Самый абсурдный фанфик пвл

Металлический вкус. Московский прокусил и так разбитую губу. Только-только начала заживать, но он вряд ли придаст этому значение даже после того, как эта раздражающая дискотека закончится. Монотонная медленная музыка. Все делятся по парам. Берлин с такой счастливой мордой придерживает какую-то девчонку за талию, наслаждаясь, как та заискивающе поглядывает на него, то и дело утыкаясь ему в плечо. Рука на плече Московского, заставляет дернуться, хотя в других обстоятельствах, он уже был готов, влияя хвостиком, крутится вокруг Александра Романова. — Миш, что-то случилось? — обеспокоенные глаза, улыбка, а ещё осторожные интонации. — Ты же знаешь, если тебя что-то беспокоит ты можешь… — Не могу, — отрезает Московский. — А обычно первым делом ко мне бежишь, — тяжело вздыхает Александр Романов, липко поглядывая, то на одного, то на другого. — Что снова натворил Берлин? Московского так раздражает, его мысли перед Александром Романовом, как личный дневник, прочитанный родителем в самый неподходящий момент. Все самые пошлые, самые неправильные мысли, как повинная на белом листке. Да, Московский до чёртиков не хочет делить Берлина. Да, Московскому страшно, что его оставят одного. Да, Московский привязался. А Александр Романов, словно услышав все это, слабо улыбнулся. — Ты такой глупый и юный, Миш. Наслаждайся этой порой. Он прислоняется спиной к стене, слегка откидывая голову. Московский аккуратно проводит взглядом от самых ног до кадыка Александра Романова. Шея. Красивая. Ужасно красивая шея. Но почему же сейчас глаза снова и снова возвращаются к Берлину. И вот руки Берлина уже слишком плотно прижимают к себе девушку. На него уже завистливо поглядывают другие парни. Но никто в трезвом уме не пойдёт против Берлина. Да? И стоит Московскому сделать шаг в его сторону, как тут же шаг назад. Его схватили за воротник. — Я здесь смотритель, драки не в мою смену, — спокойно парирует Александр Романов. — И у тебя на лице написано, что ты собираешься врезать Берлину. — Не собираюсь, — явная ложь и снова кусает губу. — Не ври, — вздыхает он. — мне бесполезно. — Он мразь. Конечная. — Не ругайся. И что он вообще сделал? Давай лучше поговорим. — Почему он меня вообще не слышит? — сквозь зубы шипит Московский. — К чёрту, это всё. Он разворачивается на пятках, выкручиваясь, как капризная кошка из-под хватки. Медляк закончился. Московский кидает злой взгляд на Берлина и без лишних слов уходит, вбивая пятки в пол. Шаги за спиной вполне ожидаемы. Именно их он и добивался, только раздражает насколько они спокойные. — Я тебе въебу, если будешь идти за мной, Берлин. Тихой смешок. Шаги ускоряются, ещё и снег под ногами хрустит, а Московский успел разве что пальто накинуть. Берлин наклоняется вперёд, заглядывая в лицо Московского. — Ну и ревнивый ты, я же просто… Перебивает удар локтем, от которого Берлин удачно вворачивается и поднимает руки. Мол, я с миром. Улыбка. Блестящие глаза из-под ресниц. — Заебал, Берлин, съеби… Берлин же лезет под руку, хватая его за плечи. Губами к уху. По всему телу электрическим током, проходят мурашки. Да, Московский, и так готов ежесекундно отдаться Берлину, а уж тем более, когда не чувствует себя единственным и важным. Доказать, что важен. Доказать, что Берлин хочет только Московского, хотя бы физически. Но ему этого уже мало. Почему же, блять, этого так мало? Московский морщится, как от боли. Не хочет он об этом думать. Испепеляет тяжелом взглядом, разглядывает абсолютно довольный его реакцией Берлин. — Не ломайся ты, я же просто потанцевал с симпатичной девчонкой, вон ты сам со своей нежной любовью болтал. И кто из нас ещё хуже? И все-таки Берлин получает в лицо кулаком, но он лишь смеётся. Наклоняет голову. Ужасно довольно лыбится и черт знает, что у него в мыслях. Он просто безотрывно смотрит в глаза Московскому. — У меня родаки к родственникам в Рязань уехали, — Берлин хвостиком же вилять готов. И это бесит. Правда не видно, всё то, о чем так тщательно думает Московский? Не уж то и сейчас о сексе? Как же бесит. — Серьёзно? После того, как ты облапал другую девушку на моих глазвх, ты хочешь меня ещё и трахнуть? — сквозь зубы шипит Московский, замахиваясь. — Нагулял интерес, — хмыкает Берлин, перехватывая кулак Московского и тут же раскрывая ладонь и переплетая пальцы. — Ну, принцесса, что за глупости? Разве не приятно, когда на тебя заглядываются столько девочек и так нежно смотрят? Руку вырвать не получается. Московский уже замахивается головой, чтобы ударить лбом в лоб, но в последний момент останавливается. Берлин смотрит подозрительно внимательно. Чуть ли не с наслаждением. Покорно ожидает удара. Сердце пропускает удар и тут же начинает трепыхаться, как птица, глупо бьющаяся об окно. Московский точно краснеет. Лишь бы Берлин не заметил, но, мразь, сам же намеренно это делает. — Ты мазохист? — зло и тихо шипит Московский. — Я люблю тебя, Москва, — выдыхает он. — И ты ебать секси, когда злой. И все-таки получает лбом в лоб. Не сильно, что вызывает очередные смешки Берлина. — Позлился? — будто бы удара и не было. — Так пойдём ко мне? — Берлин, — Москва давит всем телом, шипя каждое слово. — Еби своих баб, а не меня, если уж нравятся девушки. Нехуй пытаться усидеть на двух хуях сразу. — Два хуя тут хочешь только ты, щеночек, — и руки мгновенно оказываются на заднице, сжимая ее. — Хочешь здесь, можем и здесь. Боюсь, конечно, пацаны не оценят… Резко Московский шипит, хватая Берлин за запястье. И уверенным шагом двигается к нему домой. Всё равно здесь нет никаких шансов нормально высказать все, что думает Московский о нём. — Злишься, бесишь, раздражаешь, —— по ходу ругается он. — как можно быть такой мразью? Нет ни совести, ни чести. Урод моральный. — Принцесса, ну, не злись, ты саааамый особенный для меня. — Ага, из всех твоих шлюх или из всех твои особенных? — Дурак. Хотя это даже мило. — Что тебе там мило, — до боли сжимая запястье Берлина, ворчит Московский. — Мило, что я такая удобная подстилка? Стоит тебе чуть-чуть надавить и сразу ебать можно? Жуть, как мило. Берлин останавливается, перехватывая руку Московского и тяня его к себе. Прямо в ухо. Снова. — То, как ты ломаешься, когда сам хочешь, — Московский ухом ощущает, как Берлин расплывается в широкой улыбке. — Щен, ты очень забавно выражаешь свою любовь. А ещё у тебя даже уши красные. — Я. Сейчас. Никуда. Не. Пойду. — Пойдёшь. — Нет. — Это приказ. Ты же их любишь, — ехидно тянет Берлин, хватая Московского за заднюю часть шеи. — Ослушаешься – вообще кончать запрещу. Внизу всё сводит в один комок. Это возбуждение, кажется одевает ошейник на Московского, чертов строгач. Дернешься – мало не покажется. А ещё это гадкое поглаживание большим пальцем по корням волос. Возбуждение, которого было до чёртиков мало, с одной фразы заставляет Московского внутренне подрагивать. — Так что будешь послушным, щен? — самодовольство Берлина зашкаливает. Московский не отвечает. Просто молча, вбивая ноги в землю, идёт вперёд, под ужасно довольный смех Берлина. — Ну и милашка. — Завались, — шипит Московский. — Неа. — Заебал, сначала крутишься перед кем попало, а потом, — он зло пихает камень. — Москва, Москва, Москва. Ебался бы с этими дурами крашенными, которых так любишь. — Обожаю, когда ты такой глупыш. — Я с тобой серьёзно, — он опирается на стену, ждя, пока Берлин откроет замок. — Мммммммм, — тянет он, отступая от двери и пропуская Москву внутрь. — С тем, какой ты дурак, у меня и не было надежды, что ты шутишь. — Не относись ко мне, как дерьму какому-то. — Вау, как часто ты видишь за мной привычку, как долбоёбу носится за дерьмом? — Берлин, аккуратно закрывает дверь, стягивая кеды. — Миш, ты дурак совсем? — кидает осторожный заискивающий взгляд. — Серьёзно думаешь, что хоть одна из них хоть на грамм возбуждает меня так, как ты? — Возбуждают же. — Тебя Александр Петрович очень даже тоже. И пауза. Тяжёлая. Глаза в глаза. Московский давит, а Берлин задет и обижен. Москва поспешно делает шаг назад, но уже поздно. Щелчок. Дверь закрыта. Берлин жёстко двумя руками пихает Москву к стене, буквально сдергивая верх рубашки. Пару пуговиц отлетают, а Берлин сжимает пальцы на шее Московского. Другой рукой проводит по внешней части бедра, а потом сжимает на ягодице. Колено между ног. — Миш, — улыбка пугающая и холодная. — Смеешь играть в собственника, когда лапал глазами нашего учителя? Воу, милый, — наклоняется к самому уху. — Я буду флиртовать со всеми девушками, которые ко мне подойдут сколько захочу, ведь только это черт возьми может заставить тебя обратить на меня внимание. Московский впивается пальцами в плечи Берлина, который давит, давит и давит. Слишком близко, чтобы Берлин не ощущал стояк Московского, слишком близко, чтобы он не мог услышать, то как он глотает стоны. Тем более рука на шее. Мразь, ведь не душит, просто делает всё, чтобы не пропустить ни один неправильный вздох. — Берлин, черт тебя возьми, — слегка откидывая голову, бурчит Москва. — Не дави ты так. — Я знаю, что тебе приятно, — он ещё сильнее прижимается к стояку Москвы. — Отлично ощущаю. — Я хочу поговорить. — И что ты хочешь сказать? Москва морщится и отворачивается. А что он хочет сказать? Взаправду. Какая к чёрту разница, ведёт себя сам как мудак, и ещё какие-то претензии выставляет. Берлин резко опускает обе руки, сжимая руки на ягодицах. Московский нервно и возбуждённо глотает стоны, запрокидывая голову. — Прям подставляешь шею для поцелуев, — словно считывая мысли Московского, озвучивает Берлин. — Но сначала ты скажешь, что хочешь, щеночек. — Да, какая к чёрту разница, просто еби меня. Берлин сжимает руки ещё сильнее, а Москве снова глотать стоны. — Одно другому не помеха, — радостно хмыкает Берлин. — Так что? Переходить к более радикальным пыткам? — Да и что ты мне сделаешь? — хмыкает Москва, внутри умирая от реального желания испытать всё, что только может себе вообразить. Берлин устало вздыхает, закатывая глаза. Пять секунд и Москва у него на руках. — Сам напросился, — весело чуть ли мне напевает Берлин. — Выскажешь, всё что надумал в своей дурной бошке. — ОПУСТИ. — Подожди-подожди. Берлин скидывает его на диван. Московский только лицо успевает прикрыть, когда оказывается уже на животе. Берлин же усаживается на его ноги, не давая дёргаться. Ложится на него всем телом. — А мог просто поплакаться мне на плече, поругаться, — с ужасно довольной улыбкой щебечет Берлин. — А теперь!!! Москва ощущает, как тот проводит руками по низу живота и возится с ширинкой. Расстегивает штаны и стягивает, пока Московский заплывает краской от любого соприкосновения со своим членом. Словно Берлин и так не знал, насколько возбуждён Московский. — Да, черт, Берлин, что ты собираешься сделать? — кое-как брыкаясь, ворчит Москва. — Отшлепать тебя. — Что? — он замирает. Берлин резко сжимает зад Московского, лёжа на нем. Целует его в ухо. — Милый мой щеночек, наслаждайся, — шепчет Берлин, сдерживающему стоны Москве. — Берлин! — Московский горбится, пытаясь хоть как-то вывернуться из-под рук Берлина, лапающего его, но ведь ещё и уселся сверху. Не двинуться. А у Москвы чуть ли не слезы на глазах. Не хочет говорить. Не хочет стонать. Не хочет прогибаться. Но его зад лапают, лапают, лапают, дурманя. — Ну, так что, любимый? — Да не лапал я глазами Александра Романова! Шлепок. Берлин недовольно цокает. — Спину ровно, — аккуратно проводит рукой от копчика до поясницы. — Согнешься хоть раз, не вставлю. — Да, блять, Берлин… Шлепок. По спине мурашки. Москва закусывает губу, борясь с желанием сгорбится. На пояснице ловким движением рук Берлина заставляет его прогнуться. Так же упорно то и дело спускается проводя пальцами по телу на бёдра и подтягивает к себе Москву, упираясь в него членом. Проводит большими пальцами, разминая ягодицы. Улыбается красным следам. — Что? — Берлин расплывается в улыбке. — Надумал высказаться? Шлепок. — БЕРЛИН. — Либо стони, либо говори. — Заебал. Шлепок. — Эй! И шлепок гораздо сильнее. Больно. Московский вытягивает руки, сжимая край дивана. Утыкается глазами себе в плечо. Тяжело дышит. С каждым шлепком член назло твёрже и твёрже. Пульсиоует, раздражающе пульсирует. Всё тело подрагивает. А Берлин замахивается с каждым разом сильнее и сильнее, молча, без какого-либо флирта и подзуживания. Реально, как наказание. От этой мысли Московский уже стон сдерживать не может. Во весь голос, так что сам заливается краской. И наконец-то шлепка не следует. Просто впивается пальцами в саднящую кожу. — И кто тут мазохист? — Берлин сжимает задницу до жути грубо. — А теперь говори. — Ты заебал, — шмыгая, но быстро бубнит Москва. — Нечестно. Ты постоянно с какой-то новой девушкой, ладно, изображаешь из себя первого пацана на селе, сучара, но оставлять меня на всю дискотеку одного? — Мог бы просто подойти и сказать, — руки переходят к голове Московского, поглаживая. — Что черт возьми сказать? — кидая обиженный, мокрый взгляд, ворчит Московский. — Берлин, заебал тусоваться, постой рядом со мной, потому что я так хочу? Берлин устало вздыхает. — Да. Почему бы и нет, я давно понял, какая ты капризная принцесса, — слегка поглаживая затылок, нежно говорит он. — И выполнять твои прихоти одно удовольствие. Московский кидает недоверчивый взгляд, тут же получая по жопе. Стоны уже сдерживать бесполезно, а любые попытки сдерживаться проваливаются в прах. Берлин же лыбится. Во всё лицо. — Ну-ну, Миша. — Мразь, — кидает Москва, получая снова по заднице. — Неправильно. И ещё шлепок. — Берлин! — шлепок. — Да, черт, я же сидеть не смогу нормально! Шлепок. — Пожалуйста! — Пожалуйста что? — Пожалуйста, Берлин, — хнычет Москва, изгибаясь. — дай передохнуть. Шлепок. — Да, что не так? — хнычет он. Берлин проводит рукой по позвоночнику Москвы и хмыкает. — Я хочу услышать другое. — Пожалуйста, Берлин… Шлепок. — Ты знаешь, Москва. — Прикажи, — переступая через гордость, хныкает Москва. — Умоляй. Москву хватает ещё на десять молчаливых шлепков, или не очень. Стонет он, как сучка в течке, уже нещадно изгибаясь и выгибаясь. — Пожалуйста, Берлин, умоляю, трахни меня, прекрати шлёпать, уже войди в меня, растянут меня, сделай что угодно, я не могу, я сейчас кончу от ебанных шлепков. — О, да, правда? — Что? В горле застывает ком, а член от испуга пульсирует ещё сильнее. — Так ты правда от задницы кончить можешь? — Берлин с улыбкой наклоняется к плечу и слабо, скорее флиртуя, кусает. — Тогда, щеночек, руки вперёд и только посмей тереться своим членом о мой диван. — Нет, — растерянно произносит Московский. — Да. — Берлин, — со слезами на глазах, шмыгает он. — Пожалуйста. Нет. Шлепок, а потом в наглую лапает как раз свежее место удара. — Ты сам признался, что можешь кончить только от задницы, — самодовольно поглаживая ягодицы, хмыкает Берлин. — Так что сам виноват. Пока не кончишь только от неё, даже не мечтай, чтобы я тебе вставил. — Пожалуйста, Берлин, — голос становится писклявым от стонов. — нет. Шлепок. Горит, как же горит задница. — Ну, Берлин! — Москва извивается, пытаясь вывернуться, пытаясь хоть на секунду оказаться без прикосновений, которые сводят с ума, заставляя желать всё больше и больше. — Нет! — шлепок. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я не могу, — шлепок и лапанье, наглое лапанье, от которого он выгибает спину, горбит ее. Вытягивается, задыхаясь от стонов подходящих к горлу, брыкается ногами, упирается ступнями в край дивана и со слезами на глазах смотрит на свои хватающиеся за край дивана пальцы. — Я же чувствую, как у тебя стоит, — продолжает хныкать Москва. — Тоже же хочешь кончить. Пожалуйста. Я не выдержу, если ты будешь меня ещё шлёпать. И так вся задница горит. — Воу, поумоляй ещё, это даже мило, конечно, очень вряд ли тебе это как-то поможет, — резко подтягивая Москву на себя, посмеивается Берлин. — Ко всему, не знаю доволен ли твоим поведением, чтобы ты вообще кончал. Москва прогибается, всхлипывая. Отчаянно утыкается носом в руки, а потом снова поднимает взгляд искоса поглядывая на Берлин. Трётся задницей о пах Берлина, получая в ответ издевательский взгляд: «Мол, серьёзно?». — Я щеночек, твоя сучка, шлюха, кто угодно, хочешь полаю, что угодно, Берлин, пожалуйста, исполню любое твоё желание… Стыд заставляет спрятать лицо в диване. Вряд ли вообще слышно, что он там бормочет. Но Берлин явно знает. Ведь сам выдрессировал. — А если моё желание лапать твою задницу всю ночь? — в головы слышна ехидная ухмылка, а его ладонь снова ползёт по позвоночнику. — Берлин, — уже во весь голос стонет Московский. — умоляю… — Отсосешь, м? — поднимает голову за волосы. Москва чувствует, как Берлин тяжело дышит от его заплаканного вида. А ещё хуже, что Московский ощущает, как напрягается член Берлина. До жути дурманяще. И тишина. Берлин очень довольно мнёт задницу, словно победил. Вот и всё. И Москвы нет вариантов, кроме как мучаться… — Это будет явно плохо, — тихо шепчет Москва. — М? — Я вообще не представляю, как сосать. — То есть согласен? — удивлённо произносит Берлин. Москва слегка морщится. Изгибается и горбится, пытаясь спрятать лицо. Словно он ни разу сам об этом не думал. Словно, сам не ждал этого. — Качество не влияет на то, что ты разрешишь мне кончить или нет? — заискивающе поглядывая, спрашивает Москва. — Если буду видеть, что ты стараешься, то да, — Берлин поднимается, кивая Москве на пол. — На колени, щен. Московский буквально сползает, морщась, когда садится. Саднит. Смотрит снизу вверх. Поджимает губы. — Берлин. — М? Хочется признаться. Московский долго смотрит на него. На языке так и крутится «я люблю тебя». И он пару минут молчит. Пошло и мерзко признаваться в любви сейчас, но ощущение, что другого шанса может и не быть. Сколько им осталось? Одна весна и что дальше? Армия. Но открывая рот, так и не получается сказать. И откидывает эту мысль. Слишком сложно. Значит не сейчас. — Как сосать… — зло, переводя сам для себя тему, ворчит Московский. Берлин разливается в смехе, расстегивая штаны. Вот и член прямо перед лицом Москвы. Стыдно. — Веду себя, как проститутка, — вздыхает Московский. — Не тяни, иначе сейчас к твоей жопе вернусь. И Московский, осторожно, испуганно проводит языком по кончику члена. — Пробуешь? — Берлин наклоняет голову, разглядывая его с улыбкой. Явно хочет запечатлеть это в памяти. Будь у него под рукой полароид, то явно бы Москве пришлось носиться за ним, умоляя спрятать плёнку, как можно подальше. Но спасибо, случаю, сегодня без компромата. Московский поднимает испуганный взгляд на него. Специально нарочито беззащитно. Возможно, и пошло, и мерзко подыгрывать желаниям Берлина, но это чертовски возбуждающе. — Я правда должен взять его в рот? — растерянно проговаривает Московский. — О боги, воспитывать невинного щеночка под себя та ещё задача… — Не стеби. — Да, открываешь рот, и сосешь. Главное без зубов. Московский шмыгает и слушается, постоянно поглядывая на Берлина с немым вопросом. Правильно? Осторожно берёт в рот только самый конец члена, якобы посасывая. Как же до жути неловко. Да и глаза даже не спрятать. — Как же удивительно плохо, — вздыхает Берлин, жалостливо оглядывая Московского. — Я, конечно, другого не ожидал, но, наверное извинюсь перед тем, что сделаю. Садится на диван, раскидывая ноги широко и пафосно. Московский поднимает недоуменный взгляд, но тут же Берлин хватает его за волосы. Жестко и резко буквально ебет Московского в рот. — Прости, щеночек, ты не справишься сам, — и кладёт ногу к нему на плечи, совсем не давая убрать голову. — С-т-а-р-а-й-с-я. Московский испуганно рыпается, пытаясь вырваться, хотя бы иметь шанс вздохнуть. Но чертова нога и ужасно довольный Берлин. Он аж откидывает голову и стонет. Грубо сжимает короткие волосы Москвы, полностью контролируя каждое движение, а Москве остаётся только цепляться за его бёдра. — Всегда мечтал выебать тебя в рот, Миш, — нагло и без прикрас стонет Берлин. — Твоё гордое личико всё в слезах, да ещё и с моим хуем во рту, — он наклоняет голову, оглядывая заплаканную Москву. Наконец-то позволяет оторваться от члена и Москва, глотая воздух падает на жутко саднящую жопу. — БЕРЛИН, ТЫ АХУЕЛ? — он тяжело дышит, кашляя. Но пальцы Берлина всё ещё на волосах. И как только Москва открывает рот, чтобы продолжить ругаться, Берлин снова вставляет свой член ему в рот. — Продолжай, щеночек! — Берлин слегка почесывает его за ухом. — Язык у тебя на месте, отлично чувствую, так что давай, используй его, шлюшка недоделанная. И Москва испуганно елозит языком. Лишь бы побыстрее закончить. Побыстрее. А Берлин в это время вставляет свой член чуть ли не по самый кадык, игнорируя жалобное царапанье бёдер Москвой. С носа стекают сопли, с глаз слезы, но единственное о чем думает Берлин – секс. И от этого идут мурашки. Москва нравится даже будучи сопливым, заплаканным и ничего не умеющим. И наконец! Воздух. Москва откашливается, шмыгает, глотая с болью слезы и сопли, пока его лицо оказывается в сперме. Хорошо хоть зажмурился. — Ты… — кашляет. — конченная мразь. — Точно уверен, что можешь со мной так говорить, щеночек? Или как ты там себя назвал? —— нежно трепля по голове, говорит Берлин. — Моей сучкой? — НИКТО РАЗРЕШЕНИЯ РВАТЬ МНЕ ГОРЛО НЕ ДАВАЛ, — выкрикивает Московский, пока Берлин размазывает собственную сперму по его лицу. Выводит узорчики, разглядывая Москву до жути странным взглядом. — Ну-ну, милый, ты возился очень мило, но не возбуждающе. — Мне было больно. Берлин сжимает лицо Москвы в свои ладонях, проводя большими пальцами по лицу. На них остаётся сперма. Он оглядывает свои пальцы буквально пару секунд, а потом показывает испачканную ладонь Москве. — Оближи, — спокойно приказывает Берлин. — То есть мирно хуй забьешь на то, что у меня горло горит? Берлин закатывает глаза и резко жмёт ногой на член Московского. Улыбается добродушно. — Оближи. И Московский с абсолютно разбитой в дребезги гордостью вылизывает пальцы. Послушно и тщательно. Сопротивляться Берлину больше нет сил. — Какой молодец, — поглаживая по голове, мурлычет Берлин. — Можешь же быть умницей, когда захочешь. По спине Московского разбегаются возбуждённые мурашки, и он не осознавая тянется на встречу руке. Под поглаживания. Нежное растирание щеки. — Берлин, — хриплым и больным голосом стонет Москва. — Черт тебя возьми, вставь мне уже. Заебал тянуть. — Смаковать! — возражает он, наклоняясь к Москве. Одним резким движением тянет на себя, усаживая у себя на коленях. Улыбается хищно и самодовольно, лезя к саднящей заднице и растягивая её пальцами. Московский елозит, приподнимается, пока шею Берлин рассыпает в поцелуях. — Не убегай, — тихо шепчет Берлин. Московский лишь утомленным стонет в плечо, через силу вынуждая себя, плотнее усесться на коленях Берлина. И тот довольно сжимает бёдра Москвы. Чуть-чуть отдаляется, разглядывая растрёпанные и уставшие черты лица Москвы. — Миш, садись сам. Московский, ослабленный и беззащитный в руках Берлина до жути напрягается. Самому сесть на член? Сам? Буквально признавая свою извращённую натуру? Но нежное касание спины и наконец. Наконец-то. Берлин целует Московского. В губы, глубоко, жадно, изучая языком изнутри, а сам слабо жмёт на копчик. — Садись, — в губы повторяет Берлин. И Московский подчиняется. Осторожно, испуганно, но садится прямо на член Берлина. Медленно, елозя, и со слезами на глазах, не отрывая взгляда от Берлина. Лишь бы тот одумался и все-таки вставил сам, но улыбка на его лице новости об обратном. И Берлин проводит руками по бокам Москвы, поднимаясь к самому лицу. Выдыхает. — Ты безумно красивый, — и руку на шею. Московский не успевает отстраниться, и Берлин затягивает его в ужасно долгий поцелуй, параллельно давя на спину, вынуждая усесться. И целует-целует-целует. Лезет языком. Охраняется лишь ради одного глубокого вздоха и снова поцелуй. — Боже, да не убегай ты так, принцесса, — шипит Берлин, отстраняясь. — Горло саднит, угадай из-за кого? — ворчит Москва, тянуть к новому поцелую. — Ну-ну, умница, — хмыкает Берлин, обхватывая член Москвы. Свободной рукой прижимает его к себе ближе, жадно целуясь, и толкаясь. И Москва выгибается, ерзает, пытается подняться, но усаживается на члене Берлина лишь плотнее. — Берлин, прошу, — меж поцелуев мямлит Москва. — Берлин. — Ну-ну, принцесса, что? И со слезами на глазах молчит. Кусает кровоточащую губу и заискивающе смотрит на Берлина. — Миш, не скажешь – не пойму. А Московский молчит. Молчит и смотрит, усаживаясь на члене и выгибаясь до жути резко. Хватается за плечи Берлина, пытаясь остановить стоны. Но как бы Москва не прятал руку Берлина под своим туловищем и так понятно. — Щеночек, сначала надо было спросить разрешение. — Завались, — тяжело дыша, шипит Москва. — Молю, сука, уже разверни меня и выеби, как ебал в горло. Я не хочу нежностей. — Ты знаешь, щен, — глаза говорят больше, чем холодная улыбка. Он ждёт. Ебанная дрессировка. — Берлин, — Москва отрывается, выгибаясь всё ещё на его члене, и постанывая. — умоляю, прошу, выеби меня так жёстко, как можешь. Хочу ещё. Прошу. Я хочу извиваться, стонать, хочу твой член ещё глубже, хочу плакать от возбуждения. — И? — И кончу только с твоего разрешения. Как же быстро Берлин переворачивает Москву на живот. Там даже прелюдий и нежностей не идёт. Он жёстко толкается в Михаила, пока тот извивается, вытягивается и убегает. А Берлин сжимает его член, не позволяя кончить. Жёстко в самом основании, явно до боли. А сам толкается, толкается и толкается. — Берлин! — расплываясь щекой по простыне, стонет Москва, уже не зная, просто ли ему нравится его звать или он реально, что-то хочет. Но так приятно. Кажется, удовольствие оказывается в каждой частичке тела, отбивая лишние мысли. По крайней мере сейчас. Он может не думать. — Ммм? — Берлин кусает за заднюю часть шеи. — Что, принцесса? — Медленнее! — мурашки бегут по всему телу, а ногами пытается упереться хоть во что-то, лишь бы устоять во всём этом возбуждении. — Прошу, прошу, пожалуйста, нежнее… — Ах, как же ты любишь насилие над собой, — тянет на себя, ускоряясь. — Как скажешь, милый. Шлепок отдаётся Берлину явно до жути приятным сжатием члена Москвой. Он рычит, уже эгоистично крутя Михаила, как только может. Как будто сожрать хочет. — Дебил, — стонет Москва. — не люблю насилие. Берлин резко подтягивает его за бёдра на себя. Зло хмыкает, сквозь рычание. Шлепает и стонет сам. — Незаметно, — в каждом слове сосредоточенность на этой чертовой ебле. — Так что ты там, кончить хочешь? — Хочу, — Москва изгибается, поглядывая на Берлин. — Тогда проси, — кусая за плечо, мурлычет он. — Берлин. — Ммм? — Я люблю тебя, — тихо сквозь стоны, жалобно произносит Москва. Он чувствует, что вряд ли скажет это хотя бы ещё раз. Всегда не время, не место, всегда это что-то запретное, да даже сейчас это звучит скорее пошло, чем искренне. Но горбясь от желания кончить, вынужденный умолять, чтобы кончить, с горящей задницей снаружи и внутри и при этом нежно целующем Берлине, слова любви не кажутся такими криминальными. Москву сейчас не бросят после них. Ведь, Берлин явно хочет кончить. Он не сбежит, и побудет с Москвой после вырученных «я люблю тебя». И, возможно, знай, что армия для Миши не так близка, он бы не боялся бы их сказать. Но слова любви от Московского – это лютое лицемерие. Он всё равно бросит Берлин. Всё равно уйдёт. Пусть Московский этого и не хочет, тем более прогибаясь под ним. Не хочет никогда уходить, хочет быть с ним всегда. И Берлин, как на зло, просто обнимает Москву со спины, осторожно целуя плечи. — Я тоже люблю тебя, щен, — тихонько шепчет он на ухо. — Повтори ещё раз. — Что? — Что любишь меня. Повтори. И разрешу кончить. И Москва вытягивается, убирая руки, пряча лицо, выгибается, подставляясь под руку Берлина. — Я люблю тебя, Берлин, — и тут же член Москвы Берлин надрачивает жёстко и бесцеремонно, целуя лопатки. Москва изгибается и крутится, кончая, ощущает себя одной сплошной пульсацией. Одной чертовой пульсацией. А, когда ощущает в себе сперму Берлина, ложится на диван ровным слоем. Ноги дрожат даже так. — Устал? — слегка разочаровано спрашивает Берлин. — Серьёзно спрашиваешь? Скажу сразу, тебе меня в школе отмазывать, я никуда не пойду. — Завтра литература, — заискивающе поглядывает Берлин. — Всё равно. У МЕНЯ ИЗ-ЗА КОГО-ТО ЖОПА И ГОРЛО БОЛИТ, — отбиваясь ногой от него, ругается Москва. Берлин же перехватывает ступню, и нежно целует ее. — Ты восхитителен, Москва. Останешься у меня сегодня? — Да.