Blood pact

Они поклялись, сжимая в руках обломки костей, что ещё хранили следы их прикосновений. Лезвие ножа, обагренное их кровью, стало немым свидетелем их клятвы, которую они скрепили своей болью и страхом.

***

Луна, как вырванный глаз, нависла над чёрными елями. Мягкий, призрачный свет окутал высокие колосья на краю поляны. Двое возвышались в центре, окруженные густыми тенями. Земля под ногами была мягкой и влажной, в воздухе витал запах меди и сырости. Мужчина сжимал старинный нож с рукоятью из желтой кости. Его глаза, два зеркала, выражали тьму и встретились с её взглядом. — Поклянись, — прошептал он, и его голос слился с шелестом листьев. Она засмеялась, но смех оборвался, когда нож блеснул в лунном свете. — Это же просто шутка, да? — Нет. Он провел лезвием по ладони. Жидкость, чёрная в синеве ночи, стекала на землю. — …Если я умру первым… ты… Он выдохнул. — ...ты съешь моё сердце. Обещай. Так я останусь с тобой. Она хотела отказаться, но, глядя в его глаза, поняла, что это не просто игра. Это клятва, связывающая их навсегда. Она медленно протянула руку. Лезвие коснулось её кожи. Боль острая, почти сладкая, однако она выдержала. — Клянусь, — пробормотала она, чувствуя, как по коже течёт тёплая кровь. И в этот момент луна скрылась за облаками, оставив их наедине с тенями и воспоминаниями, которые будут преследовать их вечно.

***

На столе блестит серебряный колпак. В его зеркальной поверхности отражаются бледное лицо и темные круги под глазами. Взгляд Кармеллы затуманен. В них, в двух хрусталиках, плещется смесь растерянности и недоумения. Пальцы мужчины дрожат, когда он медленно отодвигает тарелку ближе к ней. — Ты помнишь наш обет? — спрашивает Эдгар, и его голос звучит так, будто доносится из-под земли. Девушка вздрагивает, но не отводит взгляд. Она знает, что этот момент нельзя игнорировать. Опасно. Серебряная крышка искажает её лицо ледяным и беспощадным светом. — Что это? — отозвалась она наконец. Он улыбается в ответ. — Открой и увидишь. Она тянется к блюдцу, и прикосновение холодного металла обжигает ее кожу, подобно ледяной воде, смешанной с электричеством. Не спешит открывать. Под колпаком что-то стонет, как встревоженный зверь. Размеренный и сырой хлюп, будто кто-то барахтается в мешке. Хлюп. Чвак. Бульк. Ту-н. Ту-дун. Ту-у-дун. Она поднимает колпак неосознанно, точно во сне, в котором уже знаешь: проснуться не получится. Металл звякает, и воздух внутри другой — густой, приторный, с запахом железа и мокрого мяса. На подносе лежит сердце. Её сердце. Бьётся. Наращивает темп. Если нажать, то лопнет. Кармелла не кричит. Не сопротивляется. Лишь наблюдает, оно трепыхается — не в груди, а снаружи. В мире, открытом всем. На блюде. Каждый удар, словно плевок в реальность. С каждой секундой сердце колотится всё чаще, оно хочет вернуться туда, где его уже нет. Внезапно всё внутри замирает. Грудь пуста: кто-то выскреб изнутри орган, оставив лишь холодный, безжизненный вакуум. Она не может дышать, не чувствует ничего, кроме этой леденящей пустоты. — Я умерла? — шепчет девушка. Голос дрожит, подобно осенней листве, что вот-вот сорвётся. — Вчера, — отчеканил мужчина. Его голос звучит мягко, почти бархатно, но в нём есть твёрдая решимость, не оставляющая места для сомнений. Он делает шаг. Пламя от свечи сжимается, дрожит, прячется от него. Мужчина берёт её за руку, целует пальцы. Язык скользит по кутикуле влажно, настойчиво, словно Эдгар — тварь, истосковавшаяся по жару плоти. Прикосновение его губ, сухих и холодных. Не поцелуй, а касание тени. Она вздрагивает. Это не нежность. Это озноб, стелющийся по коже, как саван. — Но ты так и не выполнила обещание. Она пытается убедить себя, что это всего лишь дурной сон, но реальность слишком жестока. Чувство, что жизнь ускользает от неё, оставляет лишь мрак и темноту. Капли текут из-под сердца, густой струёй падают на поднос, оставляя на нём багровые пятна. Она берёт вилку. Звук — резкий, как вздох сквозь зубы. Цшшш... То шипение, когда зелёнка обжигает ссадину. Металл скребёт по фарфору. — Не стесняйся, любовь моя. Это приятно на вкус. Первый кусочек тёплый, податливый. Он тает во рту: воспоминание. Не её. По ощущениям это напоминает безысходность, приправленную солёной горечью. Это последняя возможность, которая была упущена безвозвратно. — Это… я? — Да. Он наблюдает: она жует, медленно, но не смакует. — Теперь мы будем вместе. Навсегда. Последний кусочек — его слёзы. Сырые, тяжёлые. Соль обжигает внутри, щиплет гортань. Что-то живое прорывается наружу. В этом ужине только тоска и печаль. Теперь она знает: ужин был не прощанием, а точкой. Последней.

***

За окном завыл ветер, пронизывая до костей. Крышка покатилась по полу, скользя по прохладному дереву и растворяясь в темноте. На столе не осталось ничего, кроме кровавой вилки и подноса. Скатерть превратилась в мозаику красных и белых оттенков. Плоть и ткань переплелись в мёртвом танце. В зеркале теперь не одно отражение, а два.