У дракона две головы

Хёнджин рождается под затмением. Это ночь, когда не видно луны, только багровое пламя горит в небе — вулкан на далёком востоке изрыгает пепел, и говорят, это знак: Валар Моргулис, все смертны, даже драконы. Но в тот вечер рождается мальчик, который будто бы не боится смерти. Младший сын короля Рейнора II и леди Сиреи из Старого Валирийского рода — тонкий, чёрноволосый, с глазами цвета застывшей лавы. Он не кричит, он смотрит своими глубокими глазами. А когда его подносят к жару очага, он тянется к огню, как к матери. — Он будет сильнейшим из нас, — шепчет король, глядя на младенца, — Станет для нас щитом, если любовь удержит его. Или погибелью, если нет. Хёнджина растят как воина. Он растёт в тенях, наблюдая за старшими рыцарями, за советом, за троном, на который никогда не сядет. Он — второй ненужный сын в золоте и пурпуре, но в седле — король. Его первым словом было имя дракона. Через два года, в ясное утро, рождённое бурей, приходит Феликс. Всё в нём — свет: белоснежные волосы, сияющая кожа, голос, похожий на журчание воды. Его рождение — праздник. Он первый и единственный внук короля, сын его старшего сына-наследника, племянник Хёнджина: мать его — мирная леди из Дорна, мягкая, мудрая. Королевство радуется: принц-голубь после принца-волка. Старые жрицы предсказывают — мальчик принесёт мир. Феликса растят как прекрасную жемчужину. Его учат этикету, искусству речи, танцам, верности и прощению. Он тянется к людям, и они к нему. Но в детских садах он всё равно ищет Хёнджина — брата, которого ему запрещают звать братом. Дядю, всего на два года старше, слишком дикого, слишком опасного, слишком настоящего. В пятнадцать Хёнджин садится на своего дракона — чёрного как уголь, с пепельными глазами. Его зовут Вейрнор, «ночной зов» на валирийском. Феликс смотрит на них снизу вверх, с трепетом, который не может объяснить. Огонь и пепел. Свет и мир. Они растут как день и ночь, как две стороны одной судьбы. Они знают: что бы ни случилось, всё в этом мире уже однажды было — и уже однажды сгорело. Но их история — ещё нет.

***

Дворец носит в себе трещины задолго до того, как камень начнёт крошиться. Король Рейнор — усталый и осторожный, пытается сохранить хрупкий мир, скрепляя своё царствование союзами. Его вторая жена, леди Сирея, мать Хёнджина, по происхождению — из Валирийской Лиги: гордая, тёмная, как ночь, обладающая даром огня. Жена его старшего сына, леди Мэлисса из Солнечного Копья, мягкая, словно тёплый ветер юга, с кожей цвета белого песка, серебристыми косами и голосом миротворца. Они терпеть не могут друг друга. Сирея презирает будущую королеву за миролюбие, за её книги, травы и молитвы. Мэлисса сторонится Сиреи — в ней слишком много огня, в глазах слишком много прошлого, которое уже нельзя сжечь. Из-за этого двор делится на два лагеря. И мальчикам приказывают быть в разных крыльях замка. Хёнджину — не играть с Феликсом. Не учить его. Не брать с собой на тренировочную площадку. Не смотреть слишком долго. Но он смотрит. Сначала — как на странное существо, как на птичку, которую всё время держат в клетке из шелков. Феликс смеётся слишком звонко, носит светлые ткани и целыми днями сидит с наставниками — изучает историю, поэзию, медицину. Он не слышит стали, не чувствует пепла на губах. Он — как будто с другого континента. А потом смотрит как на притяжение. Слишком красивое, слишком светлое. Как солнце, которое обжигает, если смотреть на него долго. Феликс тянется к нему — как ребёнок, которому хочется залезть на самую высокую стену. Он подглядывает за тренировками. Подсылает через служанок рисунки драконов. Один раз прячется в конюшне, чтобы увидеть, как Хёнджин седлает Вейрнора. — Ты бы мог пострадать, — рычит Хёнджин, когда находит его, испачканного в песке и соломе. — Но я не пострадал, — улыбается Феликс. — Я просто хотел знать, как ты выглядишь на драконе. Они редко разговаривают. Только взгляды. Только присутствие. Только это странное, липкое ощущение, что мир делится на с ним и без него. В тринадцать лет Феликс впервые прикасается к дракону. К чужому. Он гладит шею Вейрнора, пока тот дремлет. Хёнджин замечает это — и впервые не отталкивает, а смотрит так, будто в груди у него тоже просыпается что-то живое. На следующий день королевы ссорятся при всём дворе. Сирея называет Феликса слабым, Мэлисса называет Хёнджина проклятым. Король велит держать отроков подальше друг от друга. — У тебя будет свой путь, — говорит Хёнджину мать. — Не такой, как у его матери. Не такой, как у него. Хёнджин молчит. Но каждую ночь выходит на балкон, откуда видно южное крыло и сад. Где горят фонари. Где, возможно, сейчас сидит Феликс. Где — может быть — он тоже смотрит вверх.

***

Феликсу — четырнадцать. Он всё ещё выглядит младше: тонкие запястья, нежное лицо, взгляд — будто из воды, в которой ещё не отражалась смерть. При дворе его зовут по-разному: Солнечный принц, Золотая птичка, Жемчужина юга — и в каждом имени слышится ласка, но и снисходительность. — Прекрасен, как девушка, — говорят старшие рыцари за вином. — Из него выйдет хороший марионеточный король, — шепчут советники. — У него добрые руки, но слабое сердце, — смеются сюзерены. А он улыбается. Как будто не слышит. Как будто ему всё равно. Но он слышит. Помнит всё. И в сердце его — не только доброта.

***

Это случается во время зимнего бала. Все пируют, король пьян, леди заняты показным игнорированием друг друга. Феликс, в белом с золотом, ускользает на террасу — подышать, прийти в себя. Там — лорд Вайлан, старый союзник дома, мужчина с усмешкой, которая всегда казалась слишком недоброй. Он говорит, что у него подарок. Он говорит, что принцу пора повзрослеть. Он касается плеча. А затем проводит пальцами по пояснице и ягодицам. Феликс холодеет и дрожит. Но он не кричит. Он ждёт, пока тот приблизится, — и режет ему горло, точно, без колебаний, стилетом, спрятанным в шёлковой перевязи на лодыжке. Кровь падает на снег и старые камни. Лорд хрипит, пытаясь что-то сказать, и падает лицом в замерзшие лепестки роз. Принц возвращается на пир. Идёт мимо зала, с прямой спиной, с холодом в глазах. Его руки дрожат, но только внутри рукавов. На следующее утро находят тело. Паника. Шёпоты. Король в ярости. Мать — в слезах. А Хёнджин смотрит на юного принца, склонив голову. Он встречает Феликса в тренировочном зале. Стоит у колонны, как всегда. И в его лице — ни удивления, ни страха. — Я знал, — говорит он тихо. — Знал, что в тебе это есть. Феликс смотрит на него, сжав кулаки. — Думаешь, я чудовище? Хёнджин делает шаг ближе. — Думаю, ты сделал то, что должен был. Если бы ты этого не сделал… — он наклоняется к самому уху, — …я бы заставил его страдать так долго, что смерть показалась бы благословением. Феликс дрожит. То ли от жара, то ли от слов. Он впервые видит, как его дядя — тот, кого боятся и проклинают — смотрит на него с уважением. С пониманием. С чем-то ещё, более опасным. — Ты не слабый, — шепчет Хёнджин. — Они просто не знают, кого ты прячешь за этой улыбкой. Впервые Феликс не прячет от своего дяди улыбку. Впервые — он чувствует себя не жемчужиной, а кем-то, кто может править огнём.

***

Грозы над Штормовым Пределом — не новость. Но эта — не просто буря. Это — восстание. Дом Баратеон, терпевший Таргариенов десятилетиями, копивший обиды, собрав армию из южных домов, поднимает знамя — олень в крови на чёрном — и идёт на столицу. Весть приходит с юга слишком поздно: ворота уже осаждены, башни пылают, предатели изнутри открывают подземные ходы. Всё рушится за одну ночь. Во дворце паника. Король Рейнор умирает первым — пронзён копьём во дворе, в окружении телохранителей, которые до последнего прикрывали его собой. Королева и леди гибнут в огне: Сирея — с мечом в руке, защищая детей, Мэлисса — с младшим сыном на руках, которого не успела спасти. Только Хёнджин и Феликс живы. Хёнджин чувствует пожар в лёгких — и пепел на губах. Он видит смерть, слышит её, но в груди у него только одно: найти Феликса. Он находит его в библиотеке, с кинжалом и ожогами на лице. Феликс дрожит, но в глазах — ни слёз, ни истерики. Он видит Хёнджина и бросается к нему, с прилипшим к спине пеплом, с кровью на губах. — Все… — шепчет он. — Все мертвы? Хёнджин смотрит на него. И впервые за много лет в его голосе — не холодная ярость, а ужас. — Только мы остались. Они бегут по катакомбам. Вейрнор ждёт на восточной башне, раненый, но живой. Хёнджин помогает Феликсу подняться, держит его, как ребёнка, как обет, как последнее, что осталось от их дома. Когда дракон поднимается в небо, всё под ними пылает: замок, знамёна, гербы, прошлое. Дым обволакивает их, и Хёнджин чувствует, как Феликс прижимается ближе. — Мы не умерли, — шепчет он ему в волосы. — Значит, дом дракона еще жив. Они улетают в Валирию — туда, где никто не посмеет искать выживших. В проклятую землю, в пепел древнего мира. Там, где драконы всё ещё бродят среди руин, и магия всё ещё просачивается из трещин земли. Они больше не принц и дядя. Они — последние из рода, которого боялись даже мёртвые. И между ними — больше нет ни королей, ни материнских запретов. Только пепел, и кровь, и дыхание одного дракона на двоих. Они прячутся в развалинах Старой Валирии шесть дней. Шесть — как шесть звёзд на знамени дома, которого больше нет. Вейрнор изранен, Феликс — в лихорадке, но жив. Их укрывает древняя башня, где тени говорят на забытых языках. Хёнджин молчит большую часть времени. Он обмывает Феликсу ожоги, кормит из рук, прикрывает крылом плаща, когда по ночам землю сотрясают стоны из трещин земли. Но в глазах его что-то ломается. Он смотрит на Феликса слишком долго. Словно прощается. На седьмой день он говорит: — Ты не можешь остаться здесь. Ты слишком юн. Ты — последняя надежда рода. — Я не уйду, — Феликс отводит взгляд. — Не без тебя. — У тебя нет выбора, — мягко, почти шёпотом. — Это война. Они летят под покровом тумана. Через пепельные пустоши, над морем, которое всё ещё дышит серой. Вольный город Лис — нейтральный, торговый, живой — принимает их без лишних вопросов, когда Хёнджин бросает на стол золото. Феликса устраивают как дальнего племянника валирийского купца. Новое имя. Новое лицо. Он должен быть мёртв для всего мира. Даже для союзников. Особенно — для врагов. Когда настает утро отлёта, Хёнджин обнимает его впервые по-настоящему, без доспехов и слов. Лбом к лбу. Пальцы сжаты в его волосах, губы — почти касаются уха. — Ты вернёшься? — выдыхает Феликс. — Когда снова будет куда вернуться, — отвечает Хёнджин. — Я дождусь. Хёнджин улыбается. Грустно, как умеют воины, которые не уверены, что доживут до весны. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты — дракон. Но если ты забудешь это… — он протягивает ему небольшой чёрный свёрток, тёплый, будто пульсирует. — …напомни себе. Это яйцо дракона. Серебристо-золотое, с жилками пепельного цвета, оно гудит в руках, как сердце. Древнее, редкое, оставшееся от великого времени, когда драконы вылуплялись не только от жара, но и от воли. — Это твоё, — говорит Хёнджин. — Если вылупится — это твоё будущее. Заботься о нём. И о себе. Через две луны, в комнатах над старым винным складом, где теперь живёт молодой купец под именем Элиан, раздаётся треск. Яйцо раскалывается. Из него выползает дракон — гибкий, сияющий, как утренняя звезда. Он пищит, и первый, кого видит — Феликс, чьи руки дрожат, но не от страха. Он называет его Селарис, что значит рассвет на Высшем Валирийском. С этого дня, он больше не просто беглец. Он — наследник. И он ждёт.

***

Хёнджин становится легендой. Слухи расходятся быстрее клинков. В тавернах, в замках, в борделях шепчут: Дракон Тьмы вернулся. Последний Таргариен поднимает армию из пепла. Он не носит корону — он сжигает тех, кто её коснулся. Хёнджин не стремится к трону. Он жаждет возмездия. Его армия — сброд из дезертиров, наёмников, потомков валирийцев и изгнанных рыцарей. Но под его знаменем — огонь, а над его плечом — Вейрнор, чёрный, как смерть, с клыками, что крошат башни. Хёнджин почти не говорит. Он приказывает. Он касается рукояти меча — и города сдаются без боя. В битвах он не щадит. Особенно — тех, кто служил Баратеонам. Его зовут Дракон-Каратель. И если он раньше был опасен, непредсказуем в бою — теперь он неостановим.

***

А в Лисе, среди книг, торговли и масок, растёт другой огонь. Феликс взрослеет. Он обучается дипломатии, фехтованию, искусству убеждать и выживать без пламени. Он не прячется — он готовится. Он сдержан, вежлив, умен — и с каждым годом становится фигурой, которую невозможно недооценивать. Селарис растёт вместе с ним: сияющий, гибкий, стремительный. Дракон меньше Вейрнора, но он умен и хитер. Он слушает только Феликса — и сжигает любого, кто посмеет к нему прикоснуться. Местные купцы пытаются сватать ему дочерей. Наёмники — флиртовать. Молодые лорды — бросают взгляды. Но Феликс смотрит на них, как на зеркала, в которых нет отражения. — Ты ведь всё ещё его ждёшь? — однажды спрашивает его наставник, старик с выжженным клеймом на шее. — Нет, — говорит Феликс. — Я не жду. Я иду к нему. Просто не тороплюсь. Но внутри — тоска. Потому что человек, которого он знал… Тот, кто прикрывал его плащом, шептал, что никому не отдаст, — он исчез. Остался только лик дракона, обвитый пламенем. Иногда до Лиса долетают вести. Слишком страшные, чтобы быть ложью. Хёнджин сжёг замок до основания. Он казнил лорда, просто услышав, что тот был в ту ночь в столице. Он отрубил голову жениху Баратеоновской принцессы. Он больше не человек, он огонь. Феликс смотрит в огонь по ночам. И думает: "Я не знаю его. Но он всё ещё в моём сердце. А значит — и я не тот, кем был." И пока один город за другим склоняется перед Чёрным Драконом, в сердце Вольных Городов встаёт новый силуэт — светлый, но закалённый, с драконом за спиной и тенью от будущей короны в глазах. Когда они снова встретятся — будет ли между ними согласие… или пепел?

***

Слухи приходят с востока, через шепот торговцев, губы куртизанок и плату шпионов. Сначала — тихо. "В Лисе живёт юноша с драконьей кровью." "Он носит серебро в волосах и говорит на Высшем Валирийском." "У него есть дракон. Светлый. Молниеносный. Он вылупился от тепла его рук." Хёнджин слушает молча. Слуги замирают, ожидая гнева. Советники перешёптываются. Некоторые лорды начинают уезжать из лагеря тайком — никто не говорит, куда, но Хёнджин знает. К нему. Скоро слух превращается в страх. Не у Хёнджина — у всех остальных. — Он убьёт его, — шепчет южный мейстер. — Он не допустит угрозы. — У него уже есть армия, — говорят лорды. — Зачем ему соперник? — Он всегда был дик, — качают головы. — Даже союзники ему не были нужны. Что уж говорить о племяннике-сопернике… Их страх — как яд: распространяется, мутирует, подтачивает даже верных. Некоторые вспоминают Феликса. Как он лечил воинов с мейстерами. Как слушал простолюдинов. Как говорил, что сила — в милосердии. И к лагерю Хёнджина начинают приходить письма. Скрытые, завуалированные, вежливые. "Если слухи верны — стоит ли проливать ещё кровь?" "Народ хочет не только огня, но и света." "Может, пришло время короне вернуться на светлую голову?" Хёнджин молчит. Никому не отвечает. Он выходит на скалы. Там, где Вейрнор дышит серой в небо. Там, где никто не посмеет приблизиться. Его пальцы сжимаются в кулак. Глаза — неподвижны, как ледяные клинки. Но внутри… не ярость. Боль. И страх. Не за себя. За того, чьё сердце он пытался уберечь от этого мира. За мальчика, которого он отпустил — чтобы не сломать. А теперь он стал мужчиной. С драконом. С претензией на трон. — Если ты действительно собираешь силу, — шепчет он в ночь, — ты уже не принадлежишь только мне. На следующий день его совет требует решения. — Если наследник жив — его нужно обезвредить. Или объединиться. — Народ метается. Им нужен ответ. — Либо он твой враг… либо твой союзник. И тогда Хёнджин говорит, тихо, но так, что зал замолкает: — Он не мой враг. Но если хоть один из вас попробует дотянуться до него — я лично сожгу ваш род до третьего колена. Он жив, и я спас его, чтобы у него был выбор. Все замирают. Лорды не знают, что страшнее: то, что наследник жив, или то, что Хёнджин всё ещё его защищает. А в Лисе, в той же комнате, где вылупился Селарис, Феликс разворачивает письмо без подписи. Плотная бумага. Высший Валирийский. Пять слов. "Твой свет нужен этому миру." Он закрывает глаза. Он знает, кто это.

***

Долина Гриммар — пустошь, выжженная солнцем и надеждой. Именно здесь остатки дома Баратеонов собирают последние силы: пять знамен, три тысячи пеших, семь сотен всадников, и флот у побережья. Их называют Сюзеренами Тьмы — те, кто выжил после мятежа и жаждет вернуть себе престол, даже если для этого придётся утопить землю в крови. Они ждут дракона, но не двух. И точно не ждут, что у каждого из них будет всадник из дома Таргариенов. Хёнджин прибывает первым. Вейрнор ревёт над долиной, словно провозглашая суд. Его тень накрывает поле целиком. Под ним — армия, суровая, как железо. На Хёнджине — чёрный доспех, украшенный выжженными серебром венами. Он ждёт. А потом над горизонтом — светлая вспышка. Золотисто-серебристые крылья режут небо. И появляется Селарис. Молниеносный, сверкающий, гордый. А на нём — Феликс. Не мальчик. Мужчина. С прямой спиной, с мечом за плечами, с королевским взглядом. И когда его армия выходит из-за холма — тоже не из князей и рыцарей, а из тех, кто верит в светлую кровь, — становится ясно: у Дома Таргариенов два лица. А у дракона две головы. Союз не был согласован. Слова не было сказано. Но когда армия Баратеонов бросается в атаку — они действуют как одно целое. Хёнджин рубит, как стихия. Его меч разит, как хвост дракона. Феликс — точен, быстр, словно танец. Селарис и Вейрнор кружат над полем, осыпая огнём и молнией. Небо гремит, как барабаны древней войны. И в самый разгар битвы — капкан. Старый барон Манделл, бывший рыцарь короны, замечает Феликса. Его войска разбиты, но у него осталась сталь, ярость и пара человек. Он прорывается сквозь дым, скачет прямо на Феликса, поднимая копьё. Хёнджин видит это. Дракон прикрывает племянника с тыла, но он не успеет… — Феликс! Хёнджин срывается с седла, прыгает прямо между ним и копьём, сбивая врага. Удар проходит по доспеху, но копьё ломается — и осколок вонзается в бок Хёнджина. Феликс кричит. Время замирает. Он спрыгивает с лошади, встаёт над Хёнджином, меч — в руке, лицо — в крови. — НЕ ТРОГАТЬ ЕГО! Огонь Селариса обрушивается на врага, сжигая остатки отряда Манделла. Поле — в дыму и пепле. Феликс опускается на колени, прижимая Хёнджина к себе. — Ты с ума сошёл… — шепчет он, зажимая рану. — Ты мог умереть. Хёнджин смотрит на него, бледный, с пеплом на губах. — Я сказал… никто не посмеет… дотронуться до тебя. И теряет сознание. Феликс остаётся с ним до самого вечера. Не отпускает. Не говорит ничего. Только глубоко дышит. Как будто в первый раз за много лет позволяет себе любить не на расстоянии. Он знает: теперь его очередь защищать. Слухи летят быстрее ворон. Через тракты, таверны, трактаты и песни. Наследник Таргариенов, Звезда Рассвета, пленил Чёрного Дракона. Феликс одержал верх. Хёнджин в его власти. Его могут казнить… или подчинить. Говорят, он держит дядю в цепях. Говорят, Хёнджин выжил, но не говорит ни слова. Дворы колеблются. Лорды замирают. Они боятся. Не за Хёнджина. А за то, что Феликс окажется сильнее, чем они думали. Феликс не отвечает на письма. Не принимает делегации. Не позволяет никому войти в комнату, где лежит Хёнджин, раненный, но живой. Он ухаживает за ним сам. Меняет повязки. Капает отвары. Гладит горячий лоб, когда тот метается в сне. Иногда Хёнджин говорит — несвязные обрывки, имена, команды, угрозы, молитвы. Но однажды, в середине ночи, он открывает глаза и просто шепчет: — …ты всё ещё здесь. Феликс улыбается. — Теперь я всегда буду здесь. На рассвете, когда огонь угасает, а тело Хёнджина больше не горит от лихорадки, Феликс поднимается с постели. Подходит к зеркалу. Медленно распускает волосы. И — впервые с тех пор, как покинул Лис — заплетает косу. Длинную, серебристую, в стиле Дома его матери. С драконьим медальоном на конце. Знак: Я — не только наследник дома моего отца, но и хранитель добра дома моей матери. Затем он открывает сундук. Там одежда. Чёрное с золотым — цвета Хёнджина. Он пока отставляет их. Берёт другое: белое, с оттенками лазури и серебра — цвета своей крови, своих знамен, своей воли. А поверх — накидка с чёрным шевроном. Плащ дяди. Он выходит на балкон. Ни слова. Ни речи. Только молчаливое, неоспоримое явление. Двор внизу замирает. Послы роняют кубки. Солдаты переглядываются. Лорды хватаются за пергаменты с новыми клятвами. Даже дракон Селарис, сидящий на стене, наклоняет голову, будто признаёт не только силу своего хозяина, но и его союз. Феликс не пленил Хёнджина. Он не подчинил его. Он не захотел казни. Он выбрал его. И тот — выбрал остаться.

***

— Думаешь, они поймут? — спрашивает Хёнджин позже, когда может сидеть. Голос его хриплый, но живой. Глаза — ясные. Феликс поправляет его косу. — Они уже поняли. Хёнджин долго смотрит на себя в зеркало. Теперь его черные как смоль волосы тоже заплетены в косы. Теперь его камзол расшит золотом с серебром. Потом касается лба Феликса — нежно, как в юности. — Сильнее всех я всегда боялся только одного. — Чего? — Что однажды ты приручишь и меня. Феликс улыбается. — Уже поздно бояться, Чёрный Дракон. Теперь ты — мой. После они режут друг другу губы и ладони, скрепляя клятвы у Чардрева. Хёнджин поит Феликса терпким вином с их кровью. Феликс слизывает капли с израненных губ — своих и чужих. Чего Феликс не ожидает, так это силы чужого желания. В покоях муж прижимает его к двери, не в силах больше сдерживать себя. Хёнджин вжимается пахом в чужое возбуждение, сжимает тонкую талию Феликса, целует глубоко и горячо. Дядя пылает, словно под кожей у него драконий жар. Феликс закидывает бедро на чужой пояс, и его тут же подхватывают под ягодицы и несут на кровать. Хёнджин не останавливается ни на секунду. Одежда летит на пол, а ладони Хёнджина повсюду. Феликс чувствует, что дрожит, но вовсе не от холода. Хёнджин смотрит на него так, будто впервые видит его целиком. Не как ребёнка под крылом. Не как воина на поле брани. А как равного. — Ты дрожишь, — шепчет он, проводя ладонью по чужой нежной коже груди. Феликс загнанно дышит. — Я принадлежал тебе всегда. С того дня, как ты обнял меня, когда пала столица. С того дня, как ты сказал, что я выживу. Феликс стонет в губы Хёнджина, обнимая его за шею. Дядя очень напористый в своей безумной ласке. Кажется, его губы горят. Кажется, завтра его шея будет алеть поцелуями-укусами, точно богороща листьями. Хёнджин ласкает его больно, страстно, но Феликсу нравится. Ему нравятся влажные губы и язык на его животе и тазовых косточках, нравятся зубы, прикусывающие чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Феликса выгибает над постелью, когда его дядя и возлюбленный муж обхватывает его член своим жарким ртом. Быстрые движения ртом и рукой, и Феликс задыхается от стонов, сжимая пальцами чужие черные волосы. Когда в нем оказываются пальцы, это ощущается больно. Хёнджин шепчет "прости" и сцеловывает вздохи Феликса, который просит не останавливаться. Только когда Хёнджин начинает двигаться внутри, Феликс понимает в чем соль. Это всё еще немного больно, но боги... Чувство заполненности, объединения и чужой власти сводит с ума. Одно из бедер Феликса оказывается задрано к потолку, и когда Хёнджин толкается только на половину длины, Феликса пронзает совсем новая и неизведанная ранее дрожь. Первый порыв остановиться, прекратить это, но чем больше этих медленных движений он получает, тем жарче и томнее становится внутри. Это удивительно, но опавший было член вновь начинает пульсировать сам по себе, наливаясь кровью. Феликс стонет, умоляет, насаживается сам, и Хёнджин дает ему всё, чего хочет его принц. Его будущий король. Стон удовольствия громкий и протяжный. У стражи на этаже не осталось никаких сомнений в том, что союз скреплен. Сразу после Хёнджин превращается из грозного хищника в ласкового кота, прижимающегося к своему хозяину. Он трется носом о плечо Феликса, обнимая его поперек талии, ласково заглядывает в глаза. — Поклянись, — выдыхает Феликс. — Что больше меня не оставишь. Хёнджин прижимает лоб к его виску. — Я клянусь. Старыми богами и новыми. И драконом, что спит под нами. Феликс верит и закрывает глаза. Он к своей цели пришел. Корона никогда не была его целью. Ею была связь. Связь, которую нельзя разорвать — ни мечом, ни словом, ни смертью.