Rearviewmirror

Ноги в руки — и поехал. В плоскости, на которой находился Джайро Цеппели, было все до безобразного просто: действительно, чего оно тебе там стоит — взял и поехал, молча. Джайро писал ему каждый день. О том, что Неаполь его ждет. Только будь добр: шевелись. Джонни же привык говорить, что у него дела на ранчо. Особенно облюбовал оборот с больной спиной — мол, тянет так, что мочи уже ни на что не остается, завтра поговорим. Джайро кормится этими «завтраками», глотает их, не жуя, и Джонни знает: Неаполь никуда от него не денется, а отмазки Джонни так или иначе вечными быть не могут, а сам Джонни и рад побегу: в какой-то отдаленной перспективе он видит, с каким упоением он оказывается на совершенно чужой местности — а там и воздух совсем другой. Все равно никто не заметит этот маленький акт бунтарства; отец всегда занят, в вечных разъездах, у него бизнес, а мать — она тоже всегда на посту, на каком-то, правда, своем абстрактном посту, и с Джонни они видятся разве что за общим столом. И это ведь дело удачи — хотя бы просто пересекаться с матерью вне завтрака, обеда и, возможно, ужина. Джонни редко ужинает — под ночь кусок в горло уже не лезет.  Джайро при любом удобном случае присылает Джонни фотографии случайных пейзажей: это либо солнце, которое, как обещает друг, хоть и южное, но благосклонное — понежиться под ним можно, но без фанатизма; либо, как ни странно, это были снимки еды — их он шлет особенно много, дразнящих, пробирающих на слюну. И было даже такое, когда Джонни, задурманенный видом одной только лазаньи (которая, как позднее в диалоге хвастался Джайро, была сделана им самим, вот этими, прямо-таки, руками), признался, что уже несколько суток ничего не ел. После этого Джайро стал пытать Джонни иначе: теперь к каждому снимку прилагалось и обещание, что Джонни будет лопаться от домашней лазаньи и не только от нее, если Джонни просто приедет. Неаполь ведь все еще ждет. Когда Джонни попытался в очередной раз провернуть финт с внезапно разболевшейся спиной, Джайро пообещал ему вот что: раз так болит, то он будет делать массаж. И лично возьмет под контроль рацион Джонни, чтобы тот потом не вернулся в Америку костлявым недоразумением. В следующем же сообщении добавил, вернее, напомнил, что он все-таки врач, а спина — спина ведь дело тонкое.  Теперь Джонни оказался совсем уж загнан в угол: закрыл глаза, представил лазанью, горячую и прямо-таки жирную, мясную, а затем — невероятно умелые руки, которые совладают не только с тестом, но и с джостаровой и вправду проблемной спиной... и уже как-то так само собой получилось, что вылет у Джонни уже через два дня. Билет теперь возврату не подлежит, а Неаполь наконец его дождется. Джайро же только и ответил: «слава богу».  В аэропорте было много лиц. Это раздражало. А так как это раздражало, Джонни долго ломал голову — точнее, решал, стоит ли подбить Джайро на видеозвонок, или он уж как-нибудь сам досидит эти полтора часа до посадки. Не то чтобы Джонни не нравилось быть независимым в любом деле, за какое ни берется, но и у этого есть свои минусы: сам — это ведь всегда про одного. А Джонни как раз сейчас один.  В итоге Джайро реагирует быстрее, чем Джонни ожидает; вернее, тот изначально ничего не ожидает, но его этот итальянский товарищ — золото, и теперь грешно даже допустить мысли о том, чтобы дать заднюю.  — Где у тебя там кнопка? — Джайро свел брови и почесал подбородок, и Джонни рад даже самому себе признаться: он хотел увидеть это лицо, и созвониться стоило гораздо раньше. — Это еще какая такая кнопка? — В голове, Джонни, в голове, — а сам Джайро тычет себе куда-то в висок, — или что у тебя там. Неважно. Ты слишком много думаешь. От ума — они как раз и есть, беды эти. — Нет никакой кнопки, — решительно заверил его Джонни, и у Джонни самого не то чтобы есть настроение парировать, да и если начнет язвить в ответ, то они того и гляди сцепятся, а Джонни, вообще-то, настроен на то, что по прибытии в Италию его еще и встретят; пока в итальянской крови все еще заложено гостеприимство, этим надо воспользоваться.  — Все вы вот так говорите, — закатывает глаза Джайро, а после уголки его губ кривятся в оскале: — Но твою я найду. Бежать тебе от меня некуда. — Я не очень хорошо бегаю, — зачем-то признался Джонни, и это правда: ноги его совсем не слушаются, а единственное место, где он ощущает себя «на коне», каким бы это дурацким каламбуром ни было, — седло.  — Точно не убежишь, — удостоверился Джайро, — это славно. Джонни кусает губу и молчит: кажется, диалог уже успел исчерпать себя, а ему так неохота отключаться — люди суетятся, а суета давит Джонни на нервы. И люди — тоже.  — Бесят, — буркнул изначально сам себе, не рассчитывая, что Джайро услышит или отреагирует, но Джайро и услышал, и отреагировал: — Которые? Джонни оживился: — Да всякие, — и получилось по итогу настолько громко, что Джонни даже сам насторожился, тут же смягчившись в тоне: — В жопу ужаленные. — Добро пожаловать в мир людей, — Джайро обнажил свою широкую лыбу, и Джонни подпер щеку ладонью:  — Я бы рад свалить в пустыню, — чуть ли не мечтательно сказал он, — подальше ото всех. Сам с собой вдвоем. Джайро на это ничего не сказал. Джонни ничего в ответ и не ждал. В конце концов, их диалог зашел за ту черту, где начиналось личное, а Джайро не очень любит заводить шарманки о личном. С таким-то товарищем можно оставаться уверенным в сохранности своих так называемых личных границ.  — Ты же встретишь меня? — Джонни подобрал другие слова, но не то чтобы сменил тему: это все еще была та же льющаяся шарманка о личном, только теперь о таком личном, которое можно не сразу принять за личное. Джайро ему мягко улыбнулся, и доводится Джонни видеть подобное достаточно нечасто — возможно, потому, что они действительно очень редко созваниваются по видео: — Еще и спрашиваешь. — Так вот и спрашиваю, — буркнул Джонни, теперь действительно меняя курс их диалога на нечто более абстрактное. — Боюсь я твой этот Неаполь. — Фееричнее чуши я в жизни еще не слышал, — Джайро театрально схватился за сердце, и Джонни наконец позволил и себе свободнее задышать: — Себя-то ты не слышишь, выходит, — он просто улыбается, пока не смеется; гул за спиной по-прежнему раздражает, а Джонни между тем еще и поднимает глаза на часы, с досадой для себя понимает и принимает, что ему еще торчать тут с полчаса точно, а с началом посадки — так и все сорок. — Моя лазанья — это тебе не чушь. — Я ничего не говорил про лазанью. — Я ничего не говорил про лазанью, — передразнил Джайро. — Вот это, — Джайро на этот раз тычет в ту область у себя на груди, где люди, изучающие анатомию, не без оптимизма утверждают, что там как раз оно — сердце, — оно такое, знаешь, хрупкое. С ним надо обращаться осторожно. Нежно, я бы даже сказал. Как с любимой женщиной — только еще нежнее. — Я все еще ничего не сказал про твою лазанью, — Джонни раздражался не от излишней драматургии Джайро, а от самого себя: Джайро для него становился чужим, язык — тоже, хотя, вроде как, оба все еще переговариваются на английском, и Джайро уже давно перестал выпендриваться и вставлять итальянское словцо невпопад, потому что словцо уже не злило и не удивляло — просто в какой-то момент они пришли к согласию, что и без словца им тоже вполне себе неплохо живется. — Оставим в покое мою лазанью, — либо Джонни показалось, либо голос Джайро на долю мгновения стал строже, тверже, но Джонни не пришлось об этом долго думать, потому что Джайро поспешил сменить тему: — Спина у тебя болит?  — Да вроде нет, — про спину разговаривать проще простого: она ведь то болит, то не болит, и говорить об этом не предполагает приложения дополнительных усилий. — А что? — А часто болит? — Джайро включился в роль врача. — Пьешь что-нибудь? Мажешь? Занимаешься? — Да, — это «да» было на первый вопрос. — Нет, — это было честным «нет» на второй. — Иногда, — это было не очень честным «иногда» на третий. — Чего пристал? — это было весьма креативным «нет» на четвертый и искренним «какого хера?» на все последующие, если Джайро их еще планировал задавать. Все-таки теперь стало уже не так просто разговаривать про свою больную спину, но Джайро и не думал останавливаться: — Мука одна с тобой, — простонал он, — как прикажешь мне тебя врачевать, если ты такой упрямый? — Я тебя ни о чем таком и не просил, — Джонни уже готов был повесить трубку, палец уже вибрировал у заветной красной кнопки, но Джонни быстро одернул себя: если отключится, ему придется остаться наедине с гулом в аэропорте, а он этого все еще себе искренне не желает. — Так ты никогда ни о чем не просишь, — и снова этот твердый, строгий тон, от которого у Джонни подернулись волоски на руках. — Я хоть и врач, но я все еще не телепат.  Какая досада, думает Джонни, но не произносит. Вместо этого: — Мне это не нужно, — Джонни ответил холодно, отстраненно, и по особой классике — с отводом взгляда; теперь он снова обиженный мальчишка, которого обещал себе похоронить сразу вслед за старшим братом, но вот незадача — от старых привычек отказаться трудно. — Заряд на телефоне кончается, — про заряд-то он уже брешет, и Джайро не ведется, снова ухмыляясь, будто не он сейчас водрузил Джонни на дыбы своим голосом: — Уверен, что не свихнешься до начала посадки, если сейчас отключишься? — Сдаюсь, — вздыхает Джонни, все-таки вынужденный капитулировать, именно капитулировать, а не признать поражение, так оно звучит хотя бы менее унизительно, — все-таки свихнусь.  — То-то же, — Джайро цокнул. — Кофе хочу, — Джонни озвучил случайную мысль; точнее, не то чтобы случайную — он уже давно глазеет на кофейный автомат (он тут не один на весь аэропорт, разумеется; Джонни миновал приличное множество таких, когда поднимался на нужный себе этаж), у которого толпа то сгущается, то стихает, и живот давно заходится болезненными спазмами — Джонни лишь про себя чуть ли не возносит мольбы Господу о том, чтобы уже в самом Неаполе Джайро не начал ему читать лекций о важности нормированного приема пищи в течение всего дня. — Да будет тебе кофе, — отмахнулся Джайро. — Это последнее, о чем тебе сейчас надо переживать. О чем это таком ему все же стоит переживать, Джонни переспросить то ли стесняется, то ли боится: он пока не решил, какой из вариантов наиболее приземленный, поэтому отложил этот вопрос в долгий ящик — к тем вопросам, которые теплятся на кончике языка, но для которых не подобралось ни костей (или, вернее, кишок — все, которые есть, тонкие), ни времени, ни места. Совсем скоро объявят посадку на его рейс, и Джонни наконец облегченно прикладывается спиной к спинке скамьи — и шипит: — Бля, — это робкое «бля» едва не стало первородным «блядь», не напомни себе Джонни о том, что он тут не один; еще чего не хватало, чтобы на него вдруг начали коситься — он так это ненавидит, в смысле, когда люди забывают про стыд и просто смотрят, будто своих дел у них нет.  — Спина? — Джайро потер подбородок. — Спина, — подтвердил Джонни, но дальше слова «спина» он идти не намерен — заряд аккумулятора на телефоне действительно уходит в минус, а сама иконка зажглась опасным красным. — Сильно? — Джонни совершенно не нравился этот тон; не знай он изначально, что Джайро — врач, то подумал бы, что он маньяк, не больше и не меньше. — Нет, — соврал Джонни, — отвали, Джайро, маньячилла. Извращенец. Не придумал. — Не наговаривай на меня, Джонни, — Джайро театрально оскорбился, а, может, и не совсем театрально — звучало до страшного правдоподобно; в смысле, то, что его это задело. — Ты же не вздумаешь кусать руку, которая тебя накормит, вылечит, потом еще и приголубит, да? Джонни не успевает ответить, и он искренне рад, что по итогу не успевает: женский голос, вместе с долгожданной посадкой объявивший вдобавок ко всему и конец его мучениям, оказался таким удачным предлогом для того, чтобы больше не быть заложником этого в какой-то момент ставшего неловким диалога. — Мне пора, — Джонни приподнимается с места, но не без усилий, хватает сумку, — до встречи, полагаю?  — Полагаю, что да, — Джайро вяло помахал ему, — сам отключишься или мне? — Давай ты, — предложил Джонни. — Мне еще через турникеты пролезать и багаж сдавать, не до тебя сейчас. — Да как душе твоей будет угодно, — Джайро даже спорить не стал: развел руками, обещая компромисс этим жестом, напоследок подмигнул Джонни и действительно оставил последнее слово за собой.  Картинка с Джайро пропала, и Джонни наконец поставил на полусдохшем телефоне авиарежим.

***

Джонни давно не выходил за ощутимые пределы своей коморки в их огромном семейном поместье, и это стало очевидным сразу же, едва он сошел с трапа: чужой воздух вдарил в нос, солнце лучами жгло глазницы и будто бы говорило, что ему тут не рады. Это уже идет вразрез со сказками Джайро о благосклонном неаполитанском солнце, которое, вроде как, должно ласкать, а не испепелять. А, может, Джонни просто стоит потерпеть и дать себе время перестроиться. Не все так плохо. Всяко лучше, чем у себя дома. Первым делом Джонни обратил внимание на то, что разница во времени и вполовину не такая значительная и даже болезненная, как он раньше себе представлял, когда Джайро раньше него ложился спать, оставляя Джонни одного в окружении четырех стен своей коморки.  Итальянское время идет впереди американского, но уже на месте эти шесть часов разницы теперь не кажутся такими гнетущими. Здесь светло точно так же, как и было светло в Америке, с той лишь разницей, что суета итальянцев раздражает теперь сильно меньше, чем суета американцев: эти только проснулись, только повылезали со своих нор, а другие — они уже, считай, прожили этот день. Джонни не знает, во сколько конкретно подлетит к нему Джайро или уже подлетел — в уставший от восьмичасового перелета разум разве что только поступил срочный сигнал о необходимости где-нибудь приткнуться и зарядить телефон. Когда тот начнет вновь подавать признаки жизни, тогда и можно будет подумать о том, что делать дальше. А пока надо где-то разложиться и все-таки дать неаполитанскому солнцу шанс реабилитировать себя в еще (слава богу!) не выжженных глазах Джонни. Джонни, с сумкой через плечо, брел по аэропорту Неаполя, щурясь от света, который пробивался сквозь огромные стеклянные окна. Запахи здесь были другие — кофе (тут он другой; тут действительно слышится именно кофе, именно зерна, не в сравнение тому, что было в Америке... а на то, что было в Америке, слов подходящих не находится), свежая выпечка (в частности — корица, но и здесь она, скорее, мягкая, щадящая), чей-то слишком сладкий парфюм и легкий привкус соли, который, кажется, приносило с моря. Он старался не обращать внимания на толпу, но она, как назло, лезла в глаза: люди с чемоданами, дети, тянущие родителей за руки, и парочка таксистов, которые выкрикивали что-то на итальянском, размахивая руками. Джонни сжал зубы.  Спина дежурно дала о себе знать, заныв где-то в районе поясницы, а телефон по-прежнему мертв, а Джонни без связи — как без ног. Во всех возможных смыслах.  Джайро должен быть где-то там на подходе: они списались ровно до взлета, и как раз на это и ушли последние проценты заряда телефона Джонни. Он решил, что все-таки о них не жалеет; в конце концов, то была прагматика: убедиться напоследок, что тебя не кинут. Даже несмотря на то, что тебя убеждали в этом и день, и два назад. Во всем важно перестраховаться. Джонни остановился у выхода из терминала, прислонившись к стене, и принялся сканировать толпу. Высокий, светловолосый, с этой его «золотой» улыбкой (ни у кого другого такой нет и быть не может; никому... нормальному в голову не придет превратить свою улыбку в нечто подобное) — Джайро Цеппели должен будет выделяться, как маяк в ночи. Даже ярче, чем маяк. Но пока что маяка не наблюдалось. — Вот ты где, — то был голос хриплый, но все еще громкий, раскатистый...  Вот ты где. Действительно. Джонни повернул голову и увидел его: Джайро шел через толпу, будто рассекая ее, с той самой ухмылкой, которая одновременно бесила и успокаивала. Зато вот он, маяк — золотой маяк, на свет которого и надо было ориентироваться. — Опоздал, — вместо приветствия буркнул Джонни, и уголки его губ невольно дрогнули; вместо «наконец-то», которое бы без лишних слов выдало джостарово облегчение от того, что он увидел Джайро, безопасным было откреститься бесцветным «опоздал»... и Джонни как никто другой ценит свою безопасность. — Ни тебе здрасте, ни тебе привет... — с наигранной досадой в голосе приподнял бровь Джайро. — Не опоздал я. С полчаса тут торчу, чтоб ты знал. — Мы уже здоровались сегодня, — спарировал Джонни, но для себя самого внутри признал, что поступает как козел сейчас. — Ладно, привет тебе, «не опоздал», — поэтому исправился. Джайро примирительно хмыкнул:  — Храни тебя Мария, stella, — Джайро протянул это слово, будто смакуя, и Джонни закатил глаза, хотя где-то в глубине души его кольнуло что-то теплое.  Джонни знает, что это значит; он не знает итальянский, но сдавал латынь на первом курсе университета. Ему хватает своих знаний. ...и «звезда» у Джайро — это была не просто «звезда»; во всяком случае, прозвучала она из уст Джайро не так, как могла прозвучать просто «звезда»: у него это получилось откровенно, лично... даже пошло, если хотите. За это слово, точнее, за этот тон, которым оно было произнесено, захотелось зарядить Джайро по зубам. Но только потому, что зарядить по зубам — это самое первое, рефлекторное желание. Анатомы называют это безусловным рефлексом. И плевать, что сама по себе анатомия тут не при чем. Второе желание, может (не может; а так точно), и зародилось вслед за первым, но осмысливать его Джонни упрямо не захотел.  — Не начинай, — в итоге буркнул он, поправляя лямку сумки на плече и стараясь не выдать, как спина снова заныла от этого движения.  Джайро только хохотнул, ничего не сказав; лишь махнул рукой, мол, дуй тогда за мной. — «Stella» — это, если что, звезда, Джонни, — видимо, на всякий случай уточнил Джайро.  — Я знаю. — Умница, — Джайро бросил через плечо. — А знаешь, почему? Джонни как-то тупо поморгал ему в ответ; он в этот момент ловил себя на мысли о том, что он голодный и уставший, и Джайро тут со своими вопросами затесался совсем не в кассу, но Джонни все же спросил: — Почему что? — Почему «звезда»... — голос Джайро упал на пол-октавы ниже, — ...знаешь? Джонни проглотил комок: — Нет? — это был не то вопрос, не то ответ, и чтобы не вводить Джайро в заблуждение, проговорил более уверенное: — Нет, не знаю.  Джайро развернулся к нему, не сбавляя шага: — Джостар... Джо-стар... Стар... — оскалился, — смекнул, да? Джо-стар.... Каламбур.  Джонни просто уставился на него: — Ты это сейчас серьезно?  Джайро только шире ухмыльнулся, будто поймал Джонни на чем-то, чего тот сам еще не понял. Он замедлил шаг, чтобы Джонни не отставал, и небрежно пожал плечами: — А ты думал, я просто так языком треплю? — он подмигнул, и Джонни почувствовал, как щеки предательски теплеют. Разумеется, привычнее всего — возненавидеть это чувство, потому что ненавидеть — это самое простое из того, что может испытать человек. Это привычно и даже справедливо, но справедливо не в понимании юриспруденции, а в понимании подсознания — справедливо ненавидеть, когда из тебя выбивают почву. — Я думаю, — Джонни прокашлялся, — я думаю, что ты сотрясаешь воздух. Эти дороги вообще кончаются? — Джонни решил обратить свое недовольство на более реальные вещи: например, на то, что они действительно больше треплются, и у их трепа не видно конца точно так же, как этим дорогам.  — Боюсь представить, каким ты будешь в старости, Джонни, — и это Джайро говорит уже ровно после того, как они добрались до места на стоянке, где была припаркована машина Джайро... гений.  Джонни фыркнул, но ничего на это не ответил. Он забрался на сиденье рядом с водительским, бросив сумку назад, и поморщился, когда спина снова дала о себе знать — резкая, ноющая боль, как напоминание, что он не может просто взять и забыть про свои пределы.  — Сильно болит? — Джайро сел за руль, но не спешил заводить машину, и от прежней ухмылки не осталось ничего; вместо нее — жуткая на вид сосредоточенность. — Отстань, — буркнул Джонни, отвораячиваясь к окну; благо, Неаполь услужливо предоставлял ему эту возможность — наблюдать. — Трогай, Джайро. За окном же мелькали узкие улочки Неаполя, дома с облупленной штукатуркой, белье на балконах и мотороллеры, которые гудели, как рой ос. Это было слишком громко, слишком живо, и Джонни чувствовал себя чужим в этом хаосе. В навязчивой натуре Неаполя обнаружилось и свое очарование, на удивление оказавшееся не отторгающим: он не спрашивал разрешения лично у Джонни на то, чтобы существовать, — он уже существовал, вопреки. — Это не солнце, — задумчиво проговорил Джонни, морщась от непрошенных лучей в глазах, так как у Джайро на окнах отсутствовала тонировка, и к тому же к ним прикоснуться было невозможно — стекла были накалены до немыслимых человеческому представлению пределов. — Это паяльная лампа. — Джонни, это уже не смешно, — Джайро строгий, сосредоточенный, на него даже не смотрит; сталь в его голосе вынудила Джонни вжаться в сидение плотнее, едва с ним не слиться, убавить в своих же собственных габаритах. — Завязывай финтить; если хреново — говори прямо. Что сложного? — Мне хреново, — монотонно ответил Джонни. — Сказал, не умер. Что меняет-то? Джонни стиснул зубы, чувствуя, как внутри него с возобновившейся силой (вопреки усталости, в которую Джонни так крепко уверовал) закипает знакомый коктейль из злости и стыда. А стыд из них — самый липкий; он был хуже всего — за то, что Джонни вообще позволил себе выдавить это «мне хреново». Он не привык жаловаться. На ранчо никто не спрашивал Джонни, как он себя чувствует, и он сам давно перестал об этом думать. Спина болела — ну и ладно, терпи. Жизнь болела — терпи. Она же продолжается, хоть и болит. — Mille grazie* за доверие, — пробасил Джайро, не сводя глаз с дороги. — Дома поговорим, — это, вероятно, и было ответом на «что меняет-то?», но слух Джонни вцепился в другое. ...дома. Что значит — «дома»? Обычно «дома поговорим» говорят непослушным детям строгие родители. Люди сознательно употребляют в речи слово «дом», когда им нужно обозначить место, где можно быть собой, где не нужно держать оборону. Джайро же бросил это слово так, наобум. Но Джонни все равно перекатывает это слово в голове — «дом»... и он решил, что все-таки нет: это слово ему не нравится. — Голодный? — через какое-то время интересуется Джайро, а Джонни, между делом задуренный такой разной и такой одинаковой картинкой в окне, отмер, энергично развернувшись к Джайро. — Так и думал, — покачал головой, мол, Джонни-Джонни, — на заднем сиденье... пакет...  — Ни слова больше, — Джонни решительно потянулся за пакетом, не зная, за чем именно тянется — просто голод захватил его настолько, что в ответственный момент не пришлось помянуть даже и боль в пояснице.  Он нашарил в пакете сверток. Шустро, в нетерпении, дрожащей рукой поднес к носу — так Джонни установил, что это был определенно съедобный сверток. Пахло чем-то теплым, сдобным, с легкой ноткой сыра. Джонни развернул фольгу и увидел sfogliatella — хрустящий пирожок с начинкой, которая пахла рикоттой и чем-то цитрусовым.  — Ну и ну, — Джайро в удивлении приподнял бровь; Джонни заметил краем глаза, что тот почему-то сжал руль крепче, и, что бы это ни значило, все равно с набитым ртом блаженно пролепетал: — Я в раю. — Еще нет, — Джайро сверкнул своей золотой улыбкой. — Пока нет. Джонни не стал искать в себе прыть спорить с ним дальше.

***

Джонни ступил в квартиру Джайро, и его тут же обволок запах — неуловимая смесь оливкового масла, трав... пахло, в общем-то, Италией, Неаполем, и ни в коем разе Джонни имеет в виду, что это было как-то плохо; напротив — четко наблюдалось, что Джайро был тесно связан со своим пространством, а пространство было связано с ним. Снаружи, может, и был хаос, но то, что оказалось внутри, не назовешь иначе чем «мир». И «мир» — это слово все равно максимально гуманное, человеколюбивое, не в сравнение антагонистичному «хаос». Но и мир этот оказался не без трещины в своем совершенстве, потому что тут все-таки есть кто-то живой (это больше как мысленная пометка для самого Джонни), а всякое живое, желает оно того или нет, порядок мира все равно нарушает: на деревянном столе в центре комнаты лежала стопка книг, перекошенная, как Пизанская башня, рядом — пара пустых винных бутылок, превращенных в подсвечники с застывшим воском. На подоконнике — горшок с базиликом, который, судя по виду, видел лучшие дни, но все еще упрямо тянулся к солнцу. На одной из верхних полок стояла выцветшая фотография с изображением какой-то большой итальянской семьи на ней. Надо сказать, народа на ней, на такой маленькой, хватало: причем там все улыбаются и сквозь поредевшую краску, а в самом ее центре стоит Джайро. Такой же, как и сейчас... только моложе. Дверь за ними захлопнулась с глухим звуком, и Джонни позволил себе расслабиться, оставшись стоять на месте, но ненадолго: никто, кроме него, его же вещи не разберет. — Угомонись. Это все подождет, — Джайро, однако, успел преградить Джонни путь своей фигурой, невообразимо длинной — и даже длиннее. — Падай вон туда, — он кивнул в сторону большого дивана цвета слоновой кости. — Я весь потный, Джайро, какое еще падай? Дай я хоть душ приму... — Да плевать, душ тоже подождет, — твердо резанул Джайро; не сказал — именно резанул, полоснул, насухую. — А плед и поменять можно. Спина — дело тонкое, помнишь?  — Помню, — ответил Джонни, готовый уже плюнуть и согласиться на все то, что Джайро ему предлагает (не потому, что сильно хочет — просто тот с него не слезет и не успокоится, пока до своего не дорвется). — Но я же ведь не развалюсь, если просто постою под струей воды.  — Не развалишься, — согласился Джайро, опустив взгляд.  — И волосы еще жирные, — Джонни снял с головы свою голубую бандану, по привычке запустив пятерню в действительно сальные локоны, и от одного только ощущения Джонни поморщился, игнорируя возникший зуд на коже головы. — В общем, без вариантов. Душ. — Душ, — повторил Джайро. — Душ... После этого Джайро взялся дать Джонни короткую инструкцию-навигацию по его ванной комнате, и слышать ничего не желая о том, что Джонни «сам разберется». Тот препятствовать не стал: все-таки Джайро тут хозяин, а Джонни, — он тут, как бы это сказать... чужой на чужой территории. Вот тебе, значит, душевая кабина прямо по центру, в ней ты найдешь шампуни-бальзамы-маски-гели, бери любой; слева от нее — зеркало с раковиной, на раковине — зубная паста, пара щеток (одна из которых (наверняка салатовая) принадлежит Джайро, а вторая была, по-видимому, на всякий случай; Джонни взял свою, необходимости во всяком случае нет), мыло стандартное и мыло жидкое, антисептик для рук с ароматом дыни; справа — четыре полки вообще со всем остальным, которое приходит в голову: у Джайро там и тюбики кремов сколько угодно и для чего именно угодно, и мисты для тела, и ватные диски, и три толстых пачки влажных салфеток, аккуратно сложенная стопка чистых полотенец и, наконец, расчески, фен и прочие полезные приблуды для волос, среди их числа также спреи для удобства расчесывания волос, тоже в достаточном для исключения беспокойств количестве (с джайровой-то завидной шевелюрой выживать только так)... в общем, для Джонни тут были предусмотрены все условия комфортного существования. Джонни в предвкушении залез в кабинку, но прежде удостоверился, что все-таки закрыт изнутри, и в неподходящий момент к нему никто не нагрянет. Сам Джайро специально не стал бы так делать, но в теории он все еще мог бы заявиться с «а я тебе еще забыл вот что...», и началось бы. У Джайро вот это вот все-таки присутствует, сколько он ни отрицай  — внимание к деталям, даже самым мелким. И детали эти важнее всякой границы. У Джонни это тоже есть, вернее, было, пока он не начал в себе это подавлять. Уже внутри Джонни чувствует, как напряжение в плечах немного отпускает. Вода из душа ударила сразу же, горячо, почти обжигающе, но это было именно то, что нужно. Стекла тут же запотели. Он стоял под струями, позволяя им смыть не только пот и дорожную грязь, но и ту тяжесть, которая, кажется, въелась в него еще у себя на ранчо до отбытия в аэропорт. Он направил все свои сенсорные способности на то, чтобы как следует смаковать травяной аромат шампуня, вобравший в себя преимущественно мяту и, кажется, еще и мелиссу, малину. Джонни выбрал тот, что стоял ближе всех, с минималистичной этикеткой, и на выходе его волосы пахли чем-то свежим, почти как луг после дождя или что-то в похожем роде. Спина, конечно, напомнила о себе, как только он попытался наклониться за гелем для душа. Резкий укол в пояснице заставил его замереть, и Джонни тихо выругался, опираясь рукой о стену кабины. Терпи. Немного осталось. Пока Джонни находится в пределах пространства, в котором порядок вещей устанавливает сам Джайро, у джостаровых «я сам» и внутренних протестов силы нет. Их тут не примут и к ним не прислушаются. Когда Джонни наконец вышел из ванной, с полотенцем на поясе (а что до него было, то было голым) и с еще влажными волосами, на которые внутренне самому себе же сослался, что их было лень сушить, Джайро уже хозяйничал на кухне, собравший свою шевелюру в высокий хвост, хмыкающий-мурлыкающий в ответ чему-то, что играло по радио; очевидно, чему-то локальному.  Джонни кротко, осторожно сел за стол, откуда ему открылся вид на джайрову широкую спину, и пока что она была самым интересным, что было на кухне, потому что кухня — она везде кухня; у Джонни у домашних, например, в ней хоть жить можно одному или даже двум здоровым лбам — настолько просторная. Сама атмосфера тут главенствовала в целом дружелюбная и не оставляла повода для дополнительной подстраховки.  Тогда Джонни, расслабившись, и опустил лицо на стол, вжавшись в дерево щекой, чувствуя его прохладу — и думать ему отчаянно не хотелось, он был распален и горяч после душа, а аромат уже закипавшего соуса бешамель (а именно — растопленного сливочного масла), стоявшего на плите, обезоруживал. Джонни подумал было, что и сам сейчас на грани того, чтобы растечься, зашипеть, как это масло на дне кастрюли с соусом.  Джайро, стоя у плиты, все еще напевал что-то под нос, и его голос, хоть и приглушенный шипением масла, вплетался в общую мелодию этого места — радио, бульканье соуса, стук ножа по разделочной доске. Это определенно нравилось Джонни. — Потерпишь с часок-полтора? — спросил вдруг Джайро, не оборачиваясь: ему хватало дел на своей стороне. — Потерплю, — и когда только не приходилось терпеть — вопрос. — Лазанья же? — все-таки уточнил, хотя и ни разу не сомневался; но ему нужно оставаться здесь, сохранять связь с реальным миром, иначе он просто вырубится — прям тут, на столе.  — Лазанья же, — подтвердил Джайро, наконец обернувшись, и его золотая улыбка мелькнула, как луч солнца, пробившийся сквозь шторы.  Он держал в руках деревянную ложку, которой лениво помешивал соус, и Джонни невольно отметил, как ловко тот управляется с кухонными делами — будто не врач, а какой-то шеф-повар с побережья. — Но она тебе не просто lasagna (с характерным итальянским н'я), — продолжил Джайро, вырывая Джонни из полудремы, которая все равно так и норовит на него навалиться всем своим габаритом. — Между прочим, семейный рецепт. Mamma бы мне снесла голову с плеч, если бы я не освоил и эту технику. Знаешь, говорят, что для женщины кухня — тоже своего рода поле боя, и я не верил в это до того момента, пока сам на этом поле не оказался.  — Твоя мама, значит, генерал кухонного фронта? — спросил Джонни, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нем все равно проскользнула тень улыбки. — И что, прям с половником гоняла тебя, пока ты лазанью не освоил? Джайро обернулся, прищурившись, но его глаза искрились весельем. Он ткнул ложкой в сторону Джонни, будто угрожая, но капля бешамеля с ложки предательски шлепнулась на пол, и Джайро коротко хвыругался на итальянском. — Не смейся, — Джайро вытер ложку о край кастрюли, положив ее рядом и развернувшись к Джонни полностью. — Здесь традиции, точнее, следование им, определяет твое все: задает директиву, моделирует будущее, за тебя выбирает место под солнцем. Решает судьбу, короче. А mamma — она как Везувий. Спокойная, пока все идет по ее, но стоит соусу подгореть или тесту не подняться — и все, извержение. Я один раз чуть не спалил кухню, когда пытался ее лазанью повторить. Думал, она меня прям там и закопает, вместе с горелым противнем. А мне надо было целое семейство кормить, между прочим, не только себя. Джонни фыркнул, и на этот раз смех вырвался сам собой — короткий, но искренний. Он тут же одернул себя, потому что смеяться вот так, открыто, было как-то... непривычно. На ранчо смех был редким гостем, и Джонни давно отвык от него. Но здесь, в этой кухне, с этим запахом и этим человеком, смех казался чем-то таким же естественным, как дыхание, если не естественнее. — Смотрю, выжил, — поддел Джонни, подпирая щеку ладонью и глядя на Джайро с легкой насмешкой, которая, впрочем, была больше для виду.  — Разумеется, — сказал Джайро, — я и тебе хочу привить эту тягу к выживанию, поэтому вставай, патриций, хорош трепаться. Будешь со мной вместе корячиться. Джонни закатил глаза, но уголки его губ все же дрогнули в слабой улыбке. Джайро и его напор были как прилив — сопротивляться бесполезно, тебя все равно накроет.  Он медленно поднялся со стула, придерживая полотенце на поясе, и тут же почувствовал, как спина отозвалась привычным нытьем. Он стиснул зубы, прогоняя мысль о том, чтобы снова сесть и сказать «давай без меня». Это означало бы признать собственное поражение, а вместе с поражением — еще и слабость и беспомощность, отступление и побег. Иногда полезно вылезать за пределы своего комфорта — и как раз в том направлении, где начинается чужой.  — Корячиться, значит, — пробормотал он, подходя к столу, где Джайро уже раскладывал комок теста, посыпанный мукой. — И что, прям серьезно? Я ж тебе все испорчу.   — А разве похоже на то, что я шучу? — Джайро вскинул бровь. — Брось, Джонни, это не сложнее, чем удержаться в седле. Раскатывай тонко, но не до дыр. И не смотри на меня, как на врага народа. Я тебе верю, — с этими словами он несильно ткнул Джонни в бок скалкой, словно вручая меч перед битвой, которую не миновать, и кивнул на тесто. — Верит он, — буркнул Джонни, но взял скалку, чувствуя ее гладкую деревянную ручку под пальцами. Тесто было мягким, чуть липким, и пахло чем-то простым, но теплым, как свежий хлеб. Он начал раскатывать, стараясь не нажимать слишком сильно, но движения выходили неловкими, угловатыми. Тесто то липло к столу, то цеплялось за скалку, и Джонни, чувствуя себя полным идиотом, бросил быстрый взгляд на Джайро. — Я же говорил, что не умею, — сказал он, когда тесто в очередной раз прилипло к скалке, и он чуть не порвал его, пытаясь отодрать. Джайро, стоявший рядом и нарезающий помидоры с какой-то пугающей ловкостью, только хмыкнул. — Ты не умеешь лишь потому, что для тебя это удобно, — сказал он, не отрываясь от своего дела.  — Удобно? — Джонни прищурился, бросив на Джайро взгляд, полный скептицизма, но с легкой искрой раздражения. — Это ты сейчас про что? Что я специально тесто порчу, чтобы от работы откосить? Джайро не ответил сразу, продолжая нарезать помидоры с той же пугающей точностью, будто он не кухонный энтузиаст, а хирург за операционным столом. Впрочем, он и есть хирург... наконец, он отложил нож, вытер руки о полотенце, небрежно перекинутое через плечо, и повернулся к Джонни, скрестив руки на груди. Его золотая ухмылка никуда не делась, но в глазах мелькнуло что-то серьезное, почти вызывающее. — Я про то, Джонни, что ты любишь прятаться за своим «не умею», — сказал он, и его голос был ровным, но с той твердостью, от которой у Джонни невольно напряглись плечи. — На ранчо, небось, тоже так: «не умею», «не могу» — и все, никто не тронет. А здесь, — он обвел рукой кухню, — это не прокатит. Здесь ты либо делаешь, либо учишься делать. И я тебе помогу, хочешь ты того или нет. Он отложил нож, вытер руки о полотенце, висевшее на плече, и подошел к Джонни с четким «дай сюда, показывать буду».  Джонни хотел было огрызнуться, но Джайро уже встал рядом, слишком близко, и его рука легла поверх руки Джонни, направляя скалку. Джонни напрягся, чувствуя тепло его ладони, легкий запах оливкового масла и трав, который, кажется, был теперь частью Джайро. Дыхание итальянца было ровным, спокойным, и Джонни вдруг поймал себя на мысли, что его собственное сбивается к чертовой матери. — Вот так, — сказал Джайро, его голос был неожиданно мягким, почти шепотом. — Не дави, как будто мстишь тесту за все свои беды. Плавно, Джонни. Чувствуй его. — Чувствовать тесто? — Джонни фыркнул, стараясь скрыть неловкость, но его щеки предательски потеплели. — Ты серьезно? — Серьезнее некуда, — Джайро не убирал руку, продолжая направлять движения Джонни, и тесто, к удивлению, начало поддаваться, становясь тоньше, ровнее. — Это как с лошадьми. Ты же не лупишь их, чтобы слушались, верно? Ты с ними... договариваешься. Джонни молчал, сосредоточившись на движении скалки, на тепле руки Джайро, на запахе бешамеля, который все еще витал в воздухе. Он не знал, что ответить, потому что Джайро был прав — с лошадьми он действительно договаривался. Чувствовал их, понимал. Но с людьми... с людьми все было сложнее. Особенно с такими, как Джайро, которые, кажется, видели его насквозь. Такие дрессуре не поддаются. — Ладно, хватит, — наконец буркнул Джонни, слегка отстраняясь, чтобы Джайро убрал руку. — Я понял. Не маленький. Джайро хмыкнул, но отступил, возвращаясь к своим помидорам. — Не маленький, но упрямый, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная насмешка. — Ну, ничего. Упрямство — это хорошо, из него можно извлечь выгоду. Главное только направить его в нужное русло. Джонни только фыркнул, продолжая раскатывать тесто, уже чуть увереннее. Поймал себя на мысли, что руководство Джайро — оно хоть и строгое, но не раздражающее, не давящее, а скорее... подбадривающее, что ли.  Джонни привык к тому, что на ранчо любое «руководство» означало приказы, холодные и безапелляционные (одна ошибка — и ты ошибся во всем; в жизни — в том числе), от которых хотелось либо спрятаться, либо огрызнуться (потому что протест — толку ноль, а надо!). А тут есть Джайро, со своей дурацкой ухмылкой и твердым голосом, неестественно сочетавшихся одно с другим, умудрялся делать так, что Джонни не чувствовал себя подчиненным. Он чувствовал себя... частью. Частью этого процесса, этой кухни, этого странного, живого мира, который Джайро создавал вокруг себя. Тесто под скалкой наконец-то начало принимать форму — тонкое, почти прозрачное, без новых дыр. Джонни даже позволил себе легкое чувство гордости, хотя тут же одернул себя: гордиться куском раскатанного теста? Серьезно, Джостар? Но взгляд Джайро, брошенный искоса, был одобряющим, и это, черт возьми, грело. — Ну и, — начал он, цокнув, приблизившись ближе, — это все еще похоже на «не могу»?  — Оно действительно выглядит презентабельно, — стоически произнес Джонни; он не умеет адекватно подходить к критике самого себя перед остальными — обязательно скажет что-то вроде снисходительного «пойдет», с разной градацией самоуничижения в словах.  Джайро хмыкнул, склонив голову набок, будто разглядывая Джонни с какой-то новой стороны. Его глаза искрились, но в них не было привычной насмешки — скорее что-то теплое, но вместе с теплым там было что-то еще, у которого не было осязаемой для Джонни формы, и он отвернулся, не привыкший к такому — к взгляду, в котором вместо «это провал» читалось «это победа». Это все еще глупо и смешно: он просто смог совладать с тестом, это не может быть победой. Но так говорит разум, так говорит отец — сам Джонни вдруг подумал об этом по-другому, в противоположном направлении.  Джайро заметил, как Джонни отвел взгляд, и его ухмылка стала чуть мягче, почти незаметно. Он не стал комментировать это «презентабельно», хотя, судя по искрам в его глазах, ему явно хотелось подколоть. Вместо этого он просто кивнул, как будто соглашаясь с чем-то, о чем Джонни даже не сказал вслух.  А говорил: не телепат. — Победа была не в лазанье, Джонни. Не только в ней, — и этим Джайро только подтвердил, что он телепат, иначе как бы удалось залезть в башку и выудить то, что надо было выудить? — И в тебе тоже. В тебе и в твоем упрямстве, которое пинает тебя под зад — и правильно делает, между прочим.  Джонни замер, чувствуя, как слова Джайро оседают где-то глубоко, будто камни, брошенные в тихую воду. Он хотел возразить, сказать, что это все чушь, что раскатать тесто — не повод для гордости, что он все еще тот же Джонни, с больной спиной и пустотой внутри. Но что-то в голосе Джайро, в его взгляде — прямом, без привычной насмешки — заставило его проглотить свои обычные колкости. Он просто кивнул, коротко, почти незаметно, и вернулся к тесту, и эти ритуалы, которые он проводил над тестом, — они стали чем-то вроде терапии.  Интересно получается: ходишь по врачам, живешь согласно прописной рецептуре, а выходит все равно так, что ты отдыхаешь ты (именно отдыхаешь — от слова «дух») тогда, когда занимаешься простыми вещами.  Джонни смотрел на тесто, на свои руки, которые все еще двигались по инерции, раскатывая очередной лист, и чувствовал, как слова Джайро оседают в нем, как те самые камни, что тонут в воде, оставляя круги на поверхности. Это было странно — не просто слова, а то, как они резонировали с чем-то внутри, с чем-то, что он обычно закапывал так глубоко, что сам не всегда мог найти. Он не привык к такому: к людям, которые видели в нем не только боль, не только «калеку», как он сам себя иногда называл в худшие дни, а что-то большее. Что-то, что он сам в себе давно не замечал. — Теперь начни размазывать соус по листам, — Джайро поспешил ему дать поручение, чтобы Джонни долго не пялился на результаты своего... упрямства. — И не жалей его. Чем толще слой, тем сочнее получится.  Джонни хмыкнул, но послушно взял ложку сливочного соуса, начиная выкладывать его на раскатанный лист теста. Он старался делать это аккуратно, но соус, как назло, растекался неровно, и Джонни снова почувствовал себя неуклюжим.  — Не парься, — сказал Джайро, натирая сыр. — Это не операция на мозге. Соус можно размазать, сыр можно посыпать криво. Главное — чтобы душа была в деле. А она у тебя есть, я вижу. — Душа, — Джонни закатил глаза, но его голос был мягче, чем обычно. — Ты прям как проповедник. Еще скажи, что лазанья — это путь к спасению. — Не жалей соуса, — напомнил Джайро. — Ты уже говорил, — а Джонни и не думал забывать. — Ладно, что дальше?  Джайро обернулся, держа в руках миску с натертым сыром, и его ухмылка стала шире. — О, теперь ты в деле, да? — он подмигнул, ставя миску на стол. — Теперь собираем лазанью. Это как строить дом, Джонни. Слои — это стены, соус и фарш составляют фундамент, сыр — крыша. И с сыром тоже зажмотиться не вздумай. Здесь это за грех считается.  — В таком случае я должен быть уверен, что мне положена амнистия, — пробормотал Джонни, посыпая сыр на слой бешамеля с такой осторожностью, будто это и правда была операция на мозге.  Он действительно старался не жалеть сыра, как велел Джайро, все равно чувствовал себя неуклюже, словно его руки забыли, как быть ловкими. Сыр сыпался неровно, местами кучками, и Джонни, чертыхнувшись про себя, попытался разровнять его пальцами. Джайро, стоя рядом, наблюдал с явным удовольствием, но, к удивлению Джонни, не стал подкалывать. Вместо этого он просто кивнул, как будто все и вправду шло по плану.  — Амнистия, говоришь? Как знать, Джонни. И не торопись, Марии ради, — предостерег Джайро, и Джонни не успел бросить «не лезь мне под руки». — Относись к этому, как к жизни: не дави, не торопись, чувствуй момент, — продолжил Джайро, и его голос, хоть и был пропитан привычной легкостью, нес в себе что-то глубокое, почти наставническое (скорее — уже наставническое). — Продолжишь гнать — всему кранты.  Джонни хмыкнул, посыпая сыр с чуть большей уверенностью, чем в начале, но все еще с осторожностью, будто боялся, что один неверный жест — и все развалится, как предсказал Джайро. Его слова — «чувствуй момент» — звучали в голове, как назойливая мелодия с радио, которое все еще тихо играло на фоне. Чувствовать момент? Легко сказать. Но в джайровой плоскости всегда так — легко и просто. До безобразия. — Чувствовать момент, — пробормотал Джонни, почти под нос, разравнивая сыр пальцами, чтобы скрыть неровности. — Что-то из философии. — Типа того, — тихо согласился Джайро. — Ты там заканчиваешь? — Кажется, да, — Джонни бросил взгляд на противень, где слои теста, фарша, бешамеля и сыра наконец-то начали напоминать что-то, достойное называться изделием... лазаньей. — Недурно. Прилично. Джайро подошел ближе, заглянул в противень и одобрительно кивнул, скрестив руки на груди. — Действительно, — звучно принюхался он. — Прилично. — Ну спасибо, — буркнул Джонни, стараясь скрыть легкое чувство гордости за свой несоизмеримый вклад в это «прилично». — Для первого раза — больше, чем прилично, Джонни, — сказал он, и его голос был теплым, с той ноткой одобрения, от которой Джонни невольно хотелось выпрямиться. — На совесть. А теперь давай засовывать это в духовку. Пора превращать наше искусство в еду. Джонни фыркнул, но не смог сдержать слабую улыбку. Он смотрел, как Джайро открывает дверцу духовки с почти театральной торжественностью, будто готовил не просто лазанью, а какой-то священный обряд.  Противень аккуратно отправился внутрь, и Джайро, закрыв дверцу, поставил таймер, бросив на Джонни лукавый взгляд. — Час, может, чуть меньше, — сказал он. — Подожди немного. Джонни кивнул, откидываясь на спинку стула и стараясь устроиться так, чтобы спина не ныла. Запах из духовки уже начинал заполнять кухню — густой, сливочный, с нотками орегано и томатов, и это было почти невыносимо соблазнительно. Его желудок снова предательски заурчал, и Джонни бросил быстрый взгляд на Джайро, надеясь, что тот не услышал. Но держи карман шире. — Твой желудок у тебя либо на революцию пойдет, либо арию запоет — одно из двух, Джонни, — Джайро сел рядом, откинув голову назад, и смачно выдохнул. Джонни закатил глаза, но не смог сдержать легкую улыбку, позволив себе момент обзервации: Джайро сидел на стуле с таким видом, будто вся кухня — его личное королевство. Расслабленный, но при этом остававшийся начеку, не забывая краем глаза проверить, как там дела в духовке — будто молча дает гарантию, что лазанья выйдет идеальной. И Джонни верит ему; в этом и во многом остальном — тоже.  Джонни невольно подумал, что Джайро, наверное, так же уверенно чувствует себя в любой ситуации — будь то кухня, операционная... да везде, в общем-то. Если бы Джайро родился в его семье, то с него бы пылинки сдували.  Тем временем запах из духовки становился все насыщеннее, и Джонни уже готов давиться литрами собственной слюны. Этот аромат — сливочный, пряный, с легкой кислинкой томатов — был как обещание чего-то большего, чем просто еда. Джонни не любит обещаний и не любит давать их сам, поскольку не умеет давать таких, какие были бы реалистичными для него, но здесь он готов сделать исключение. Он тут и дня не находится, в Италии, но уже решил: тут лучше. Тут проще.  — Джайро, — спустя какое-то время тихо обратился Джонни, — может, не самый лучший момент, но не мог бы ты глянуть мою спину? — это один из таких редких разов, когда Джонни просит помощи; не напрямую, не своими словами (своими словами все еще, почему-то, казалось чем-то непростительным), но так, чтобы суть не затерялась. Джайро открыл глаза и посмотрел на него. Тяжело посмотрел. — Думал, не дождусь, — он ловко сбавил градус напряжения до терпимого, когда обнажил свой оскал. — Идти сможешь? Или мне тебя допереть до дивана? Я не шучу. Мне не сложно. Джонни хотел откорячиться, даже, вот, встал — и подумал, что из него сейчас все пружины повылетают. Пятую точку отсидел — та заныла, на что Джайро, образовавшись непоколебимой вышкой рядом со сгорбившимся Джонни (да даже если бы и не горбился, реальная разница в их росте все равно составила бы сантиметров десять в пользу Джайро, как ни крути), покачал головой: — Никуда не годится, — в голосе снова прозвучала сталь.  Джайро скрестил руки на груди, глядя на Джонни сверху вниз с той своей твердой, но теплой уверенностью, которая, кажется, была его второй натурой. Сухо вывел: — Загоняли звездочку, ой как загоняли. — Я сам дойду, — Джонни уже знал, что побежден, но старался держать спину ровно: не чтобы Джайро думал, что они на равных, а чтобы Джонни мог сам подумать, что они на равных.  — Дойдешь, — хмыкнул Джайро, подхватив Джонни за талию и подняв его в воздух, но не без усилий. — Тяжеловат. Недооценил, — Джайро надежно зафиксировал полотенце, которое все еще было на Джонни. — Держись за меня. За шею. За плечи. Или ногами за талию. Иначе не удержу. Джонни инстинктивно вцепился в плечи Джайро, чувствуя, как его лицо пылает от неловкости. Быть поднятым вот так, как какой-то мешок, было унизительно, но в то же время... он не мог не заметить: с ним осторожны, ему ни за что не дадут развалиться.  Это было странно — эта смесь силы и заботы, которой Джонни не привык доверять. На ранчо никто бы не стал его так держать. Там бы просто сказали: «Вставай и иди, не позорься». — Поставь меня, черт возьми, — пробормотал Джонни, стараясь звучать раздраженно, но его голос предательски дрогнул; спина отозвалась легким уколом, напоминая, что сопротивляться сейчас — не лучшая идея, и, как ни странно, рассуждает она явно рационально. Рациональнее строптивого хозяина. Когда Джайро наконец опустил его на потертый плед, Джонни выдохнул, чувствуя, как мягкие подушки принимают его вес. Он тут же попытался сесть ровно, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощным.  — Ляг на живот, — сказал Джайро, его голос был твердым, с ноткой тепла, насчет которой Джонни уже себя заверил: эта нотка точно была для него, и он не знает, как лучше было бы ее интерпретировать — как бы угодно, но только не как жалость. Джонни подчинился: медленно, с явным усилием, он перевернулся на живот, опираясь на локти. Плед под ним был мягким. Это расслабляло. — Вот так, — Джайро кивнул, садясь на край дивана рядом с Джонни, не став сразу лезть с руками, как Джонни поначалу опасался, а просто посмотрел на него, с оценкой. — Расслабься. Я просто посмотрю, и чем быстрее я это сделаю, тем быстрее положу конец твоим мучениям. И дыши ровно, не напрягайся. Джонни фыркнул, уткнувшись лицом в сложенные руки, ему было до немыслимого стыдно: да, Джайро, может, врач, профессионал, все из этой оперы, но таким он бывает в стенах своей работы для своих пациентов. Здесь, в своей гостиной, на этом диване, Джайро был человеком. А где человек ни находись — за ним тут же следует и личное. — А лазанья, — в смущении буркнул Джонни, пожелав себе скорее провалиться, — не подгорит? — Не подгорит. Тебе не за нее вовсе беспокоиться сейчас нужно, — Джайро легко провел пальцем сверху вниз по позвоночнику, и Джонни вздрогнул. — Мне нужно знать, почему болит, от чего и когда заболело. Как часто и с какой силой. Расскажи мне как есть. — Ладно, — сказал Джонни, приглушенный пледом. — Поясница, — начал он, глядя в потертую ткань пледа, чтобы не встречаться взглядом с Джайро. — Началось пару лет назад... после того, как... — он замялся, чувствуя, как слова цепляются за горло, как будто не хотят выходить. — После травмы. Ты знаешь.  Уточнять ничего Джонни не стал, но Джайро, кажется, и так все понял: и про тот день, и про падение, и про все то, что сломало не только тело Джонни, но и что-то внутри. Что-то, что некогда обезобразило его волю.  Джайро коротко угукнул, подталкивая Джонни продолжать. — А болит почти всегда. Иногда просто ноет, как фон, могу терпеть. Но когда долго стою, сижу или... — он снова замялся, подбирая слова, — когда злюсь, или когда все наваливается, становится хуже. Как будто иголки втыкают, справа особенно. Иногда отдает в ногу. Джайро молчал, но Джонни слышал, как он что-то записывает в своем блокноте (а когда взяться-то успел? Джонни прошляпил момент). Его пальцы снова коснулись поясницы — осторожно, почти невесомо, прощупывая мышцы с той же точностью, что и раньше. Джонни невольно напрягся, но тут же заставил себя расслабиться, вспомнив слова Джайро про дыхание. — Так, — пробормотал Джайро, его голос был сосредоточенным, но вместо специалиста за него говорил человек, исходящий исключительно из своих гуманистических намерений. — Здесь болит? — его пальцы слегка надавили чуть ниже поясницы, справа, и Джонни невольно выдохнул сквозь зубы, когда боль отозвалась легким уколом. — Понял. А тут? — он переместил руку чуть ниже, к верхней части бедра. — Да, — выдавил Джонни, стараясь держать голос ровным. — Иногда. Не всегда, но... бывает. — Похоже, у тебя мышцы зажаты, как канаты, — сказал Джайро после минутного молчания, его пальцы все еще осторожно прощупывали поясницу. — Расскажи мне, чем ты обычно занимаешься в течение дня. Подозреваю, гоняешь себя до изнеможения.  Вопрос Джайро, заданный так буднично, будто они просто болтали о погоде, все равно ощущался как вторжение. Рассказывать о своем дне? О том, как он живет на ранчо, загоняя себя, чтобы не думать, чтобы не чувствовать? Это было все равно что открыть старую рану, но Джайро смотрел на него с той своей теплой уверенностью, и Джонни понял, что отмолчаться не выйдет. — Гоняю, — по итогу не стал подбирать других слов. — На ранчо... там всегда было что делать. Лошади, заборы, сено. Если не двигаться, начинаешь думать. А думать... — он замялся, чувствуя, как слова цепляются за горло, — хуже. Так что вставал на рассвете, работал, пока не темнело. Иногда даже ночью, если не мог уснуть. Спина болела, но... я привык. Терпел. — Понял, — все-то он, Джайро, понимает. — А мыщцы твои зажаты, потому что ты банально не даешь им расслабиться. Травма, скорее всего, оставила след, но то, что ты описываешь — это еще и стресс. Ты носишь его в себе, как камень, и он тянет вниз, — он сделал паузу, прежде чем опять надавил на поясницу, проверяя Джонни на реакцию — той и ждать долго не пришлось. — После ужина сделаю тебе массаж, попробуем снять напряжение. Сейчас пока просто лежи и ни о чем не думай. Тебе вредно. Джонни угукнул: боль медленно, но все же отступала, мысли занимал предстоящий ужин (наконец-то он съест что-то человеческое), а сознание снова устремлялось куда-то в дрему — так, видимо, его тело и он сам процеживали все то, что успело произойти за весь этот день, и произошло, надо сказать, сильно больше, чем в предыдущие.  Джайро осторожно лег рядом, положив голову на растянутую руку. Джонни открыл глаза и поморгал с пару секунд, пытаясь осмыслить, что Джайро, этот неугомонный итальянец, который, кажется, всегда на ногах — лётает туда-сюда, все-таки тоже имеет свойство устать, и Джонни вновь делает себе мысленное напоминание в голове: человек устал, человек может устать, человек имеет право на то, чтобы устать... Джайро — человек, из крови и плоти. Джонни тут находится не для того, чтобы судить, и тем более не за тем, чтобы судили и его самого. Здесь безопасно. Здесь лучше. — Мне понравилось, — осторожно произнес Джонни, боясь не то спугнуть, не то и вовсе нарушить покой Джайро. — Понравился Неаполь. — Да? — пробасил Джайро, улыбаясь; мягче, ласковее... или, может, Джонни воспринимает ее так, потому что сам в шаге от того, чтобы провалиться в сон.  — Да, — сейчас или никогда: — А еще мне понравился ты, Джайро, — и ему неожиданно даже понравилось, как он подобрал эти слова: легкие, точные, как будто бы правильные. Планировать — ничего изначально Джонни не планировал, из того, что только что сказал, но кое о чем из сегодняшних джайровых уроков все же вспомнил: чувствуй момент. И чувствовать момент — это, очевидно, касалось не одной только лазаньи и техники ее приготовления. Чувствовать момент означает не жалеть о том, что ускользает прочь. Наконец-то не жалеть. Джайро задумчиво погладил его по спине. Тишина пугала и обескураживала, нарочито замедляя ход времени (или тело, против воли хозяина готовящееся ко сну, не дает адекватно воспринимать то, в каком темпе идут часы). Тихо шепнул, почти зачарованно — по крайней мере, не в меньшей степени зачарованно, как и сам Джонни до этого: — Твоя родинка, — он очертил ее пальцем, едва осязаемо, лишний раз не надавливая, — stella. Джонни вскинул бровь: — А что с ней не так? — Все так, — Джайро запротестовал. — Я таких ни у кого не видел. Подумать только — родинка в форме звезды.  — Любуйся, пока можешь, — устало съязвил (устало — важный момент, съязвил — драматургия) Джонни. — Родинка как родинка, Джайро. И не такое в природе встречается. — Да вот хрен там, — оживленно отреагировал Джайро, и его голос, несмотря на усталость, снова заискрился прежней энергией; он слегка приподнялся на локте и продолжил гнуть свою линию: — Это не просто родинка, Джонни. Это stella. Судьба, не иначе. Связь с космосом. — Ты псих, — улыбнулся Джонни уголками губ.  — Каким родился, — Джайро усмехнулся, приблизившись, и Джонни даже не вздумал двигаться назад; не подумал даже тогда, когда Джайро навис над ним, удерживая себя на локтях. — Чего задумал? — глухо спросил Джонни, в недоверии посмотрев на Джайро снизу вверх; он не слишком удачно для себя оказался прижат к дивану, к пледу, вновь вспотевший, отчего и был липкий, и когда Джайро ничем ему не ответил, Джонни проговорил громче, наверняка: — Завязывай, это не смешно. Но Джайро не завязал. — Укрощаю строптивого, — Джайро в этот момент, видимо, тоже существовал в несколько другом времени, и вот что странно: теперь американское время пошло впереди итальянского, откуда первое растворилось в Джонни, и второе — в Джайро. — Ищу кнопку. Помнишь, говорил, что найду?  — И как успехи? — Джонни помнит.  — Нашел, — шепнул Джайро, коснувшись губами как раз той самой родинки. — Кнопку, говорю, нашел. — Твою налево, Джайро, — вымученно вздохнул Джонни, не имея ни представления о том, как исходить из ситуации далее: списать все на то, что Джайро устал, или все-таки произойти тому, что должно произойти; чему именно — Джонни дать конкретного названия не хочет, и вряд ли то было возможно в его нынешнем положении. Будь как будет. Чувствуй момент. Думать сейчас — вредно и опасно.  — Честно сказать, я сам не до конца соображаю, что делаю, — признался Джайро, и в этом был его прокол: он просто взял — и все испортил. — Но меня ведет, Джонни, я хочу, — а теперь вот взял — и продолжил, но уже в своей, джайровской манере, и Джонни даже сейчас не подумал о том, чтобы дать заднюю (точнее, подумал, но скорее о том, что давать заднюю как раз-таки поздно). Джонни почувствовал, как его сердце пропустило удар, а затем забилось еще быстрее, словно пытаясь догнать ритм этого странного, почти нереального момента.  Слова Джайро — честные, чуть сбивчивые, но такие живые — повисли в воздухе. Джонни все еще был уязвим, но эта уязвимость была не про слабость — про предвкушение, про отчаянное, ненормальное желание знать, что будет дальше. Это было и раздражением, и азартом одновременно: Джонни раздражен своей беспомощностью, отсутствием голоса в отношении того, что будет дальше, но заинтригован как раз незнанием. Уязвимость сейчас — не слабость; это про то, что называют «быть собой». Если даже и не оно, то очень близкое к нему.  Впрочем, не о том речь. Надо было изначально называть все своими именами, а именно: у Джайро стоит, и Джонни давно об этом в курсе, а потому, когда Джайро внезапно заговорил про то, что он, цитата, «не соображает», пелена с Джонни сошла моментально. Разумеется, не соображает. — Дожили, — на выдохе произнес Джонни; на выдохе, поскольку, будем честны, оставаться при трезвом (трезвом в понимании «ясном») рассудке, когда тебе битую минуту упирается джайрово хозяйство туда, куда изначально не задумывалось, было невозможно. — Я так понимаю, это было «да»? — На что «да»? — он еще и спрашивает, серьезно?  — Не знаю, — Джонни тоже не до конца понимает, для которого из своих вопросов он получил джайрово «да».  — Вот видишь, ты и сам ни хрена не знаешь, а пытаешься при этом вытрясти из меня непонятно что, — Джайро потерся лбом о его спину, и Джонни клянется (пока что только себе): вот как вылезет из-под него, вот как встанет на ноги — и тогда итальянцу не жить. — Но если так надо, то, скорее, «да», чем «нет». Я ответил на твой вопрос?  — Почти, — сначала Джонни посчитал, что этого достаточно, тем более, что это «да» было универсально, потому как предназначено было для чего угодно, хоть для «батя в детстве недолюбил?», но Джонни справедлив — и к себе, и к Джайро. — Ладно, нет. Не почти, — чувствуй момент, не думай, только не сейчас. — Я тебе нравлюсь? Джонни не забыл, когда необходимо перестраховываться. — Интересный ты, — только и всего.  Ебаный, мать его, Джайро Цеппели. Да как же с тобой сложно! — Так «да» или «нет»?  — Джонни откровенно затрясло: как же заебал, сил с тобой нет. — А ты в первый раз не услышал? Со слухом проблемы? — Джайро щипнул его за бок, не догадываясь, что до лазаньи он живым не доберется ни при каком обстоятельстве. — Мягонький. Тепленький, — этот человек изначально не в том положении, чтобы что-то говорить о выживании, потому что сейчас он занимается вообще не им, не выживанием. — Ненормальный, — Джонни тоже не уследил за тем, что начал и сам заводиться, и дело было не только в желании сомкнуть пальцы на шее Джайро, потому что тот бесит (а он жутко бесит, Джайро просто не представляет, насколько), но и в том, что желание сомкнутых пальцев оказалось, почему-то, на ступень ниже другого, с которым Джонни не сталкивался очень давно. — Хочу тебя. — Тяжелый случай, — Джайро, вот, не терялся в том, чего хочет, и если не говорил, то хотя бы делал: его руки ощущались везде. — Угораздило влюбиться, а? Влюбиться? А почему это слово? Джайро всегда подбирает странные слова. Но если ему комфортно, привычно и доступно именно это слово, то Джонни не будет менять, назовем, правил этой игры. Джонни развернулся под Джайро и, оказавшись теперь на спине, мог наконец уверенно заключить: — Псих. Джайро поморгал: — Это я-то?  — Ты-то, — Джонни ткнул пальцем в его грудь, и Джайро воспользовался моментом, чтобы перехватить ладонь Джонни и прижать ее к груди, оставить ее там. — Ебаный ад, Джайро, не применяй на мне свою технику обольщения, не катит уже. — Уже? — Джайро на этот раз прижал ладонь к своей щеке, потершись с таким трепетом, с таким доверием, что Джонни вот-вот растаял бы, если бы не одно «но»: Джайро все еще бесит, Джайро все еще бегает от вопроса и делает вид, что так и надо. — И сколько я о тебе еще не знаю? — Хватает, — честно признался Джонни, потому что сил на отрицание не осталось, а мозг — мозг все равно кипит, хотя ему настоятельно рекомендовали им не руководствоваться. — Джайро, завязывай, — Джонни поддался бедрами вперед, чтобы Джайро понял: действительно пора заязывать. — Я хочу. — Так я ж тебя не держу, — справедливо заметил Джайро, потершись в ответ — так и будут теперь, по законам физики, но не по законам людей и их естественных потребностей. — Хоть поцеловал бы. Для приличия. — Да ты что, — Джонни больно вцепился ногтями в джайрову шею (таки-воплотил то, что хотел, хотя и откланившись от изначальной идеи), надавил на точку, где четко и осязаемо на всю катушку трубил пульс. Джонни еще долго смотрел на него, прежде чем Джайро понял намек и подался вниз первым. И это оказалось всем, что они делали, на самом деле: терлись друг о друга, не решаясь зайти дальше, но и не находя необходимости в том, чтобы лезть куда-то дальше. Целовались, потому что целоваться — это естественно; нужно было убить время и на что-то нужно было направить энергию, поэтому они целовались. И, может, еще и потому, что это было приятно, Джонни вдруг подумал. Точно было приятно, ему это сейчас не кажется. Джайро водит губами (просто водит ими: не лижет, не кусает, не присасывается) по его щеке. Джонни рационален, для него это абсурд: — Только представь, как вся эта херня сейчас смотрится со стороны. Жуть. — Да какая разница, Джонни, — бурчит Джайро ему в ключицу, — мы взрослые люди. И потом, неважно, как мы это с тобой делаем; важно — зачем делаем. — Убедил, — но Джонни поймал себя на мысли о том, что хочет, на самом деле, чтобы все было по-настоящему, чтобы не один тут был по пояс голым... для начала-то. — Джайро, блин, — Джонни скоро кончит и потому предупреждает об этом Джайро. Тому повторять по двести раз не надо. — Да, — они целуются в очередной раз, и Джонни не может вытрясти из головы это безликое, брошенное наобум «да», потому что, на самом деле, у этого «да» есть свое назначение, а, может, даже будущее. С кухни раздался писк. — А вот и красавица моя подоспела, — под красавицей Джайро представил не то лазанью, не то то, что они тут вдвоем натворили: грязное, мерзкое, как Джонни изначально назвал — жуть. — Бля, — Джонни переводил дыхание после оргазма, закрыв глаза рукой, и снова: — Бля. Джайро зашевелился было, чтобы встать (сам он выглядел ватным, обмякшим, алым — зато довольным; и Джонни принял это на свой счет), но Джонни схватил его за руку, потому что ему все еще было интересно: — Так это было оно? «Да»? Джайро покачал головой и наклонился, чтобы поцеловать Джонни в лоб, потершись лбом о лоб: — Ну точно со слухом беды, — коротко чмокнул в губы, потому что было можно, потому что «да» и всегда было «да». — Подгорит же, — Джонни осторожно шепнул, — лазанья. — Бля, — Джайро редко выругивался на английском, вызвав у Джонни откровенный хохот: — Тяжелый случай. Джайро щелкнул его по лбу. — Не каркай, — а потом убрал прилипшую к потному лбу светлую прядь. — Это ведь ты виноват будешь, если подгорит. — Треплешься, — Джонни захватил своими губами джайрову нижнюю, полную, налившуюся, от слюны блестевшую — и тут же отпустил, — много. Беги давай. — Уже бегу, — Джайро все-таки встал (ну, как встал — сполз) с дивана, ватными ногами поплелся на кухню, напоследок поинтересовавшись: — А спина? Джонни теперь точно, наверняка знает: — Нет. Джайро все еще не унимается: — А массаж? Спина, может, (пока) и не болит, но массаж ему был обещан, поэтому: — Да, — кивнул Джонни. — А ты все еще здесь? Джайро развел руками в наигранном раздражении: — Да нет меня, нет, — и поначалу вправду ушел, но не успел Джонни опомниться, так тут же из-за угла высунулась неугомонная физиономия (не вся — только лицо, только золотая лыба): — А лазанья? — Тоже да, — у Джонни уже руки чешутся запустить в Джайро чем-то со своей дистанции, но теперь пока пока просто запустить — не убить. — А Неаполь... — Да, — не задумываясь, ответил Джонни. — Я же не закончил, Джонни, — возмутилась физиономия Джайро, по-прежнему глядевшая из-за угла и, видимо, чихать желавшая на то, что лазанья-таки подгорит, если не начать к ней бежать уже сейчас. — Нет, Джайро, — Джонни уже смотрел даже не на него, а куда-то туда — в потолок, сквозь него, — это все-таки «да». Тоже «да». Вот что имел в виду Джайро, когда еще в машине говорил, что до рая было далеко. Но теперь Джонни здесь, вот в этом раю, и Джонни никогда еще не был так твердо уверен в чем-то, как сейчас.