала тщательно расчесывать спутанные волосы алуна.       Подойдя чуть ближе к девочке, Дзигэн мягким голосом обратился к ней, желая отвлечь.       — Сэнго-тян, можешь идти.       Она резко подняла голову и сильнее сжала свои пальчики на волосах алуна. Послышался слабый стон, и Сэнго расслабила пальцы, зашептав слова извинения.       — Я позабочусь о твоем отце, — осторожно продолжил Дзигэн, присаживаясь рядом с малышкой.       Сэнго отрицательно помотала головой.       — Они сказали Сэнго заплести волосы отца. Папа не любит, когда они распущены. Дядя, Сэнго не может уйти.       Она аккуратно стала заплетать поседевшие у корней волосы, но Дзигэн положил ладонь поверх ее маленьких рук.       — Достаточно, Сэнго-тян. Все будет хорошо.       Дзигэн продолжал поддерживать на лице слабую улыбку, не желая более тревожить девочку. Сэнго неуверенно посмотрела на его руки, будто бы прикидывая что-то.       — Тогда дядя заплетет папе волосы?...       Дзигэн утвердительно кивнул, последний раз провожая ее мягким шепотом. Девочка поднялась на ножки, с непонимающей грустью посмотрела на побледневшее лицо отца и мигом оказалась за седзи, в последний раз сквозь щелку заглядывая в комнату и убеждаясь, что дядя и правда принялся выполнять ее обязанность.       Сколько он себя помнил, единственный раз ему доводилось заплетать волосы младшего брата, когда тот готовился стать главой клана. В их семье было частой традицией, чтобы мужчины в таких случаях помогали друг другу укладывать прическу. Казалось, иного повода быть и не могло. Дзигэн желал, чтобы по крайней мере это оставалось правдой.

***

      Тань Хуэйлай убрал руку с пульса главы клана. Гэнъя внимательно посмотрел на своего врача в ожидании вердикта.       — Здоровье Господина стабильно.       Татибанагава кивнул и протянул тяжелый лук Гэнъе. В руках старого Мастера он выглядел несуразно большим и неестественным — старый прототип механизма, единственный в своем роде, обладавший убийственной силой в руках лишь тех, кто положил годы на его обуздание. Лук Санъюру являлся семейной реликвией и передавался в клане от отца к сыну. Из двух сыновей Хасэгава Ясухико лишь младший, вопреки своему слабому телу, смог им овладеть.       — Прошу Главу обнажить правое плечо, дабы не препятствовать передаче ци.       Гэнъя без слов спустил кимоно с правой руки и принял оружие, положив его рядом. Его лицо было непроницательно, и было невозможно понять, что захватило мысли главы. Татибанагава повернулся к сидевшему за их спинами алуну и коротко ему кивнул.       — Амэхико-сан, мы готовы.       Дзигэн поднялся с места и сел рядом с Гэнъей, подобно первому оголяя левое плечо. Мастер подошел к ним и положил руки на их плечи.       Чтобы механизм работал, алун был вынужден направлять в него свою жизненную энергию, однако распоряжаться лишь собственной значило обречь себя на раннюю гибель. В таких случаях обладатели механизмов использовали сосуды и посредников. Сосудами часто становились близкие родственники, обученные накапливать в себе ци, а посредниками — обладатели пустотной крови, дарующей способность передавать жизненную энергию от одного существа к другому.       Процесс, сопряженный с риском оказаться истощенными и повредиться рассудком, для Гэнъи, Дзигэна и Татибанагавы не был нов, но последнее реальное использование лука Санъюру имело место в истории еще до рождения Гэнъи.       — Как почувствуете достаточный прилив сил, не отвлекайтесь, — произнес Татибанагава, давая последнее напутствие.       Пальцы Гэнъи сжались на холодном металле лука, он поднял его и стал натягивать тетиву. Чем сильнее он оттягивал ее, тем крепче приходилось держать лук. Внешне спокойный, внутри глава стал ощущать значимое напряжение.       — Не напрягайтесь, позвольте энергии течь через Вас. Ци Вашего брата родственна Вашей, не отвергайте ее.       После слов Татибанагавы сдерживающий барьер стал постепенно исчезать, но напряжение продолжало расти. Гэнъя еще сильнее потянул тетиву на себя, практически заводя руку за ухо.       Раздался звук спущенной тетивы. Глава клана резко согнулся пополам, по его пальцам, скуле и запястью текла кровь, а тело содрогалось в безудержном почерневшем кашле. Дзигэн напрягся, но Татибанагава удержал его на месте, не прекращая передачу энергии, одновременно чувствуя, как барьер стал возникать уже с обеих сторон.       — Амэхико-сан, сохраняйте спокойствие.       Тань Хуэйлай присел около Гэнъи и помог тому улечься на землю, не разрывая связи с Татибанагавой. Глава продолжал хрипеть, откашливая кровь, но его расплывающийся взгляд беспорядочно бродил по полю боя, безрезультатно ища место, куда попала стрела. Ему так и не удалось использовать всю мощь лука, выстрел свершился раньше времени.       Татибанагава убрал руки и отошел в сторону, позволяя Дзигэну приблизиться к своему брату. Передавать ци было уже бесполезно: он лишь немного стабилизировал состояние главы клана, но нанесенные перенагрузкой повреждения был вылечить неспособен. Здоровье Хасэгава Гэнъи значительно ухудшилось. Напряжение спровоцировало сильное нарушение работы сосудов, и любая чрезмерная активность могла запросто привести к разрыву сердца.

***

      Погруженную в пелену ночи комнату освещал тусклый свет мясляных ламп. Седзи были плотно закрыты, отчего воздух, наполненный запахом разнообразных лекарств, душил и неприятно дурманил голову. Сидя у постели очнувшегося прошлым днем брата, Дзигэн методично поглаживал большим пальцем выпирающие косточки на тыльной стороне ладони Гэнъи, пока тот полуоткрытыми глазами рассматривал узорчатый потолок в попытках найти, что сказать. Мысли путались, с трудом выстраиваясь в цельные предложения, язык почти не слушался, но тишина, что нависла над ними, невыносимо давила на Гэнъю. Осунувшийся и словно постаревший на несколько лет Дзигэн вел себя крайне осторожно, боясь хоть сколько-то взволновать младшего брата.       — Я видел сон-., — слабым, тихим голосом заговорил Гэнъя, и Дзигэн почувствовал, как чужая ладонь в его руках напряглась. — Что-то о прошлом... участником которого я... никогда не был.       Речь звучала медленно и тяжело. Все это время Дзигэн, прижав свободные пальцы к запястью главы, внимательно слушал и считал его пульс, боясь пропустить хоть один удар сердца, и не сразу понял попытки младшего брата начать беседу. Прошло некоторое время, прежде чем он смог подобрать слова и спокойную интонацию.       — В детстве тебе часто подобное снилось... — прошептал главнокомандующий, слишком поздно замечая, как сел его собственный голос.       Гэнъе и правда часто снились сны, столь похожие и одновременно столь далекие от реальности, словно когда-то он видел все собственными глазами, но никогда там в действительности не присутствовал. Смутные образы, отдающие знакомым запахом и формами, заставляли душу волноваться и искать к ним путь, но Гэнъя не знал никого из своих сновидений. Повзрослев, тогда еще наследник, сидящий в столичных архивах и читающий об алунах прошлого, Сигэхико стал различать в их описаниях нечто схожее с тем, что хранил в своей голове. Но в книгах всегда было много лжи и приукрас.       — Они звали меня... Помню, далекое море... обрыв... и их улыбки... Но она не улыбалась, — Гэнъя продолжил свой монолог, прикрыв глаза.       Дзигэн мягко покачал головой. Сколько раз он слышал о таинственном, но неизменном образе сдержанной девушки, сопровождавшей его брата в грезах? Был еще один, более редкий, но такой же угрюмый и отстраненный.       — И ты тоже...       Фактическое появление второго незнакомца не удивило Дзигэна. Когда-то давно в своих исследованиях и размышлениях Гэнъя дал всем неизвестным алунам имена тех, кого они напоминали ему из реальности. Он верил, что даже если это были осколки неизвестного ему прошлого, они преобразились под влиянием тех, кто его окружал, и оттого не походили ни на один описанный в летописях и книгах образ. Тогда Дзигэн тихо согласился с такими выводами — он бы все равно никогда не смог понять больше, чем сам Гэнъя. Сейчас, слушая повествование младшего брата, Дзигэн отчего-то невольно хотел верить в особую связь себя и жены Гэнъи с этими незнакомцами, словно это было не просто чем-то сокровенным, но и очень важным.       Ни один сон не мог быть истолкован ими иначе, как потерянной памятью, страхами или тайными желаниями. Все это имело смысл, понять который были способны лишь немногие. Дзигэн к ним не относился. В отличие от него, глава клана этим жил.

***

      Хасэгава Гэнъя тяжело склонился над своим письменным столом, дрожащей рукой выводя темные иероглифы на лежащих перед ним свитках. Его уставшие глаза вновь и вновь возвращались к сделанным ранее записям, но продолжить их не представлялось возможным. Кисть достаточно скоро легла на кедровую поверхность, когда глава клана тихо встал на ноги и осторожными шагами направился к выходу из своих покоев.       Прошло не больше месяца с того дня, когда он вступил в борьбу с сущностями Оёру, переживая разрыв сердца. Болезнь не прошла бесследно, и теперь, казалось, все, на что раньше был способен Гэнъя, стало недостижимым.       Когда тело начинало холодеть и страдать от болей, он утрачивал какое-либо стремление злиться на мир и невольно смирялся со своей участью, хотя и продолжал в душе ненавидеть собственную слабость. Гэнъя стал не в пример себе спокойней, но периодически возникающее в душе волнение заставляло задумываться об оставшемся времени. Несколько месяцев? Год? Из пятерых его детей только старшие успели стать совершеннолетними. За прошедшие дни он уже получил несколько писем от гифу с требованием явиться в столицу. Провинция нуждалась в востановлении после изнурительной борьбы с вторженцами.       Гэнъя не был в силах закончить даже один лист письма, а ведь когда-то он мог слагать целые поэмы. Церемонии, поездка, управление — все смешивалось в голове, и все переставало иметь значение.       На звук встречных шагов Гэнъя отреагировал не сразу и поднял голову лишь тогда, когда его аккуратно придержали за руку и отвели к стене. Старший брат. Он вскоре должен был покинуть их земли и вернуться на службу, и наверняка имел желание сказать что-то напоследок. В том, как Дзигэн держал Гэнъю за предплечье и как смотрел на него, было что-то неуверенное, осторожное, и это злило. Жалость в эмоциональных глазах брата всегда была для него хуже тысячи кровоточащих ран, и им обоим это было известно.       Просто старший брат не мог иначе, отчего Гэнъе становилось еще тяжелее.       — Мамору приедет через пару дней, — тихо произнес Дзигэн, помня, как в последнее время громкие звуки стали раздражать Гэнъю. — Следует передать ему управление кланом.       Очередные предостережения и просьбы снять с себя бремя главы. Гэнъя дернул рукой, вырываясь из хватки старшего брата, и завел ее за спину. Он устал это слушать.

***

      Стояло начало весны. Хлопья снега аккуратно кружили в воздухе, покрывая землю и голые ветви деревьев. Длинная аллея, соединяющая дворец и одну из беседок в саду, была тщательно вычищена. Шагая по ней, Гэнъя иногда останавливался и пытался посчитать мелкие камушки, из которых та была вымощена, но неизбежно сбивался и терялся в этом блеклом однообразии.       Прошло два года с тех пор, как гифу впервые спустя столько лет прислал ему просьбу явиться в столицу. Сейчас Ватанабэ Дэнсаку, сам Сегун Объединенной Империи, шел рядом с ним, подстраивая свой шаг. Посматривая на профиль названного сына, он убеждался в том, как же сильно тот постарел за прошедшее время, хотя и был значительно младше самого правителя. Даже теплая шуба на плечах Гэнъи казалась неестественно большой и тяжелой для ослабленного и старого тела, и Дэнсаку не покидали мысли, что даже в ней его гиси оставалось холодно.       Гэнъя хранил молчание и шел с гордо поднятой головой. Где-то там, в беседке, их ждали две фигуры, очень тихие и неподвижные, словно вырезанные изо льда. Однако по мере их приближения картина стала оживать, и старший из алунов, укутанный в простой плащ, покинул свое место, чтобы поприветствовать господ.       — Уэ-сама, Хасэгава-сан, — коротко обратился явный старик с поклоном.       Гэнъя остановился, прищуривая глаза.       — Татибанагава-сан?       — Мы пригласили Великого Мастера поглядеть на наследника. Нам известно, что Мамору вырос достойным сыном нашего гиси благодаря Вашему покровительству, — дипломатично отметил Дэнсаку, мягко улыбаясь сначала Татибанагаве, затем Гэнъе.       Когда-то Татибанагава был учителем старшего сына Гэнъи, но стоило тому стать совершеннолетним, как Мастер отказался брать на себя обучение младшего из сыновей главы, мотивировав это желанием уйти от мирских дел и заняться самосовершенствованием. Всем были известны непреклонность и принципиальность Татибанагавы, если он давал отказ. Гэнъе было сложно понять, был ли причиной возвращения мастера внезапно появившийся у Сегуна наследник.       — Сора.       Сидевший в глубине беседки и строивший из снега и ледяных кубиков защитные сооружения, мальчик четырех лет поднял голову на голос отца. Его белоснежные, как лежащий на земле снег, волосы были собраны в аккуратный хвост, маленькие темные рожки осторожно выглядывали между прядей, а плечи были укутаны в теплую накидку, из которой были видны только перебирающие снег руки. Сора тихо слез со скамейки и подошел ко взрослым. От пронзительного взгляда его внимательных небесно-голубых глаз, словно смотревших в самую душу, Гэнъе стало не по себе.       — Вам больно? — звонкий голосок резанул слух главы Хасэгава, он сжал губы, и отчего-то на его лице и правда отразилась боль.       Сора взялся за подол одеяний Гэнъи и потянул в сторону скамеек, но тот не шелохнулся. Дэнсаку наклонился к сыну, кладя руку ему на волосы, и покачал головой.       — Сора, с главой могущественного клана следует быть учтивым, — Сегун осторожно положил другую руку поверх ладоней ребенка, однако Сора лишь сильнее сжал пальцы на чужой ткани.       — Но ему больно, почему вы не видите?.. — Сора отвлекся от отца и посмотрел на напряженное лицо Гэнъи. — Прошу, садитесь!       Наблюдавший за действиями наследника Татибанагава хранил молчание. Этому ребенку предстояло стать его учеником только через несколько лет, но уже сейчас Сора видел слишком многое и понимал слишком малое, что не могло не настораживать Мастера. Вспоминая Мамору, Татибанагава не мог не задумываться о трудностях, которые ждали обладателя подобной души.       Гэнъя не двигался. Его вынудили проделать тяжелый путь до самой столицы, чтобы показать ребенка, который жалел его, подобно Дзигэну. Эти большие, проникновенные глаза. Неужели все их обладатели были одинаковыми? Этот ребенок даже не понимал, кто перед ним стоял.