Обернувшись чёрной птицей...

Плач маленького Цзинь Лина будил Цзян Чэна почти каждую ночь. Он не мог заменить племяннику настоящих родителей и с успокоением ночных рыданий справлялся, наверное, благодаря удаче, только вот ни одна няня или служанка не могла утешить Жуланя, какие бы методы они ни использовали. Поэтому, как и в десятки предыдущих ночей, Ваньинь поднялся с кровати и, стараясь согнать остатки сна, вышел из своих покоев. Сегодня ему снова снился кошмар. Вэй Усянь. Снилась его смерть и десятки гниющих рук мертвецов, раздирающих шисюна на кровавые ошмётки. Из всех ночных ужасов этот всегда был самым ярким и болезненным. Раз за разом Цзян Чэн пытался спасти его, но тело ему не подчинялось и он, как безвольный наблюдатель, мог лишь безмолвно лицезреть его гибель. Он должен был злиться на него за всё то, что Вэй Усянь сделал. За испорченную жизнь, за смерть семьи и падение Пристани. За себя, брошенного им на произвол судьбы ради спасения Вэней. За то, что Вэй Ин выбрал не его. Должен, но не мог. Не дойдя до комнаты Цзинь Лина одного шага, Цзян Чэн замер, когда плач вдруг резко стих, сменившись сначала детским недоумением, а затем — восторженным смехом. Ваньинь медленно и плавно отворил дверь, осторожно заглядывая внутрь. Первое, на что упал взгляд — зажжённая свеча, которую перед сном он всегда тушил. Второе — центр комнаты, где над колыбелью, расправив блестящие в лунном свете и бликах огонька крылья, на его племянника взирала... птица. Чёрный ворон. Цзинь Лин радостно угукал и своими маленькими ручками пытался схватить пернатого гостя за крыло. Ворон не противился и позволял ребёнку с интересом ощупывать перья. Цзян Чэн отворил дверь шире, и та, скрипнув, привлекла внимание птицы. Резко обернувшись, ворон вперился в Цзян Чэна ярко-красным, почти демоническим, взглядом. Слишком живым и умным. Слишком знакомым своим блеском и глубиной. Стоило Ваньиню молча сделать шаг к колыбели, как ворон тут же, встрепенувшись, едва не подпалив перья, вспорхнул и приземлился на окне, готовый улететь в ночь. Его по-человечески понимающие глаза продолжали неотрывно следить за нахмурившимся в замешательстве Цзян Чэном. Цзинь Лин расстроено взмахнул ручонкой и захныкал, когда птица покинула его. Ваньинь, стараясь не думать об этих красных глазах, поднял племянника на руки и принялся покачивать. Собственный взгляд потянулся к ворону сам собой, словно сердце чуяло что-то, чего не понимал разум. Гость расправил широкие крылья. Душа забеспокоилась, когда птица, от которой Цзян Чэн не мог оторвать глаз, вознамерилась исчезнуть. В груди укололо тоской, когда он всё-таки взлетел и растворился во тьме, слившись с нею цветом. И, возможно, то Цзян Чэну только показалось, но перед тем, как оторваться от поверхности, в глазах ворона мелькнуло раскаяние.