Мы против всех

Я сижу, пишу в клетчатую тетрадь решение какой-то простецкой задачи, над которой ломает голову Полина, моя соседка по парте. Она не особо догоняет. Вообще во всем. Но это ее, видимо, не волнует. Я смотрю на худощавую девочку с короткими темными волосами и на тот ужас, что она написала на доске. Полина не смогла разделить одиннадцать на пять. Класс перешептывается. Им весело смотреть. Древняя, как египетские пирамиды, старуха - наша учительница по математике, машет своей указкой и кричит. Полина, наверное, не понимает, что ругают именно ее, она смеется тоже, вместе со всем классом. Я вздыхаю и смотрю на часы. Вот бы уроки закончились быстрее. Мне нужно смыться из класса, потому что тут слишком душно. Мой психолог настоятельно порекомендовал мне вести дневник. Шучу. У меня нет психолога. Я просто прочитал в интернете, что “воспроизведение своих мыслей на бумаге” помогает “отрефлексировать” происходящее в жизни. Если бы у меня был настоящий психолог, он дал бы мне совет получше. Когда звенит звонок, я с облегчением покидаю кабинет. Мимо меня проходят другие ученики, некоторые толкаются, пытаясь протиснуться сквозь толпу, образовавшуюся на лестничном пролете. Мой единственный друг - Владимир Конев - уже ждет меня в раздевалке. Он учится в другой школе. Не знаю как его пустили. Наши родители выпивали вместе когда-то. Потом отца уволили с работы и он украл что-то у семьи Вовы, а затем заложил это в ломбарде. С тех пор наши семьи не жалуют друг друга. Прямо как в Ромео и Джульетте. Он высокий и занимается боксом, на районе, да и во всем городе, его знает молодежь. Его глаза зеленые и веселые постоянно, хотя внешне он веселым совсем не кажется - кажется опасным. Мы вместе идем до остановки и садимся на автобус. Володя хватает меня за запястье, когда нас заносит на повороте, я чуть не падаю на какого-то грузного мужчину в костюме. - Тебя на каждом повороте сносит, - смеется Вова, - есть больше надо. - Пошел ты, - отвечаю я. Я часто захожу в гости к Вове после уроков. У него дома собирается наша компания. И, хотя, я не знаю имён многих ребят, я знаю их прозвища. В зале на диване, укрывшись пледом, лежит Свин — коренастый парень с уродской короткой стрижкой-ежик. Его зрачки всегда чуть расширены, одна и та же серая футболка, вечно заляпанная каким-то соусом, просвечивает волосатое пузо. На кухне сидит Ведьма — высокая длинноволосая девушка, которая всегда приходит с одной или двумя подругами. Но ни одна из них не остаётся с нами больше чем на три дня. Поэтому ходят слухи, что она их чем-то травит. У Ведьмы белые, как мел, выжженные волосы и карие глаза. Не будь она такой жуткой и молчаливой, наверняка бы пользовалась успехом среди парней: худое тело, широкий бюст, длинные ноги - таких как она называют “стереотипными красотками”. Напротив Ведьмы, с гитарой на коленях и бутылкой в руках, сидит Ушастый. Он плохо играет на гитаре, но уши у него и правда гигантские. Он - единственный парень, которого я знаю, чьи волосы достают до плеч. Они у Ушастого черные как уголь и запутанные. Не думаю, что парень задумывал именно такую прическу, скорее всего ему было просто лень стричься, как и мыть и расчесывать голову. Поэтому, когда он сильно ей вертел, то вокруг него разлетались маленькие частички перхоти. В комнате, в стороне от всех, сидит Рыжий. Он младший брат Вовы-Спортсмена, и у него ярко-рыжие волосы. Вова по секрету рассказал мне, что его мама однажды продалась их знакомому за три бутылки водки. Этот знакомый — отец Рыжего. В отличие от своего брата, Рыжий очень скромный и тихий. При мне он почти не пьёт и на следующий день чувствует себя лучше всех. Мы только начинаем. Новая подружка Ведьмы подкатывает к Спортсмену. Свин перебирается на кухню и раскладывает выпивку. Рома время от времени заглядывает в комнату и что-то тихо шепчет Вове. Он прогоняет младшего. Я сажусь ближе к Вове, на пол рядом с диваном и подслушиваю разговор. - Ты типа спортом занимаешься? - спрашивает подруга Ведьмы. - Да ты что, сама догадалась? - подкалывает ее Спортсмен. - Трудно не догадаться, тебя все зовут Спортсмен, - она прикусывает губу. - Я боксер, - отвечает он холодно. - Нифига себе, - она касается его руки, - ты уже дрался с кем-нибудь? Вопросы она задает дурацкие, и мне становится скучно.

—

Ушастый играет на гитаре единственную песню, которая у него хорошо получается. Мы все молча слушаем. В моих руках тлеет сигарета. Я не тороплюсь, затягиваться и отпиваю глоток из бутылки. Ушастый фальшивит, я смеюсь, тихо, про себя. Вспоминаю отца. Он тоже играет на гитаре, тоже криво, и петь не умеет. А еще он однажды ударил меня гитарой по спине. Я невольно вздрагиваю и залпом выпиваю остаток алкоголя. Спортсмен по-идиотски хихикает, глядя на меня. Я показываю ему средний палец и иду на балкон. На меня никто не обращает внимания. У Вовы большой балкон, больше моей комнаты. Иногда мы все вместе выбираемся сюда курить. Но сегодня слишком холодно. А мне плевать, поэтому я с удовольствием окутываю себя прохладой, наслаждаясь появившимися мурашками. В углу кто-то шуршит. Я лениво поворачиваю голову. На горе из пледов и подушек устроился лохматый с покрасневшими от слез глазами Рыжий. Он кивает мне. Я киваю в ответ. Сигарета, что была в моих руках все это время, почти догорела. Я сминаю её, как только начинаю чувствовать жжение, выкидываю окурок с балкона. В следующий раз сюда кидай, - говорит Рыжий, показывая мне жестяную банку от огурцов. Ладно. Я зажигаю новую. Приятный аромат табака расслабляет. Я улыбаюсь, слыша как все, кроме Ведьмы, которая на лестнице ругается с подружкой, поют батарейку. Чувствую, что кто-то на меня пялится. Поворачиваюсь к Рыжему и смотрю на него в ответ. Он быстро отводит взгляд. - Что? - спрашиваю. - Нет, - Рыжий шепчет, - ничего. - Я твоего брата всю жизнь знаю, - говорю, сам не пойму почему, - он клевый. Вечно первый, активный, толпу заводит. А ты все сидишь тут, как не знаю. Так всю жизнь просидеть можно. Понимаешь? Рыжий смеется. - Ты пьяный. Прям пипец. Я заправляю рукав толстовки. Моя правая рука исполосана до кровавых отметин. Показываю “узор” Рыжему. Он хмурится. - Видишь это? Меня батя высек за то, что с сигаретой спалил. Я ей едва шевелил, настолько больно было, - Рыжий как-то странно на меня смотрит, изучающе, - Твой брат меня забрал. Я тогда недели три у вас жил. - Я помню, - отвечает Рыжий. - Гордись им, - говорю, - кроме него у нас никого нет. Мы с ним молчим. Я докуриваю и кидаю окурок в баночку. Идти нормально получается с трудом, ноги сами подкашиваются, в глазах двоиться и темнеет. Я пытаюсь дойти до зала, но по дороге останавливаюсь и начинаю медленно сползать по стене. Вдруг понимаю, что именно я только что сказал. Оборачиваюсь на Рыжего, пытаясь просканировать его выражение лица. Он пялится. Наверное, это плохо. Я бы не сказал ему такого, будучи трезвым. Да я с ним почти не разговариваю. Нервы наверняка уже давно меня прикончили, если бы я не опустошил одному богу известно сколько литров алкоголя. Надеюсь, что на утро я не вспомню ничего из того, что рассказал сегодня, но как вы можете догадаться, моя память передала наш диалог на удивление точно, чего не сказать обо всем вечере: его я помню обрывками. Прикрыв глаза на минуту, прислушиваюсь к крикам из соседней комнаты. Звон стекла - последний звук, который успевает обработать мое сознание, прежде чем отключиться. Мне мерещится тихий шепот, и как кто-то, придерживая за голову, кладет меня на пол.

—

Проснулся я от того, что кто-то пинал меня ногой по спине. - Эй, Спящая-Царевна, доброе доброе! Это Вова, я узнал голос. Я поднимаю голову и понимаю что лежу не в его комнате и даже не на диване. Оглядываюсь. - А, - Вова отмахивается, успокаивая - это Рома вчера тебя сюда занес. - Нахуя? - А мне то откуда знать. Он не сказал, - Вова протянул мне стакан, - ты вчера переборщил. - Я понял, - говорю и хватаюсь за голову. Отпивая воды чувствую, как накатывает тошнота. Я резко встаю и бегу к раковине, в глазах темнеет. Кто-то подхватывает меня на полпути и ведет к ванной. - Только попробую мне ковер облевать, - это снова Вова. Меня тошнит непонятно чем. Я же не ел толком ни вчера, ни позавчера. Когда меня отпустило, Вова чуть ли не силой скормил их пакетированную овсянку и потом дал какую-то таблетку. Я выл с самого утра. - Да хорош ты, - Вова слушал мои жалобы вполуха, переписываясь со вчерашней девочкой, - сам знаешь, если не придешь в школу, будут звонить родителям. Я выливаю пол стакана воды себе на лицо, на футболку и вообще на все, что было подо мной. Вова встает с места, наконец выпустив телефон из рук, говорит что-то о том, какой я кусок хорошего друга и идет за тряпкой. В комнату заходит Рома. Странно, я думал, он в школе. Я смотрю на его лицо и вспоминаю все, что вчера ему сказал. Бью себя ладонью по лицу. Рома вздрагивает и выбрасывает тихое “доброе утро” в мою сторону. Я фыркаю. Он вообще парень странный, этот Рома: совсем не похож на Спортсмена, и не только из-за того, что у них отцы разные. Рыжий как будто с другой планеты: скромный и молчаливый, трусливый и хмурый. Мне кажется, что он все время после школы проводит дома. Серьезно. У шестнадцатилетнего кудрявого красавчика даже девушки нет, ладно девушки, я ни разу не видел, чтобы он ходил куда-то с друзьями или одноклассниками. Мне хватает пяти минут, чтобы понять, как долго я уже пялюсь на младшего брата своего лучшего друга и пристыженно опускаю взгляд. Рома же продолжает смотреть. - Я тут подумал, - кричит Вова из другой комнаты, - ты хотел в кино на тот фильм про Паука. Я поворачиваюсь в коридор, откуда доносится звук. - Может сгоняем в четверг? У нас тренировку перенесли на субботу. - А, можно. - Ты любишь Паука? - спрашивает Рома. Хотелось бы мне забыть, что он тут. - Типа того. - Я тоже, - вбрасывает он, затем выходит из кухни и, толкая Вову в коридоре, покидает квартиру.