Тень Меркуцио

      На Верону опустилась ночь. Лишь полная луна освещала каменные улочки и любопытно заглядывала в окна давно спящих горожан. Ее свет заливал не только заборы, но и зеленые изгороди, в одной из которых затаился юноша. В груди его гудело, словно он ждал начала дуэли и последующей смерти. Но ночь была нема, и вместо нее говорило тело.       Его зеленые глаза были устремлены в сторону балкона, уходящего в комнату. Свеча давно потухла, но молодой человек не спешил уходить. Его ладони умирали от желания коснуться шелка ее кожи. Веки были тяжелыми от одной лишь мысли, что она принадлежит ему.       Губы тронула улыбка, когда на балконе замаячило белое пятно, ставшее ночной рубашкой. Длинные светлые волосы рассыпались по плечам, пока тонкие пальцы вцепились в парапет. Ее глаза старались выцепить во тьме того, кого она жаждала увидеть. Хотя бы издалека. И в эту секунду все ее тело знало — это не сон. Это — падение. И она давно уже сорвалась.       Ночной ветер пошевелил розовые кусты, скрывая шаги молодого человека. Сердце его пропустило несколько ударов, чувствуя, с какой скоростью бьется чужое.       — До утра слишком долго ждать, — низко произнес он, подходя ближе, чем позволяло безопасное расстояние.       — И ты решил ждать под окнами, пока я не выйду? — она опустилась на колени, просовывая голову через широкие перила. И если бы ее схватили прямо сейчас, склонённой к нему, она бы не сопротивлялась.       — Я жаждал увидеть тебя, Джульетта, — он вскарабкался по каменной стене, переваливаясь через парапет. Юная Капулетти отступила на шаг, любуясь им. Чуть взлохмаченные каштановые волосы, в которых запутались розовые лепестки, глаза, как зелень весенней листвы… Скулы греческого бога и губы… Такие желанные, наверняка горячие и самые сладкие из всех, что доведется попробовать, если будет дозволено. Она чувствовала: еще секунда, и подол рубашки окажется в его ладони. И она не остановит его. Не потому что нельзя, а потому что все остальное не имело смысла.       Молодой человек ухватил Джульетту за талию, прижимая тонкое тело к себе. Крепко. Настолько, что нагому телу под ночной рубашкой стало невыносимо жарко. Она чувствовала его через ткань. Плотно, твердо, словно оружие, которое готово прорваться сквозь обеты, приличия и имя ее семьи. Ее губы оказались прямо напротив него. Джульетта выдохнула в них его имя.       — Меркуцио… — он не стал отвечать. Он знал, что в это секунду предаёт своего друга. Знал, что в этот миг, когда его губы накрыли её со всей страстью, жадно выпивая Джульетту до дна, юная Капулетти уже никогда не сможет полюбить ни Ромео, ни Париса, которого ей пророчил ее отец. Он понимал: теперь она будет думать о нем. Даже когда выйдет замуж. Когда родит. И даже когда умрет.       Джульетта знала, что предаёт себя, готовая на все, лишь бы этот страстный, горячий юноша продолжал целовать её так, как никто иной. Она молила собственным телом забрать её душу и честь, оставить знаки на коже, что Джульетта принадлежит ему. Она не чувствовала коленей. Только его пах. Его дыхание. И холод каменного парапета под голой спиной.       Меркуцио был жаден, груб, когда сжимал светлые волосы в кулаке, заставляя юную Капулетти выгнуть спину, подставляясь под влажные поцелуи. Он был готов разорвать тонкую ткань, не спрашивая. Не моля. Он знал, что она захочет это сильнее, чем страх.       И ей было не стыдно прижиматься пахом к его горячим умелым пальцам, скулить на ухо его имя, надеяться хотя бы раз коснуться обнаженного уголка его груди. И когда они стали единым целым — все вокруг стихло. Даже сердце. И только слезы на ресницах и жар между бедер не позволяли забыть, что они еще живы.       А он не думал останавливаться, помечая нежную шею собой, в агонии сминая ее губы снова и снова, шепча ее имя и не контролируя утробный рык. В его голове больше не было мыслей и страхов. Он существовал только внутри нее, сжимая ее бедра до синяков.       Умирая от дрожи в его руках, Джульетта сжимала в кулаках ткань его костюма.       — Меркуцио… — сдавленные стоны подсказывали, что ей хорошо. Впрочем, и самому Меркуцио было не хуже. Он шептал ей на ухо слова о том, юная Капулетти прекрасна и нежна… И он ломал её. Дико. Грубо. Как умел. А где-то, совсем рядом, мимо скользнула тень. Их кто-то видел. И этот кто-то знал.       Джульетта тонула в его глазах, пока он поднимал их ввысь.       Пока небо не зачерпнуло кровь с её рубашки. Может, то была кровь невинности. А может, знак от судьбы, что их уже прокляли.       — Я буду ждать тебя у старика Лорензо на закате… — Меркуцио заправил прядь за ее ухо.       — Я… — он знал, что она его любила. Он любил ее не меньше. И он ждал, что она назовет его имя, когда он вновь сомкнул их губы. — Меркуцио…       А внизу, под балконом, в кустах роз, что еще пахли лунным светом, лежала брошь. В рассветном солнце сверкнул герб Монтекки. Был безвозвратно утерян. Кто-то обменял у судьбы на него знания. И он не будет готов простить.