Патлатый мусор

— Ты мусор, мусо-о-ор, му-сор-ный му-сор, Бе-е-ел-фе-е-е-го-о-о-р, де-е-ер-жи-и-и-ка-а-а ты тык, и ещё-ё-ё тык, — тягучий, как мёд, голос меланхоличного Франа, что явно издевался над собственноручно сделанной куклой Бельфегора был тих и глух, но даже его было прекрасно слышно. Всё же из-за своей обычной тихости Скуало позволил ему жить в комнате, находящейся ровно под ним. — Шваль! Сколько ты будешь втыкать в меня свои ёбанные иглы ши-ши-ши-ши?! — злобный шикающий голос Бельфегора был также прекрасно слышен. Жил он в соседней от Франа комнате, но обычно гений был тих, лишь клацали кнопки клавиатуры, но после появления нового тумана... В общем, он любил высказывать своё недовольство юному иллюзионисту. Хотя стоит признать тот при помощи своего пламени тумана игрался с куклой вуду так, что проклятая кукла действительно проецировала воздействие с неё на жертву. — Мерзкая сучка!!! Ты... — а вот и голос очередной жертвы Луссурии, визгливый и неприятный. Тут же в ответ послышался тихий, вкрадчивый голос офицера-транса, которым он говорил мерзкие подробности того, что он сделает с незавидной жертвой, поддавшейся ему. — Чтоб ты сдох, сучий сын!!! Боссу на тебя плевать! Я буду его заместителем! Я! — мерзкий голос Леви, что явно в тысячный раз думал о том, как Скуало недостоин должности правой руки босса, уже даже не раздражал, раздражение уступило место усталой презрительной апатии — он даже не вслушивался, знал наизусть. Шкаф не обладал никакой сообразительностью и творчеством, чтобы не повторять одно и то же из вечера в вечер. А ещё тихие стоны пленников, но благо, что он давным-давно прогнал всю Варию из особняка, иначе эти сотни людей точно довели бы его до белого каления. Скуало лежал с открытыми глазами на своей уже много лет родной кровати. По своему режиму, он должен был видеть десятый сон, но чертовы твари под кодовым именем «коллеги» орали так, что свежий ремонт с «шумоизоляцией» после последних выстрелов пламени босса, никоим образом не помогал. Вот ни капельки, блять. Порой он думал, как он, специально поселившийся на пятом этаже особняка в самой дальней комнате на прибашенной территории, что находилась в противоположной стороне от покоев босса и крайне отдаленно располагалась от комнат других офицеров Варии, слышал всё, что происходит в этом блядском особняке. Они же не в халупах живут... Скуало раздражался от всего, любой тихий шум был усилен для него до обычного, обычные голоса были настолько громкими, что от них голова разрывалась, а сраные оры звучали так, будто кто-то включал колонки на максимум и прикладывал прямо к его ушам. Яркие цвета вызывали мигрень, сильные запахи желание сдохнуть и выблевать всё к хуям. Может поэтому его и называли бабой с вечным ПМС. А как тут не быть ей, если каждая секунда существования приносит ему дичайшую боль и дискомфорт. Суки. И ведь никогда никто не может заткнуться, когда попросишь нормально, постоянно нужно только орать, бить или угрожать. Да, пламя дождя естественный транквилизатор, все пламенники этого типа меланхоличные твари, но даже оно ему не помогает, хотя он сутками поливает себя им, чтобы унять раздражение и злость. Было ли дело в характере (отвратном) или обостренным органам чувств из-за которых у него было крайне развиты слух, обоняние и зрение, но ему нихуя не помогало. Он ведь умеет говорить тихо. Спокойно. Быть таким, каким является, почти серьёзным, почти вежливым, почти безэмоциональным. Его голос был приятным, это признавали многие, он был глубоким с широким диапазоном и четкой артикуляцией без сиплости, гнусавости или лишней хрипоты. И всё бы ничего, если бы не тот факт, что стоит ему заговорить, и у собеседника стекленеют глаза, дыхание и сердечный ритм становятся медленнее, а мозг стремительно пустеет. Просто отвратно. Скуало терпеть не мог свое пламя. Он терпеть не может и себя, но опять же, сделать он с этим ничего не может. Скуало ненавидит людишек. Скуало терпеть не может «коллег». Скуало раздражает чертов босс, от которого несёт сигаретами, из-за которых хочется спрыгнуть нахуй со скалы, постоянным перегаром, что въелся кажется в само его существо, и возбуждением, что несло от него запахом мускуса. Скуало ненавидит сучье пламя босса, что ни то что согреть «теплым, ласковым, всеобъемлющим» пламенем, схожим с чувствами дома, семьи и уз, не может, а скорее сожжет весь мир к хуям, облизывать так, что станет понятно одно: этой сучке не хватит и всего мира, чтобы удовлетвориться. Он уже почти погружается в привычное оцепенение, вливая в себя убойную дозу своего пламени, когда сквозь грохот шагов, падений и голосов, сквозь пульсирующую боль в висках раздаётся приглушённый, сиплый и хриплый голос... и всё равно, слыша тихое и стонущее от боли «патлатый мусор», доносящееся из комнаты в противоположной стороне на пятом этаже, он быстро надевает треклятый халат, пояс которого явно ослабнет настолько, что халат будет держаться на честном слове, теплые тапки, и бежит, как собачонка. Коридоры особняка Варии были узкими, чтобы толпа народу физически не пролезла, блуждая в их доме, а Скуало уже наизусть знал, где скрипит половица, где сильно задувает из щелей, которые блядские разнорабочие не удосужились нормально заделать, а где пахнет тухлыми носками Леви, которые каким-то образом блуждают по всему особняку. Пальцы автоматически коснулись стены, холодная, гладкая, приятная, но всё равно пахло свежей краской, известью и гарью. Он шёл быстро, но не спеша. Потому что это был Занзас. Если начать спешить, он начнёт орать, что Скуало только и ждёт, чтобы прибежать к нему, если идти медленно — получишь удар бутылкой по голове за промедление, а если не прийти, ну, Скуало не проверял. Эта крамольная мысль всегда в мозгу, но всегда далеко... Скорее всего, может будет труп. Скуало. Или чей-нибудь ещё. Может ещё что-то. Не важно. В дверях, ведущих в комнату босса, было относительно тихо для обычного человека, но для него это была какофония звуков и запахов, витающих в воздухе, и Скуало её чувствовал шкурой. Он даже не стучит. Зачем, если в тебя всё равно кинут первым, что под руку попадётся? Он толкает дверь, она открывается с жалобным скрипом, от которого в ушах раздался противный перезвон. Комната босса напоминает логово того самого волка с Уолт-стрита: бутылки с разной алкашкой, преимущественно крепкой, пепельницы с кучей окурков, какой-то говёный дым из сигарет. Свет от лампы тусклый, как совесть Белфегора, что занимался проектированием всех электрических устройств в особняке, но это было даже приятно, по крайней мере это щадило его чувствительные глаза. В углу на полу валяется пиджак. Недавно купленный пиджак больше, чем за десять тысяч евро, блять, под ним что-то белое и скомканное. А возле Занзас... Он сидит в кресле на колёсиках, что шло комплектом к рабочему столу, босиком, без рубашки, от чего становятся видны все шрамы, опоясывающие его тело так, будто какой-нибудь Джек Потрошитель решил позабавиться им вдоволь. Волосы растрёпаны, рот с узкими губами приоткрыт. Дышит тяжело. Он выглядит так, будто его тошнит от мира, а ещё, как будто ему плевать, кто зашёл, даже не поворачивает голову. Только из глубины комнаты, сквозь хрип, звучит тихое: — Долго... патлатый мусор. Скуало не отвечает. ВРОЙ — хотел он рявкнуть, но вместо этого выходит только вздох. Он заходит внутрь, тяжело опускаясь на корточки у кресла, смотрит на босса снизу вверх, как привык, как научился, как приучили. Безмолвно спрашивает, чтобы не вырубить Занзаса собственным голосом. Занзас медленно опускает взгляд. Его глаза — алая ярость, боль и пламя. В них нет благодарности, признания или принятия, только звериная усталость, ярость и застывшая боль. Он тянет руку, хватает Скуало за волосы на макушке, впечатывая своей хваткой его голову так, чтобы тот смотрел только на него. Делал он это не сильно, но резко. — Тцк, догадайся. Скуало вздыхает, чуть отстраняется, всё ещё ощущая хватку в волосах, садится удобнее, на колени, потому что это надолго, и всё также смотрит на босса, не шевелится. — Понятно… — говорит тихо, почти по-доброму. Потому что когда Занзас говорит "догадайся", он имеет в виду, что если ты не поможешь ему прямо сейчас, ты сдохнешь. Скуало снова вливает пламя. Много. Слишком много. Так, чтобы свалить не то, чтобы слона, а целого мамонта, так, чтобы воздух в комнате стал плотным, вязким, как сироп, так, чтобы вся ярость, боль и отчаяние в теле босса, хоть на миг, но растворились в его дожде, смывая всё. Только в такие минуты он думает, что его пламя неплохое. Скуало вливал пламя, не думая ни о чём. Внутри уже всё кажется горело и замораживалось одновременно, от чего он ощущал даже некое удовольствие, так как благодаря этому состоянию полутранса заглушалось всё извне, у висков стучало, в глазах резало, но он также знал, когда нужно не скупиться. Потому что Занзас — раненый зверь. И ему становилось легче только под этой дозой пламени, иногда, если повезёт. Два зависимых. Два ублюдка, что были зависимы от пламени дождя, кто бы мог об этом догадаться? Занзас не двигался, не орал, прикрыл свои алые, как кровь, глаза, но всё ещё держал его за волосы, только рука уже не сжимала волосы у скальпеля, а поглаживала. Скуало уже почти не дышал, знал, что любое движение может сорвать установившееся затишье, но вдруг пальцы Занзаса дрогнули, разжались, и он опустился с кресла, рукой отправив его катиться дальше, сел рядом, опёрся лбом о его плечо. Лоб горячий, влажный и потный. На самом-то деле обычный и человеческий лоб, но это всегда пугает куда больше, чем весь его огонь, босс при всей своей силе и гневе, которыми Скуало восхищался, за которыми он и последовал за ним, был обычным человеком. Скуало застыл. — … — хотел сказать что-то. Может, спросить, зачем звал, может, плюнуть, что он не медбрат, может, сказать: «ВРОЙ, не умирай тут», может, разобрать новости по работе, может, обсудить предстоящий бал у Десятого. Но вместо этого — тихо вздохнул. Занзас не реагировал. Он тяжело, но уже спокойнее дышал. У затылка у него спутанные волосы, колючие, как проволока, неприятные, совсем не такие, как у него, у Скуало они были гладкие и даже шелковистые, но он сам, не понимая зачем, медленно провёл по ним рукой. Раз. Другой. Как гладят дикое животное, которое всё ещё может рвануть тебе горло, но вдруг перестало, и ты хочешь стать ближе к этому несчастному, но гордому существу. Пальцы скользили по прядям. Рука сама двигалась. Он не думал. Просто делал это, пока Занзас не начал дышать медленнее, и мягче? Пока его рука не соскользнула на плечо Скуало, пока тело босса не стало тяжёлым и послушным, как у спящего. Он заснул. Скуало сидел так, с его головой у себя на плече, всё ещё продолжая медленно, осторожно, как будто это за гранью позволенного, поглаживать его волосы. В комнате стало почти тихо, даже шум из коридора не долетал сквозь плотную завесу пламенного дождя. Он чувствовал, как шея ломит, как спина затекает от неудобной позы, как пульс кажется бьётся в пальцах, но не двигался, и тогда, как только дыхание босса стало ровным и глубоким, как только исчезла эта резкая, звериная настороженность, Скуало позволил себе одну слабость. Он прислонился к стене, закрыл глаза и уснул. Прямо там. С чужой тяжестью на плече. С пальцами в колючих волосах. В тишине, которую он может подарить только сам...

***

Занзас открыл глаза, неохотно, через силу. Его голова на плече патлатого мусора, правая рука, уже затекшая на его боку, а сам мусор судя по всему... спал. Спал, как убитый. Тихо, бесшумно, слишком спокойно для такого громкого ублюдка, как он. Это был редкий момент, когда Занзас не злился на всё и сразу, он просто ровно дышал, чувствуя пустоту в голове и теле. Не было ни рвущегося на волю пламени, ни бешенства, ни постоянной фантомной боли от лопнувшего местами тела, где лед того человека слишком сильно сковал его. Блаженное время, когда он просто был, жил и существовал. Он убрал руку и медленно сел, обе руки дрожали, почти неощутимо, но видно для него, он знал, что это бывает после передоза пламенем дождя, знал, что опять перебрал, знал, что патлатый мусор опять выжал себя, чтобы он мог побыть в долгожданном покое. Тварь. Но вместо того, чтобы высказать хоть что-то, он молча взялся за пояс его халата, тот и так держался на честном слове, развязал, снял с него аккуратно, стараясь не разбудить, хотя после такой дозы и слон не должен проснуться. Мусор был теплым, не горячим и не холодным, приятным; пах дождём, свежестью и чем-то мятным с послевкусием железа. Потом снял ремень и брюки, бросил их на пол в ту же кучку с халатом, пиджаком и другими вещами. Скуало пошевелился, но не проснулся. Занзас смотрел на него с несколько секунд, как на существо непонятное и чудное, как на человека, который не должен был здесь быть, но всё равно оказался, как на того, кто почему-то до сих пор был с ним. Он взял его на руки под шею и колени, подхватив всё тело, и перенёс на кровать, большую, мягкую, чертовски дорогую, недавно привезённую кровать, ту, в которой он часами лежал и не мог банально уснуть, ощущая треклятую боль и злость, ту, которую терпеть не мог. Но лёг рядом, смотря на лицо напротив, ощущая до сих пор исходящие волны пламени, запах дождя, окутавший всё пространство комнаты, и плотный воздух, в котором всё кажется застывало, после чего неохотно прикрыл глаза...