Цвет твоего имени

Сынмин не любил людей, не любил общество, свой университет, выходить в магазин или даже выбрасывать мусор. Ему не нравилось, когда к нему подходили познакомиться, спрашивали про домашнее задание, интересовались его делами. Ему и одному было хорошо, книги со временем стали лучшими друзьями, а наушники вечными спутниками. Гардероб уже давно состоял лишь из темной одежды, а на черных волосах постоянно находились головные уборы. Он часто слышал за спиной шепот, его любили обсуждать одногруппники. Кто-то говорил, что он просто строит из себя недотрогу, кто-то – что у него проблемы и ему стоит обратиться к психологу, многие считали, что он занимается или занимался чем-то нелегальным. Волновали ли Сынмина эти слухи? Нисколько, только иногда было забавно слушать теории и удивляться человеческой фантазии. Конечно, раньше у Сынмина были друзья, многим была интересна его "способность". Но интересовал ли он сам их? Скорее всего, нет. Другие дети считали его странным, не от мира сего. Сначала было обидно, потом это стало злить, а сейчас... Сейчас Сынмин сидел на паре и надеялся, что она закончится как можно скорее, он пойдет домой, упадет на любимую теплую кровать и отдохнет от этих бесконечных одинаковых голосов на фоне. Нет, одинаковыми то они не были, но в конце концов смешивались в одну серую массу, давящую со всех сторон. Сынмин не любил, когда на него давят, ему нравилось чувство свободы и легкости, но оно уже давно отсутствует в его жизни. В детстве было иначе. Всë казалось ярким, удивительным, волшебным. Мир никогда не был серым, даже в самые дождливые дни, но люди не понимали, когда он говорил об этом. Мама не понимала, почему он просил еë говорить с ним во время грозы, ведь ему не хотелось видеть так много синего цвета. Папа не понимал, когда он просил выключить музыку в машине, ведь она слишком яркая и плохо выглядит. Одноклассники не понимали, когда он говорил, что голос классной руководительницы имеет неподходящий вид для еë внешности. Он считал их всех дураками. Сейчас тоже так считает, но уже по другим причинам. Например этот рыжий паренек, который уже несколько секунд что-то говорит, активно жестикулируя, неужели не видит, как Сынмину плевать? Он уже хочет обойти это недоразумение, но парень хватает его за руку и возмущенно смотрит, замечая наушники. Приходится снять. — Я опаздываю, — врëт он, чтобы отвязаться быстрее. — Чего тебе? — Я сказал, что... А Сынмину уже плевать. Он с открытым ртом слушает человека перед собой и не понимает. Ничего не понимает. Ярко-жёлтый плавно переходит в оранжевый, но не темный, а в какой-то теплый. Не сливается с окружающим шумом, не перетекает в серый, не душит. Мягко обволакивает и выгоняет все мысли из головы. Он никогда не встречал людей с таким голосом. Удивительно. Когда парень заканчивает говорить, Сынмин ещë несколько секунд стоит в ступоре, а поняв, что от него ждут ответ, неловко улыбается и просит повторить. И наблюдает, как оранжевый становится чуть ярче в недовольстве. Красиво. И сочетается с волосами парня, такими же рыжими, как его голос. Он сам не замечает в какой момент изо рта вырываются слова, которые заставляют нового знакомого смешно хлопать глазами. — Твой голос очень красиво выглядят. в этот день Сынмин понял, что любит людей. Одного конкретного точно. Ходить в университет стало не так уж и плохо, ведь можно подсесть к Чонину и бесконечно слушать его недовольное бормотание. Вместе ходить за перекусом и разговаривать на любые темы, а говорил Чонин много и громко. Сынмин не переносил шумных людей, но нового знакомого мог слушать часами. И рассматривать, кстати, тоже. Чонин всегда ходил в разной одежде, с самыми различными аксессуарами, менял значки на сумке чаще, чем Сынмин дышал. Запястья никогда не были открыты, их всегда оборачивала куча браслетов, которые постоянно терялись. Но ещë чаще терялись сережки, их Сынмин иногда находил у себя в квартире. С появлением Чонина в его жизни квартира тоже потерпела изменения. Вещи теперь валяются не на своих местах, книги не стоят в алфавитном порядке, одежда висит на стуле, а не в шкафу. Словно хаос в сердце Сынмина перенял и его дом. А может это сам Чонин так влияет на него. Он ведь сплошной хаос, ни дня в его жизни не проходит без приключений, множество пластырей на лице, руках и ногах тому доказательство. Сынмин бы подумал, что того бьют, да сам видел, как парень с криком летит со скейта, встает и едет дальше, чтобы через какое-то время вновь упасть. На самом Сынмине теперь тоже красуется пластырь, розовый, с собачкой, прямо на носу. Почему-то Чонин решил, что встать на скейт Киму – хорошая идея. Но впринципе, боль от встречи со столбом не сравнима с ощущениями, которые он испытал, когда Чонин обеспокоенно разглядывал его лицо, держа теплыми пальцами. Выход на улицу перестал быть пыткой, даже жаркое солнце не могло испортить их времяпровождение вместе. Ведь на солнце волосы Чонина были особенно красивы: переливались в лучах разными оттенками, как и его голос в радостном смехе. Аномалию, которая произошла с его гардеробом, Сынмин объяснить не смог. В нем всё чаще появлялись цветные футболки с глупыми принтами из мультиков, рваные джинсы, которые он бы никогда в жизни не надел, тёмные худи сменились светлыми кардиганами. А ещë на волосах теперь переодически покоились заколки вместо кепок, не мог же он не носить подарки Чонина. Как-то Сынмин разговаривал с сестрой по видеосвязи, а она спросила, не сошёл ли он с ума. Наверное, всë-таки сошел. Адекватные люди ведь не могут так сильно влюбляться только из-за голоса. А Сынмин влюбился. Он влюбился в утренние голосовые Чонина, в которых тот рассказывает свои дурацкие сны. В его громкий смех, на который обращают внимание прохожие, но Сынмину плевать, он всегда улыбается вместе с ним. В его недовольное бормотание на парах. В обеспокоенные возгласы, когда тот не мог остановиться на скейте. А потом понял, что полюбил. По-настоящему, как в тех мифических фильмах про любовь, в которые он никогда не верил. Полюбил разноцветные пластыри, ночные тихие разговоры по душам, мягкие объятия, когда совсем плохо. Полюбил яичницу, которую Чонин никогда не мог приготовить идеально, немытую посуду, ведь "слишком лень, позже помою", недовольное ворчание на пиццу с ананасами, которую так обожал Сынмин, но презирал младший. А ещë израненные сухие губы, которые Чонин постоянно жевал и отказывался пользоваться бальзамом. Но целовать их всë равно было приятно. Его стоны, которые Ян любил прятать в подушку, несмотря на все просьбы Сынмина не скрывать свой голос в такие моменты. Чонин был то ярким, как солнце в жаркий летний день, то спокойным и нежным, как переливающийся закат в первый день весны. Он полюбил его всего и сомневался, что это чувство когда-нибудь исчезнет. — Хëн? Сынмин промычал в ответ, давая знать, что слушает. А он теперь всегда слушает. — Поехали на море? Хочется, как в романтических комедиях, которые Сынмин вообще-то ненавидит, сказать "С тобой хоть на край света", но он ограничивается улыбкой и кивком. Море он тоже полюбил из-за Чонина, как и множество других вещей. Шум воды приятный, не то что городской. Можно закрыть глаза и почувствовать природу, такую великую и господствующую над людьми. Волны бьются о берег короткими вспышками, но от этого не болит голова и не ноет мозг. Поездки на море стали их любимой маленькой традицией. Чонин показал, что сбегать от людей можно не только в душную квартиру с душащими со всех сторон стенами. Чонин действительно тянулся к воде, обожал еë. Когда начинался дождь, бежал прыгать по лужам, как маленький ребенок. Видел бассейн – летел к нему первым делом. Бегать по волнам так вообще было одним из его любимых занятий. А любимым занятием Сынмина было наблюдать за счастливым Чонином. — Думаю, если бы я тоже видел в звуках цвета, то твой голос был цвета моря. Сынмин на эту реплику только обнимает Чонина сзади и утыкается ему в плечо. Он думал, что умрёт в двадцать, не познав нормальной человеческой жизни, кто же знал, что всë так повернется? Интересно, а если бы Сынмин тогда не снял наушники и молча ушел, то как бы он существовал дальше. Представить подобное было сложно. Кажется, Чонин стал с ним одним целым, объединил цвета в его сумбурном мире в прекрасную картину. Странно, но у него даже появились друзья. Тоже хаотичные, яркие, как и всë остальное, что теперь окружало Сынмина. Он и не думал, что с кем-то можно общаться так непринужденно, без желания исчезнуть. Сейчас, смотря на людей по-новому, он видел, какие они разные и уникальные. Они всегда такими были? Сынмин чувствовал, как проснулся от долгого сна. Ему казалось, что реально жизнь протекала все годы где-то рядом, а он только-только занырнул в этот поток и ему предстояло начать всë сначала. Ему понравилось ходить с Хëнджином на художественные мастер-классы, он смог вспомнить детство, в котором так любил рисовать. Понравилось наблюдать за Феликсом и Минхо, что занимались танцами и переодически звали оценить новую хореографию. Понравилось ходить в боулинг с Чаном и Чанбином, хотя было неловко, что в свои годы он никогда там не был и не умел играть. Но больше всего понравилось сидеть в студии с Ханом, слушая его голос. Неожиданно для себя он обнаружил, что ему интересно пение. И почему Сынмин раньше не замечал в себе такой тяги к музыке? А Чонин сидел до ночи и слушал его эмоциональные рассказы. Хотел спать, тер уставшие глаза, но слушал и улыбался. Жизнь так резко перевернулась с ног на голову всего за год. Смотря в зеркало, Сынмин не был уверен, что видит себя. Точнее, что впервые за много лет наконец-то видит себя. Как один человек мог так сильно изменить его? Ворвался в один миг в сердце, разбил все стены, разрушил все устои и остался там навсегда. — Кстати, что ты говорил мне в день, когда мы познакомились? — А, да тебя преподаватель звал для обсуждения проекта. Стой, ты так и не подошёл к нему? — Неа, мои мысли были заняты тобой.