Этой дождливой ночью.

Этой ночью дождь лил стеной, будто опрокинули небесные ведра, а его спутницей была неистовая гроза. Алоис, ворочаясь в постели, вздрагивал от каждого раската грома, сотрясавшего древние стены поместья Транси. Вспышки молний, острые и беспощадные, как лезвия, рассекали кромешную тьму, заставляя сердце юноши бешено колотиться о ребра. Он зарылся глубже в прохладное одеяло, пытаясь укрыться, забыться, но липкий, леденящий страх не отступал. В огромной, пустующей комнате он чувствовал себя до жути, до физической тошноты одиноким. Сдавленный рычанием небес, он приподнялся на локте. Лишь синие сполохи грозы на мгновение выхватывали из мрака знакомые очертания мебели, превращая их в зловещие силуэты. Дрожа, Алоис соскользнул с кровати. На нем была лишь легкая ночная рубашка, тонкая ткань которой не спасала от ночного холода. Он вышел в коридор. Поместье Транси ночью, без привычной суеты, казалось царством теней. Ни вездесущих тролль-тройняшек, ни раздражающей Ханны. Куда подевались эти демоны? – мелькнула тревожная мысль, – ведь сон им не нужен... Единственным маяком в этом мраке был узкий луч света, пробивавшийся из-под тяжелой двери кабинета Клода. Алоис подошел и, не постучав, приоткрыл дверь. Клод Фаустус сидел за массивным дубовым столом, погруженный в бумаги. Свет лампы бросал резкие тени на его безупречно выточенные скулы, играл бликами на стеклах очков, за которыми тлели холодные янтарные угольки. Он даже не пошевелился, не поднял взгляда на скрип двери. Его длинные, изящные пальцы уверенно выводили строки на документе – методично, без суеты, как паук, ткущий незримую сеть для уже попавшейся, но еще не осознавшей этого бабочки. Алоис неслышно вошел, плотно закрыл дверь за собой. Тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал в тишине. Он обошел стол, остановившись прямо перед креслом дворецкого. Только тогда Клод прекратил писать. Он медленно поднял глаза. Янтарный взгляд скользнул по фигуре юноши, по его бледному, искаженному страхом лицу, по тонкой рубашке, не скрывавшей дрожи. Взгляд был привычно оценивающим, без тени тепла. Он ждал объяснения, слова приказа или каприза – чего-то, что вписало бы этот ночной визит в привычную схему их отношений: господин и слуга, контрактор и демон. — Клод... — Голос Алоиса сорвался на шепот, предательски дрогнув. Скрыть страх было невозможно. — Мне страшно. Гроза... Клод едва заметно склонил голову. Жест был безупречно вежливым, но абсолютно пустым. — Вы могли позвать меня, Ваше высочество. Избавив себя от риска простудиться в холодных коридорах. — Его голос был ровным, как гладь озера перед бурей. Он поправил очки – механический жест, маскирующий истинную природу зрения, скрытую за стеклами. Очки были лишь аксессуаром, уступкой прихоти господина, не более того. Алоис не ответил. Слова застряли комом в горле. Вместо них пришло действие – порывистое, неуклюжее. Он шагнул вперед и буквально взгромоздился на колени Клода. Демон не препятствовал, но и не помогал. Он лишь откинулся на спинку кресла, наблюдая. Его руки остались лежать на подлокотниках – сильные, способные свернуть шею, но сейчас неподвижные, как изваяния. В этом наглом вторжении в личное пространство было что-то... раздражающе интересное. Каприз испуганного ребенка? Или нечто большее? Клод анализировал, как всегда. Алоис Транси, он же Джим Маккен – клубок противоречий, маска, приросшая к лицу, душа, полная боли и гнева, столь желанная, столь... назойливая в своей обнаженной уязвимости. Демон жаждал ее распутать, вскрыть, как спелый плод, и поглотить, положив конец томительному ожиданию. Да, только поэтому он терпел капризы. Только поэтому. Алоис обвил руками шею Клода, прижался лицом к его крахмальному воротнику, к холодной, безупречной ткани идеального костюма. Он глубоко, с отчаянием втянул запах – пыли старинных фолиантов, дорогих чернил, полированного дерева и чего-то неуловимо чуждого, озонного, демонического. Этот запах сводил его с ума, манил и парализовал одновременно. Рядом с Клодом иррациональный страх перед грозой отступал, сменяясь иным, более глубоким трепетом, похожим на гипнотическое оцепенение. Ему нужно было раствориться в этой кажущейся, ледяной надежности. — Ваше высочество? — Клод произнес тихо. Его голос не изменился, не стал мягче. Он звучал как вопросительная констатация факта. Он все еще не двигался, лишь изучал дрожь в тонких плечах Алоиса, его прерывистое дыхание, горячее пятно у своей шеи. Бабочка билась в паутине. Инстинкт требовал немедленно завершить начатое. Но что-то... что-то удерживало. Любопытство? Игра? Алоис не ответил. Он лишь сильнее вцепился пальцами в дорогую ткань пиджака на загривке Клода. Затем медленно оторвался от его шеи. Откинувшись чуть назад, но все еще сидя на его коленях, он поднял глаза. Взгляд его был огромным, бездонно-синим, как океан в шторм. В нем не было приказа господина. Не было каприза. Была лишь оголенная, дрожащая просьба. И невероятная, почти безумная смелость. Он смотрел прямо в янтарные глаза демона, сквозь холодные стекла очков, словно пытался докопаться до чего-то спрятанного в бездонной глубине. Рука Алоиса дрогнула и поднялась. Не к очкам, нет. Кончики его пальцев, ледяные от страха, коснулись скулы Клода. Легко, почти невесомо. Потом скользнули вдоль линии его резкой, словно высеченной челюсти. Жест был исследовательским, полным немого вопроса и... дерзкого вызова? Алоис замер. Его губы, бледные от пережитого ужаса, теперь слегка приоткрылись. Дыхание участилось. Он не сводил глаз с Клода, с его собственных губ. Весь он был воплощенной немой мольбой, кричащей тишиной, одновременно притягивающей и отталкивающей. Он просил. Не словами. Всем своим существом. Просил близости, хоть капли тепла здесь и сейчас, в этом пугающем мире. Просил у демона. Клод замер. Его аналитический ум мгновенно взвесил все варианты. Уязвимость Алоиса была предельной. Его душа трепетала на поверхности, как никогда близкая, желанная. Любой жест, любое движение сейчас можно было обратить в свою пользу, усилить связь, ослабить защиту... Ускорить конец. Но был и другой аспект. Этот немой вызов, эта обнаженная просьба... она была новой. Она не вписывалась в схему капризного ребенка. В ней была странная, опасная красота. Красота саморазрушения? Или проблеск чего-то иного, не учтенного в его планах? Медленно, с ледяной рассчитанностью, Клод поднял одну руку. Не для объятия. Для изучения. Тыльной стороной пальцев он коснулся щеки Алоиса. Кожа была прохладной, бархатистой под его прикосновением, как лепесток редкого цветка. Он ощутил легкую дрожь, бегущую под ней волной. Его янтарные глаза, непроницаемые как всегда, были прикованы к лицу юноши, фиксируя малейшую реакцию – расширение зрачков, подрагивание ресниц. Пальцы скользнули вверх, впутались в мягкие золотистые пряди у виска, задержались там, ощущая под тонкой кожей пульсацию крови, горячей и живой. Это был жест владения. Абсолютного контроля. Но также... это был ответ. Ответ на немой, отчаянный зов. Алоис вздрогнул, его глаза расширились еще больше, в них мелькнул испуг, смешанный с потрясением. Он чувствовал этот холодный расчет, эту демоническую оценку. Но он также чувствовал прикосновение. И в этом прикосновении, пусть и лишенном человеческого тепла, была какая-то непостижимая отдача. Он видел, как взгляд Клода, всегда такой отстраненный, стал чуть более... интенсивным. Сосредоточенным исключительно на нем. В этом была своя, леденящая романтика. Алоис не стал ждать больше. Он сам наклонился вперед, сокращая расстояние между их лицами до минимума. Его губы замерли в сантиметре от губ Клода. Теплое, неровное дыхание юноши касалось кожи демона. Взгляд Алоиса стал пристальным, требовательным, полным слепой веры в неизбежность происходящего. Он не просил. Он предлагал. И ждал. Без слов. Клод не заставил себя ждать. Он не уступил чувству. Он выбрал ответить. Его рука в волосах Алоиса мягко, но неумолимо потянула юношу навстречу. Другая рука скользнула к его талии, не обнимая, а фиксируя его на месте – сильная, холодная хватка. В его янтарных глазах не было нежности в человеческом понимании. Был холодный интерес. Было осознанное решение. Было понимание, что этот поцелуй – не уступка, а следующий тактический шаг в их сложной игре, шаг, неотвратимо приближающий вожделенную цель. И тогда, повинуясь логике охотника и немой просьбе добычи, Клод Фаустус наклонился и холодно, точно, прижал свои губы к губам Алоиса Транси. Поцелуй не был нежным. Он был... исследовательским. Твердым. Полностью контролируемым. Губы Клода были прохладными, как мрамор. Он не спешил, выверяя каждое движение, ощущая под своими отклик дрожащих, горячих губ юноши. Алоис вздрогнул всем телом, но не отпрянул. Наоборот, его губы ответили – неумело, жадно, с отчаянной потребностью. Этого было достаточно. Рука Клода на затылке усилила давление. Поцелуй стал глубже, увереннее, но сохранил свою первоначальную, леденящую расчетливость. Не было страсти, но была интенсивность обладания. Было принятие немого предложения господина на безраздельных условиях демона. Алоис вскрикнул в поцелуй, его руки впились ногтями в плечи Клода. Страх растворился, смытый волной иного, захватывающего ощущения – абсолютной власти и полного подчинения, смертельной опасности и невероятной близости с тем, кто был воплощением холода. Когда рука Клода скользнула под тонкую ткань ночнушки, коснувшись оголенной спины ледяными пальцами, Алоис выгнулся навстречу, издав стон, в котором смешались боль и невыносимое наслаждение. Поцелуй Клода был не влажным и страстным, а сухим, иссушающим, словно ветер с выжженной пустоши. Его язык скользнул между губами Алоиса не для ласки, а для завоевания территории, холодный и требовательный. Алоис ответил стоном, смесью боли от впивающихся в плоть пальцев демона и всепоглощающего возбуждения от этой абсолютной власти. Его собственная попытка ответить поцелуем была грубой, отчаянной, лишенной всякого изящества – как и все в его недолгой, исковерканной жизни. Клод вдруг оторвался. Янтарные глаза, теперь без прикрытия стекол, горели в полумраке кабинета чистым, нечеловеческим светом, как расплавленное золото в горниле. Очки он снял одним резким движением и швырнул на стол, где они со звоном скользнули по полированной поверхности. Лицо демона, лишенное привычной маски вежливости, казалось еще острее, опаснее, чуждым. В нем не осталось и тени безупречного дворецкого. Это было лицо первозданного хищника, наконец сбросившего личину. – Довольно игр, Ваше высочество, – его голос был низким, вибрирующим, как гул подземного толчка. Ни тени прежней учтивой интонации. Прежде чем Алоис успел понять, что происходит, железная хватка на его плечах сменилась мощным толчком. Клод встал, подняв юношу с колен как перышко, и вжал его спиной в холодную, твердую поверхность дубового стола. Бумаги взметнулись в воздух снежной бурей, тяжелая чернильница грохнула на паркет, оставляя темную, растекающуюся лужу. Боль, острая и неожиданная, пронзила Алоиса от лопаток до копчика. Он ахнул, глаза широко распахнулись от шока, мгновенно застилаясь влагой. – Клод! – вырвалось у него, больше инстинктивный вопль, чем приказ. Но демон уже навис над ним, одной рукой прижимая его запястье к столу выше головы с такой силой, что кости болезненно заныли. Другой рукой он грубо отдернул воротник ночной рубашки, обнажая хрупкую шею, где яростно пульсировала жилка. Клод наклонился. Его дыхание, холодное, как склеп, обожгло кожу Алоиса. – Вы так любите метаться, – прошелестел он прямо в ухо, и в его голосе прозвучала ледяная усмешка. – Днем – тортами в лицо тем, кто вам служит. Ночью – в страхе приползаете к тем же рукам. Забавный парадокс, не находите? Его губы не поцеловали шею. Они впились. Не в поцелуй, а в укус, жесткий, властный, оставляющий мгновенный багровый след. Алоис вскрикнул, выгнулся на столе, но его тело было зажато, как в стальных тисках. Боль смешалась с электрическим разрядом наслаждения, побежавшим по всем нервам. Слезы выступили на глазах, но он не протестовал. Наоборот, его свободная рука вцепилась в плечо Клода, не отталкивая, а притягивая ближе, глубже. Клод оторвался от шеи, оставив пульсирующую метку. Его глаза, холодные и насмешливые, скользнули по лицу Алоиса – по заплаканным глазам, по перекошенному от смеси боли и стыда рту, по растрепанным золотистым волосам, раскинутым на темном дереве стола как нимб беспомощности. – Посмотрите на себя, – прошипел Клод, его голос был полон леденящего презрения и... странного, пожирающего интереса. – Алоис Транси. Господин поместья. Повелитель демонов. Распростерт на столе своего слуги, плачет от одного укуса и жаждет большего. Какая жалкая, забавная картина. Он медленно провел подушечкой большого пальца по слезе, скатившейся по виску Алоиса. Жест был не утешающим, а изучающим, как энтомолог касается трепетного крыла пойманной бабочки. – Днем вы – капризный тиран, – продолжил Клод, его губы вновь приблизились к уху Алоиса, холодные губы скользнули по мочке, заставляя его содрогнуться всем телом. – Вы кидаетесь едой, оскорбляете, требуете невозможного. Вы играете в господина. – Его свободная рука скользнула вниз, ледяные пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бедра, заставляя Алоиса задохнуться от внезапной, острой боли. – А ночью? Ночью вы – вот это. Дрожащее, нуждающееся, мое. Вы меняете роли, как перчатки, Ваше высочество. Но какая из них настоящая? Та, что днем кричит и бросает торты? Или та, что сейчас лежит подо мной, готовая на все ради капли внимания и боли от рук того, кого презирает при свете дня? Его пальцы сжались на чувствительной коже бедра, причиняя боль, граничащую с невыносимостью. Алоис застонал, его тело выгнулось, пытаясь бежать от боли и одновременно вжимаясь в источник страдания. – Ответьте, – потребовал Клод, его голос был тихим, но неумолимым, как закон тяготения. – Какая роль вам дороже? Маска надменного господина? Или позорная, сладостная реальность быть моей ночной игрушкой? Он не ждал словесного ответа. Он ждал ответа телом. И Алоис дал его. Его бедра приподнялись навстречу ледяным пальцам, его взгляд, полный слез, стыда и неистовой, саморазрушительной жажды, встретился с горящими янтарными углями демона. В этом немом признании, в этой полной капитуляции перед унижением и болью, исходящей от существа, которое он считал своим слугой, и заключалась вся горькая, извращенная правда их отношений. Днем – театр масок. Ночью – жестокая, захватывающая реальность, где господин молил слугу о продолжении наказания. И Клод, с ледяной усмешкой хищника, получившего неопровержимое подтверждение своей власти, уже знал, как продолжить эту "забавную" игру до самого горького конца. Его губы вновь опустились на шею Алоиса, уже не кусая, а обещая нечто гораздо более медленное, мучительное и окончательно стирающее грань между болью и наслаждением, господином и рабом. Солнечный луч, дерзкий и яркий, ворвался в гостиную поместья Транси, ударив прямо в изысканную китайскую вазу эпохи Цин. Она стояла на резной консоли – хрупкий шедевр бело-голубого фарфора с ажурным рисунком пионов. Алоис, уже с утра натянутый как струна, нервно прохаживался по комнате. Очередная бессмысленная перепалка с Ханной (демоницей-горничной, вечно ворчавшей о беспорядке) оставила во рту привкус желчи. Его взгляд упал на вазу – подарок какого-то давно забытого дипломата, символ ненавистной ему условности и мертвой роскоши этого проклятого поместья. Что-то внутри, тлеющее со вчерашней ночи – смесь стыда, гнева и бессилия – вспыхнуло ярким пламенем. Без мысли, на чистом импульсе ярости, он схватил ближайший предмет – тяжелую серебряную пресс-папье – и швырнул его в ненавистный фарфор. Звук был оглушительным. Не звон, а скорее глухой, окончательный крах. Ваза рассыпалась на сотни острых, невероятно белых осколков, разлетевшихся по паркету и ковру, как слепящий снег. Пионы, только что цветущие, превратились в груду черепков. Алоис замер, тяжело дыша, глядя на последствия своей вспышки. На лице не было раскаяния – лишь дикое, почти животное удовлетворение от разрушения. Он чувствовал, как взгляд Клода, холодный и оценивающий, скользнул по его спине из дверного проема, но не обернулся. Пусть видит. Пусть знает. Он пнул ближайший осколок ногой в тонком шелковом тапке и резко вышел, оставив за собой поле битвы с фарфором. Вечер: Сумерки окрасили небо в пепельно-лиловые тона, а поместье погрузилось в тишину. Алоис сидел на широком подоконнике своего будуара, прижав колени к груди. Он смотрел не в сад, а в темнеющее стекло, где отражалось его собственное бледное, измученное лицо. Дневной гнев выгорел, оставив пустоту и тягостное ощучение собственной уродливой слабости. Осколки вазы, он знал, все еще лежали внизу. Кто-то подмел крупные куски, но мелкая пыль фарфора, наверное, все еще сверкала в ворсе ковра. Мысль об этом вызывала тошнотворный стыд. Дверь открылась без стука. Тень Клода, длинная и бесшумная, легла на пол. Он вошел, его безупречный костюм казался темнее в сгущающихся сумерках. В руках он ничего не нес – ни веника, ни клея. Он остановился в шаге от подоконника, его янтарные глаза, скрытые за стеклами очков, изучали скорчившуюся фигуру юноши. Тишина повисла густая, тягучая. Алоис не оборачивался, лишь сильнее вжался в угол окна, как бы пытаясь раствориться в стекле. – Ваша китайская ваза династии Цин, – голос Клода был ровным, как поверхность пруда в безветрие, – та, что украшала восточную консоль. Тот экземпляр с пионами. Алоис сглотнул, но молчал. – Она не подлежит восстановлению, – констатировал Клод. В его тоне не было упрека, не было сожаления. Только факт. Холодный, неоспоримый. – Никакими средствами. Ни мастерством лучших реставраторов... – он сделал едва заметную паузу, – ни даже моими возможностями. Это была ложь. Алоис знал это. Клод, демон с силой, превосходящей человеческое понимание, мог бы собрать эти осколки в воздухе одним движением мысли, вернуть фарфору первозданную гладкость. Но он выбрал сказать, что это невозможно. Это был приговор. Констатация необратимости поступка. И наказание – оставить осколки, видимые или невидимые, как вечное напоминание. Алоис сжал зубы. Стыд снова накатил волной, горячей и горькой. Он чувствовал на себе этот взгляд – взгляд хищника, наблюдающего, как добыча корчится в своей ловушке. Клод сделал бесшумный шаг вперед. Он не сел, не наклонился. Он просто стоял рядом с подоконником, его бедра почти на уровне плеч Алоиса. Запах старой бумаги, холодного металла и чего-то невыразимо древнего и чуждого окутал юношу. Алоис не ожидал поцелуя. Он ожидал колкости, унижения, ледяного приговора. Поэтому, когда длинные пальцы Клода мягко, но неумолимо коснулись его подбородка и повернули его лицо к себе, он замер. Янтарные глаза за стеклами были нечитаемы. Поцелуй был неожиданным и... нежным? Нет. Ничего человеческого в нем не было. Он был точным. Контролируемым. Холодным. Губы Клода коснулись его губ лишь на мгновение – легкое, иссушающее прикосновение, как падение осеннего листа на воду. В нем не было страсти, не было утешения. Было... клеймо? Печать принятия этого факта? Или просто еще один способ подчеркнуть власть – власть дотронуться, когда захочешь, и уйти, когда решишь. Алоис не ответил на поцелуй. Он просто позволил ему случиться, его глаза широко распахнулись от шока и какой-то нелепой, жгучей надежды, тут же раздавленной холодом прикосновения. Клод отстранился так же внезапно, как и приблизился. Его пальцы на миг задержались на подбородке Алоиса, будто проверяя температуру фарфора, а затем отпустили. Он не сказал больше ни слова. Ни упрека, ни утешения. Он развернулся и бесшумно вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. В щель просочилась полоска света из коридора и тут же исчезла, когда дверь мягко закрылась сама собой. Алоис остался сидеть на подоконнике, в наступающей темноте. На губах горело холодное пятно от прикосновения. В ушах звенела фраза: "Не подлежит восстановлению. Никакими средствами". Он поднес дрожащие пальцы к губам, пытаясь стереть этот холодный след, но тщетно. Он был там. Как и осколки вазы внизу. Как и чувство полной, безвозвратной потери чего-то хрупкого и, возможно, ценного, что он разбил в порыве гнева и что демон отказался – отказался – вернуть. Тишина комнаты стала гнетущей, а холодное пятно на губах – единственным напоминанием о том, что кто-то был здесь и констатировал конец.