Ты готов умереть?

— Это просто игра, — твердил Женя. — Это не просто игра. Здесь умирают люди, — спорил Дима, упрямо глядя на него. — Готовые к этому люди, — уточнил Женя. — Готовые к смерти. Ты готов? Диму всего затрясло от осознания, что Женя не шутит, что он не отступит, что всё происходящее — реальность, а он — следующая жертва. Он смотрел на Ершова широко раскрытыми глазами и больше не мог вымолвить ни слова. Хотя мыслей было много, они никак не хотели превращаться во фразы. — Ответь, ты готов умереть? — требовал Женя. Дима едва качнул головой, отступил на шаг назад, но за его спиной внезапно разверзлась бездна, в которую он чуть не угодил. Женя не дал ему этого сделать, схватил за руку и больно дёрнул на противоположный конец комнаты. Дима боком врезался в угол комода, но невыносимая боль почему-то распространилась по всему телу. Он не сдержал короткого стона, сморщившись. — Сначала ты ответишь. Ты готов умереть? — опять спросил Женя. Дима не мог выбраться из этого кошмара. Он бросился к двери, но она вдруг исчезла. Комната словно ожила и завертелась, как будто это был детский кубик, которым играл маленький ребёнок, швыряющий его во все стороны. Вместо выхода Дима впечатался в голую стену и сполз по ней. На голову вместо пепла посыпалась штукатурка, а с рассечённой собственным зубом губы потекла кровь. — Ты готов умереть? Жени уже не было видно, перед глазами стояла темнота, но его голос Дима слышал так отчётливо, как будто он был везде, со всех сторон. Спереди, сбоку, за спиной, над затылком. Внутри головы. Он звучал безэмоционально, но всё повторял и повторял один и тот же вопрос. Почему-то свистел ветер, словно своими словами Женя поднял ураган. Или это был звук затягивающей всё в себя бездны? Дима зажмурился. В нём клокотали страх и бесконечное отчаяние, хотелось закрыть уши, сжаться, провалиться куда-нибудь, а потом открыть глаза и понять, что он дома, с семьёй, с родителями, с братом, его ждут друзья, его ждёт хорошее будущее. И больше нет никакой безысходности. Дима не знал, сколько так просидел, обхватив руками колени, уткнувшись в них и судорожно раскачиваясь туда-сюда, пытаясь унять режущую боль во всём теле. Он не знал, в какой момент шум вдруг прекратился. Подняв окровавленное лицо — течь из губы так и не перестало, — он опять увидел перед собой Женю, уже зная, что тот спросит. — Ты готов умереть? Дима сжал руки ещё сильнее, но не отвёл взгляда. Ершов присел перед ним на корточки, убрал мокрые пряди волос с его лба. Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Женя — спокойно улыбаясь, Дима — с осознанием своего ответа. Матвеев несколько раз мотнул головой. Слабо, почти незаметно. Женя перестал улыбаться, склонил голову вбок. Дима осмелел, сказав уже вслух: — Нет. Нет, я не хочу. Не хочу умирать. Он вспоминал дом, Тольятти, маму, отца, Мишу. Он хотел заниматься музыкой. Хотел творить, рисовать, играть, петь. С каждым словом он чувствовал, как лёгкие оживают. Дышать становилось легче, он полнился вдохновением, он хотел быть в этом мире. Он ещё так много не успел. Дима всё мотал головой, твердя, что не хочет умирать, пока Женя не положил руки ему на плечи и не уткнулся своим лбом в его, заставив успокоиться и снова встретиться взглядами. — Ты не умрёшь, — твёрдо сказал он. Он звучал так, будто ждал от Димы именно такого решения. И так, будто для него самого жизнь Димы была важнее своей. — Я буду с тобой. Женя встал, вынуждая Диму подняться тоже, опять схватил за руку и подвёл к дыре посреди комнаты. Она, оказывается, никуда не делась, её тьма закручивалась спиралью, притягивая взгляд и любезно приглашая сделать шаг, чтобы утонуть. Но сейчас, глядя на неё, Дима не испытывал страха. Женя крепко сжимал его ладонь в своей, жар его кожи посылал тепло по всему телу чернокнижника. Дима верил ему. Даже когда Женя отпустил руку и подтолкнул к краю. Дима успел обернуться к нему, прежде чем провалиться в черноту. Женя опять улыбался, но теперь как будто немного тоскливо, словно прощаясь с кем-то очень близким. — Мы ещё встретимся, вот увидишь, — сказал он напоследок. Его слова продолжали звучать в голове, когда Дима открыл глаза. Зрение его подводило: он видел только белую пелену. Лишь через несколько секунд в ней начали отделяться детали: яркая лампа, чьё-то лицо, зелёная форма, медицинские маски. — Пришёл в сознание, — услышал он и снова уснул. Дима пережил две клинические смерти, но всё, что помнил о них, — тот кошмарный сон и демона, который назвался Женей Ершовым. В том, что это был посланник тёмных сил, Дима не сомневался, но не пытался искать с ним связи. Если он сказал, что они ещё увидятся, значит, надо было просто ждать. За несколько лет он ни разу не забывал об этом дольше, чем на пару дней. Он старался всегда держать образ Жени в голове, рисовал его, но всё будто было не то. На участие в «‎Мастере игры» его словно подтолкнула интуиция. Сам он до последнего не хотел ехать: всё в концепции шоу напоминало ему пережитый на операционном столе ужас из своего подсознания. Но нечто необъяснимое тянуло его в Марокко, и он согласился. Всё сразу встало на свои места, когда, войдя в зал с большим круглым столом, Дима увидел его. Свободный стул рядом с Женей будто предназначался именно ему. Ершов не подал вида, что они знакомы, но его невозможно было с кем-то перепутать. И татуированная рука, на мгновение сжавшаяся на его бедре, говорила о том же. — Ну, привет.