Графиня и ея французъ

      Париж встретил смоленских вампиров ярким солнцем и буйством красок. Всё здесь поражало воображение и заставляло мертвые сердца биться чаще. Жан и Ольга Анваровна заняли крошечный круглый столик уличного кафе на бульваре Капуцинок.       Жан отхлебнул глоток обжигающей черной влаги и тихо смежил веки. После едкой пороховой гари растерзанного Севастополя воздух Парижа казался ему чересчур густым и сладким: в нем странно мешались благоухание свежих сдобных бриошей, тонкие духи проходящих мимо дам и тот самый, неповторимый, горьковатый дымок от жаровни с каштанами, которую пронырливый торговец раскочегарил прямо на углу. — Вы решительно сияете, Жан, — Ольга Анваровна с загадочной полуулыбкой приподняла край шелковой вуали, наблюдая за бешеной пляской искристых пузырьков в своем бокале. — Неужели для этого потребовалась лишь чашка довольно посредственной бурды?       Жан едва заметно вздрогнул. Слово «бурда» резануло его слух с какой-то особенной, почти физической точностью. Для их обострившегося, сверхъестественного чутья этот хваленый заграничный напиток и впрямь отдавал чем-то невыносимо кислым, землистым и совершенно безвкусным.       В памяти Жана тотчас воскрес иной Париж, оставшийся в далеком детстве, где кофе благоухал совсем иначе — тепло и покойно. Но, как ни странно, Жан вдруг с щемящей, совершенно невозможной ностальгией вспомнил густой и терпкий напиток, который они когда-то пили вдвоем с Ольгой в её тихом смоленском имении, когда он ещё не смел мечтать о возвращении в родной город. Тот кофе с густой гороховой пенкой был для него не менее родным, чем воспоминание о парижском напитке его детства. В Париже прошла юность маркиза, а в Смоленске целая жизнь. И не одна, если считать каждую смену биографии. — Я счастлив оттого, что мы здесь, — отвечал Жан, открывая глаза и с нежностью устремляя взор на свою спутницу.       Она была прелестна в новом, недавно сшитом платье. В глазах графини Воронцовой появился прежний лукавый, опасный огонек, и ничто более не напоминало о страшных, пропахших карболкой месяцах, проведенных ими в полевом лазарете. — Mais… — Опять это вечное «mais»! — Ольга беззаботно и легкомысленно расхохоталась. — Предайтесь мгновению, доктор Дешам. Мы в самом сердце Европы. Великий Пирогов удостоил вас лестными письмами, а я еще не успела окончательно разорить нас походами по модным лавкам.       Жан едва заметно склонил голову. Париж действительно был прекрасен. Многое казалось ему незнакомым в этой сутолоке, шумная французская речь звучала непривычно после смоленского говора.       Маркиз Дешам со стуком опустил чашку на блюдце. — Vous savez, Olga… — начал он с некоторой робостью, завороженно глядя на то, как солнечный зайчик бьется о хрустальные грани ее бокала. — Я всё еще не могу отделаться от мысли, что всё происходящее не сон, плод моего воспаленного бреда. Мне чудится, будто я вот-вот очнусь и снова увижу перед собою грязные окопы и раненых, ждущих моей помощи. И этот вечный голос дедули…       Ольга Анваровна чуть сузила глаза, но не прервала его, давая высказать всё, что лежало у него на сердце. — Я хотел отправить открытку Кривичу в Смоленск, но это зависит от вашей воли.       Он глубоко вздохнул и, подавшись вперед всем корпусом, решительно накрыл ее руку своею. Наконец-то Жан мог почувствовать себя не вассалом своей госпожи, а гордым дворянином, потомком знатного имени Дешам. — Раз уж мы оказались здесь, в городе моего детства, я должен признаться вам. Я, маркиз Жан-Клод Дешам, люблю вас всей душой и всем сердцем. И имею честь просить вашей руки.       Ольга Анваровна замерла. Беспечность мгновенно сошла с ее лица, уступив место выражению, которое Жан замечал в ней столь редко, — выражению глубокой, почти благоговейной нежности. Она опустила взгляд на их соединенные руки: две бледные, смертельно холодные ладони. — Marquis Deschamps, — вполголоса произнесла она, словно пробуя это имя на вкус, как старое выдержанное вино. — Мы же загрызем друг друга в продолжение ближайших трех столетий! Вы будете роптать на мою расточительность, а я — швырять в окно ваши драгоценные медицинские склянки. — Поверьте, это лучшая доля из всех, какие я только смею себе вообразить, — невозмутимо ответил Жан.       Ольга медленно опустила хрустальный бокал на столик. Сухой, резкий звук соприкосновения хрусталя с мрамором прозвучал как точка, бесповоротно поставленная в их прошлой жизни. — Je vais dire «oui», Jean-Claude, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в глаза с той решимостью, которая бывает лишь у женщин ее породы. — Я отвечу «да», но при одном непременном условии. Мы обвенчаемся. По-настоящему. В церкви.       Жан-Клод замер. Чашка в его руке едва заметно дрогнула, и несколько капель кофе выплеснулись на блюдце. Он был поражен. — Le mariage à l'église… Но в нашем случае это навеки, — наконец выговорил он, — Вы правда готовы пойти на это? Готовы переступить порог святого места… ради того только, чтобы навсегда стать моей? — Не просто стать «вашей», а законной супругой перед Богом и людьми, — поправила она с неожиданной, горячей теплотой, от которой Жану стало почти страшно. — Я хочу, чтобы никакие призраки Смоленска не смели даже заглянуть за порог храма, когда мы будем стоять у алтаря.       Жан безмолвно смотрел на Ольгу, и в его мятущейся душе в этот миг боролись нежность и глухая, леденящая тревога.       Она искренне верила, будто вырвала из рук «дикого старика». Для неё Кривич был лишь неотесанным мужиком, лесным невежественным колдуном, который по чистой случайности получил свою страшную силу и погубил блестящего офицера великой армии в двенадцатом году. Она видела в их бегстве в Париж лишь изящный акт спасения галантного маркиза.       Ольга не чувствовала и не могла чувствовать того, что жгло теперь Жана изнутри. Кривич был самой древней, хмурой землей, которая некогда приняла маркиза Дешама в свои сырые объятия и напитала его своей тяжелой, как смола, вековой кровью. Святослав Вернидубович жил в нем — в его разуме, в его ледяном сердце, в самом его дыхании. — S'il m'appelle, Olga… Если он позовет меня, — едва слышно произнес Жан. — Я не смогу остаться. И тогда нас ждёт, быть может, вечная разлука, а вовсе не то счастье, о котором мы грезим. — Qu'importe… Пусть, — она упрямо тряхнула головой, и в глазах ее сверкнул тот самый отчаянный огонек, какой бывает у людей, ставящих на карту всё. — Я не боюсь будущего. И за одну только минуту этого счастья я готова рискнуть всем. Оно того стоит.       Жану до боли, до безумия хотелось верить, что святость христианского обряда окажется сильнее той древней, тягучей языческой воли, которая всё еще держала его на невидимой, но прочной цепи. В глубине его существа теплилась отчаянная надежда, что вера, столь чуждая его нынешнему естеству, сможет перерубить эти незримые путы. — Qu'il en soit ainsi, — произнес он наконец, и в голосе его прозвучала покорность судьбе. — В это воскресенье мы едем в Verrières-le-Buisson. Там, в тишине церкви Sainte-Anne, я назову вас своей женой перед небом и людьми.       Жан-Клод склонился и запечатлел долгий, благоговейный поцелуй на её бледной руке. Он изо всех сил старался заставить себя верить, что вековые каменные своды старого храма и благодать таинства сумеют укрыть его от того страшного зова, который — он знал это слишком хорошо — рано или поздно всё равно прозвучит во тьме.       Но прежде, чем границы снова сомкнулись вокруг маркиза Дешама и долг призвал его взять в руки инструменты и приступить к врачеванию плоти, была старинная каменная церковь со стенами, сплошь увитыми тёмным глянцевым плющом. Были тяжёлые обручальные кольца из червонного золота, душный, сладковатый запах церковного ладана и горячего воска. Было белоснежное, облаком струящееся свадебное платье графини и угольно-черный строгий фрак Жана.       Тотчас после обряда молодожены спешно вернулись в Париж и заперлись в роскошном номере самого дорогого отеля. Счета по-прежнему мало беспокоили её сиятельство.       Маркиз Дешам и его маркиза лежали в огромной мраморной ванне, утопая в капризных белых пузырьках пены. Воздух был наполнен пьянящим благоуханием розового масла и нежные лепестки цветов лениво покачивались на поверхности воды. Жан склонился и запечатлел долгий, томительный поцелуй на её беззащитной шее. — Mords-moi, Jean,— капризно рассмеялась Ольга, закидывая голову назад.       Жан что-то глухо зарычал, давая понять, что его хвалёное галантное терпение имеет вполне определенные границы. Ольга медленно повернулась к нему лицом, и в её глазах вспыхнул тот самый нехороший, манящий огонёк. — Помоги, — едва слышно пробормотала она.       И Жан в ту же секунду понял, о чём именно она его просила. Сильными руками он бережно приподнял её, направил и с неистовой силой толкнулся внутрь, обнаруживая всё то нетерпение, которое он так долго и тщетно пытался скрывать под маской благородства. — Бедный мальчик… Я совсем тебя измучила… — шептала она, обвивая его шею холодными руками.       Вода с шумом выплескивалась через края ванны на мраморный пол. Жан в каком-то безумном порыве задел локтем пузатую бутылку дорогого шампанского; она упала с глухим, зловещим стуком. — Ах, mon Dieu! — простонала Ольга, выгибаясь в его руках. — Жан-Клод Дешам… Oui, oui… Теперь я окончательно говорю тебе «да».       Высокая, точеная грудь новоявленной маркизы Дешам прерывисто вздымалась перед самым лицом Жана. Он не выдержал этого сладкого искушения: пальцы его коснулись напряженных, жаждущих ласки сосков. Ольга вскрикнула — тонко, как раненая птица — и бессильно уронила голову ему на грудь.       Жан с неистовой жадностью впился в её губы. Он чувствовал, как бешено пульсирует её трепещущее лоно, откликаясь на каждое его движение. Лишь дав Ольге немного перевести дух, он поднялся из остывающей воды и бережно накинул на её влажные плечи тяжелый халат.       Молодожены перешли в спальню и продолжили свою безумную свадебную ночь на широком ложе. В эти мгновения они напрочь забыли и о своих вампирских клыках, и о нечеловеческой, пугающей силе. Они исступленно ласкали друг друга, доводя тела до сладкого изнеможения искусными движениями губ и языка.       Они были неутомимы и абсолютно, преступно беззаботны. Забывая и о пороховом дыме Бородина, и о кровавых бастионах Севастополя, Жан снова чувствовал себя мальчишкой, который жил в замке своих предков. А Ольга… — Это было самое дивное, самое упоительное безумие в моей жизни, — прошептала она.       Жан самодовольно и дерзко усмехнулся. — Теперь так будет всегда, — пообещал он. — Je t’aime à la folie. — Et moi, je t’aime encore plus.       Вскоре маркиз Дешам снял виллу в предместье Парижа, где и обосновался вместе со своей супругой. Он открыл частную практику и быстро снискал глубокое уважение в кругах столичных медиков.       Годы летели незаметно. Больше никто не смел будить господина доктора среди ночи — все визиты были расписаны на недели вперед. За прием солидные господа платили звонкими золотыми наполеондорами, а не домашней снедью или простым крестьянским «спасибо».       После практики Жан менял безупречный черный сюртук на парадный фрак и отправлялся не в смрадный барак, а в парижскую Оперу под руку с блистательной маркизой Ольгой. О нехватке бинтов или лекарств здесь не слышали: вокруг мэтра Дешама всегда были лучшие светила медицины, а к услугам знаменитого хирурга — совершенный инструментарий. Даже диагнозы теперь радовали глаз своим изысканным разнообразием. И Жан начал забывать те времена, когда ему приходилось сражаться с тифом или холерой. Постепенно хмурый Смоленск окончательно растворялся в тумане памяти, вытесняемый слепящими, роскошными картинами Парижа эпохи Наполеона III.        Июнь 1870 года       Париж утопал в зелени и предвкушении летних празднеств. Жан снова привык к аромату парижского кофе. Его домашние туфли слегка истрепались, но он не спешил их менять, дорожа этим хрупким домашним уютом.       Каждый год маркиз и маркиза Дешам отправляли в Смоленск поздравительные открытки и неизменно с трепетом ждали ответной корреспонденции. Кривич в письмах оставался скупым на слова, но в последнее время не без гордости сообщал новости: в Смоленске началось масштабное строительство железной дороги. Старик хвастал, что для земляных работ согнали тысячи людей со всей округи и прислали множество земских врачей.       Жан нахмурился, отложив плотную бумагу письма в сторону. — Le progrès est en marche… Прогресс нельзя остановить. Вот и в нашем богом забытом захолустье будет свой вокзал, — произнес он, глядя на залитый солнцем сад. — Но такое скопление народа в грязи неизбежно вызовет новую вспышку холеры. Об элементарной санитарии там никто и не слышал.       Ольга закрыла «Госпожу Бовари» и налила себе охлаждённого оршада. В ярком свете июньского дня её кожа казалась фарфоровой, почти прозрачно. — Жан-Клод, где это — «у нас»? — она изящно приподняла бровь. — Твой дом здесь, в Париже. Лично я давно считаю себя истинной парижанкой. И после всех этих лет я наконец чувствую себя в абсолютной безопасности. — Ma chère Olya, ты самая очаровательная француженка из всех, что я знал, — Жан грустно улыбнулся. — Но… я и сам не могу объяснить. Это зов крови. Земля Смоленска тянет меня обратно. — Если всё дело в твоей «диете», — Ольга легкомысленно повела белоснежным плечом, — то со временем ты забудешь эти болота. Парижская кровь куда слаще и изысканнее. — А ты, драгоценная моя? Разве тебя вовсе не мучает тоска по родине? — Мой дом там, где ты, — отрезала она. — И мне совершенно всё равно, будут ли это руины Севастополя или зелень Иль-де-Франса. — В таком случае… мне придется тебя огорчить. Тебе придется какое-то время побыть в одиночестве, — Жан отвел взгляд. — Я должен поехать в Смоленск. Ненадолго.       Ольга вспыхнула от досады. — У меня были совсем другие планы на лето. Мы же собирались в Баден-Баден!       Жан пожал плечами, показывая, что сожалеет, но не в силах изменить решение об отъезде.       В воздухе повисло удушливое молчание. Прекрасное утро было испорчено. Жан торопливо допил кофе и приказал лакею собрать его вещи в дорогу.       Ольга молча уехала в Тюльири на прогулку. Возвратившись, она застала мужа на террасе. Огромный черный ворон каркал, сидя на дереве. — И как ты почувствовал? Он и в самом деле тебя зовёт, — произнесла Ольга, узнав в птице вестника Кривича. — Да, душа моя. Дед прислал нам поветника. Завтра утром отходит поезд в Москву. Оттуда доеду и до Смоленска. Кругом железные дороги, цивилизация. Ты не успеешь соскучиться. Я вернусь сразу, как только смогу.       Ольга рассмеялась, обнажив в улыбке острые клыки. — Я еду с тобой. Это решено, милый Жан. В моем салоне только и говорят о будущей войне, — уже тише произнесла она, выдавая мужу государственные тайны, которые она узнала от министров, благодаря своему гипнотическому дару. — Опять война? В таком случае я заберу свои инструменты. — А я наш альбом с фотографиями, — улыбнулась графиня.