Пришёл – позвал

Телефон назойливо брякает на тумбочке, вибрация достигает ушей и отражается от внутренних стенок черепа. Как будто кто-то, живущий внутри головы Томаса, задумал повесить картину, и изнутри дробит его череп сверлом. Маленьким таким, но очень мощным. Он не сомневается в том, от кого сообщение. Он давно отключил уведомления во всех чатах и соцсетях, кроме чата с ним в Фейсбуке. А поэтому хрипло мычит, с усилием продирает слипшиеся веки и рукой находит мобильник. Нет и речи о том, чтобы встать, или хотя бы есть в кровати для этого. Он нуждается в сне прямо сейчас, но не может, а потому совсем не чувствует усталого тела. «Спишь?» Само собой, не спит. Вместо сна стоп-кадр: они на студии, удивлённое лицо Йоста после тех заветных трёх слов, обжигающих кончик языка на выдохе. «Ты мне нравишься». Слишком невинно для того, что мог бы сказать Томас. Но он сказал. Сказал, блять, не думая, так быстро, чтобы ядовитая мысль о неправильности этого поступка не успела достигнуть мозга. И теперь Том не может уснуть, вот уже как второй час. Лежит на спине, слушая гулкий шум потолочного вентилятора, с больно зажмуренными глазами. Пытается уснуть, но слишком остро чувствует всё, что происходит в теле. То, как плотно стиснуты челюсти, и как он не может найти в себе силы разжать их. Как тяжело вздымается грудная клетка, как холодный ночной воздух при неполном спёртом вдохе еле достигает горло, нагревается, тяжелеет и тут же рвётся наружу. Чувствует, что лежит недостаточно сильно. Что под одеялом телу жарче, чем лицу и высунутой из-под него теперь руки. Но ноги всё равно упрямо ледяные, даже в носках, и хочется набрать грелку из бутылки, как это делала бабушка в его детстве. Слышит пронзающую мозг тишину, в которую изредка врезается уличное эхо собачьих голосов, орущих сигналок на парковке отеля и далёкие звуки пустынной в это время суток проезжей части. Слышит запах недоеденной пиццы, безответственно оставленной прямо в запятнанной маслом коробке на журнальном столике. А ещё запах холода. Том не может точно в мыслях обрисовать, что это значит, и как холод вообще может пахнуть.. но он пахнет. И Том чувствует этот запах. Видит фиолетовый шум перед глазами, ослеплёнными яркостью экрана, даже не смотря на установленную в приложении тёмную тему. «Нет.» Медленно набирает уже занемевшим большим пальцем той же руки, в которой держит телефон. Он подползает чуть выше, оказываясь в положении, которое нельзя обозвать ни «лёжа», ни «полусидя». Если бы его в том же положении позвоночника поставить на ноги, то это бы называлось искривлением верхнего поясничного отдела с опущенной головой, когда ещё немного и подбородок будет прижат к груди. Теперь он начинает чувствовать, как липко смаргивает, когда привыкает к свету и перестаёт щуриться. Экран телефона грязный до невозможности, на нём засохшее пятно непонятно чего, которое Томас шкрябает ногтем в ожидании ответа. Замечает, что чёрный лак уже успел облезть, и на секунду зависает, разглядывая появившиеся светлые «зубцы» на кончике пластины. А потом телефон снова коротко вибрирует и «бульк» уведомления съедается темнотой. «Я насчёт того, что было на студии.» Сука. Хотя, стоп, они же в Польше. Тогда вернее будет сказать, курва. Все ощущения, звуки, запахи, перемешиваются с мыслями, он снова спешит зажмуриться. Картинки в голове пляшут не по сценарию. Сквозь черноту век он опять представляет себе Йоста тогда, с большими белыми наушниками, спущенными на шею. Но не может сосредоточиться, и его лицо мелькает противоречивыми выражениями, а потом и вовсе рассыпается на геометрические фигуры. Глаза снова открываются сами. Томас, утвердив в собственной голове, что это всё не галлюцинация, и он на самом деле переписывается с Йостом, набирает ответ. Топорно, так, что авто исправление иногда не понимает, какие слова он имеет ввиду, и оставляет вместо них просто набор букв. Том не исправляет сам, просто пишет, пока не передумал и не швырнул телефон куда подальше. «А что было гп сткдии?» Доставлено. Прочитано. Тишина. Том сглатывает, думая, что в этот момент думает Йост, чей номер находится буквально за стенкой. Зря он это всё начал. Не важно, как и зачем, но рука дёргается удалить нахуй всю переписку ровно с первого «Спишь?», он на это смотрит, не верит, потом опять верит в происходящее, и в кульминации тяжело роняет руку рядом с собой, поверх одеяла. Зарывается в него по шею, рефлекторно сгибая ноги в коленях. Подступает шум, на этот раз белый, в ушах. Голова гудит колоколом, и как будто медленно трескается, как сжатая в тиски. Настолько медленно, чтобы это можно было почувствовать, и уловить, как в трещинах скользит ветер. Откуда тут вообще взяться ветру? И правда, в душной статике воздуха ниоткуда возникает ледяной поток, как будто покойник в лицо дыхнул. Сквозь плотную стену тишины прорезается стук в дверь, заставляющий Томаса испугаться и почти подпрыгнуть. Пока он думает о том, кто пожаловал к нему в такое время, впрыгивает в кроксы и топает до двери, в голове уныло перекатывается только одно имя. Знакомое до дрожи в коленях и вкусно пахнущее гелем для душа с ароматом печёного яблока имя, в больших чёрных очках и с почти вымывшейся с кончиков волос синей краской. И как ему хочется оказаться не правым в этот раз. Когда открывает дверь, Том видит возвышающегося над ним взъерошенного и тоже заспанного Йоста. Белая майка в обтяг, винтажная адидасовская зипка, синие пижамные штаны со звёздами, на голове кавардак. Тем не менее, он выглядит цивильнее Томаса. На том-то вообще из одежды только шорты и сланцы. – Я насчёт того, что было на студии сегодня. Ты знаешь, что я имею в виду. – Блин, ты не мог подождать до утра? Нет, не знаю. Чё уже случиться успело? Мамкин газлайтер. Пытается сохранить убедительный вид, а у самого язык о зубы спотыкается. – Действительно, а чё случилось? Не придуривайся, пожалуйста. Если тебе нужно напомнить, то я сделаю это, без проблем: ты признавался мне.. – Ладно, ладно! Всё! Понял. – А вот я что-то, знаешь, ни хера не понял. Я.. я надеюсь, что это опять твоя шутка? Если да, то это очень не смешная шутка, Томас. – Да какая шутка? Я что, так похож на клоуна? В его голосе усталость теснилась с растерянностью, и от этого он звучал как после ангины. Сипло, измучанно. – Мне тоже нелегко, знаешь ли. – Нет. Ты.. ты не похож на клоуна. Йост мгновенно тушит вспышку возмущённого гнева. Ещё до того, как он успевает обжечь Томаса. – Ты похож на человека, с которым мне хотелось бы быть. – А? Так ты… – А ещё блять на человека, который месяцами водил меня за нос своим игнором и ложными надеждами, динамил, как будто специально показывал, как ему без меня заебись, а тут – пожалуйста, нахуй, в симпатии признаётся. Мне не то, чтобы нелегко. Я этими чувствами даже не выгорел, я сгорел так, что там ни хуя живого не осталось. А теперь мне ещё и думать о том, разыгрываешь ты меня или нет. Каждое слово ломало кости своей неудобностью. Это правда, и Том не может или не хочет от неё прятаться. Терпит, подставляется под неосязаемые удары, чувствуя, как крошатся его рёбра. А потом, вместо того чтобы пойти в ответную атаку, намеревается по тихому отступить. Смыться, как он привык это делать. – Йост блять. Ты сейчас серьёзно? Давай как-нибудь до завтра, успокойся пожалуйста, потом обсудим. Мне нужно всё это переварить. Да и тебе, наверное, тоже. Он уже хочет закрыть дверь, но Йост, физически этому препятствует, просто делая крохотный шаг вперёд. – Я уже переварил. Допереваривался, блин. Но так и не понял, что мне со всем этим делать. Просто ответь мне на один блядский вопрос, и я свалю на все четыре стороны. Томас, я.. Поначалу голос незнакомо крепчает, но весь его напор внушительно ослабевает, стоит ему только подготовить себя к этому вопросу. В глазах теряется решительность. Обнажается его настоящая, неподдельная, болезненная нервная чуткость и чувствительность. – Я действительно нравлюсь тебе? Честно? Ты меня не наёбываешь? Голос подрагивает на верхних нотках. Звучит смесью страха и надежды. Это нокаутирует не успевшего оправиться Томаса, и возможно даже выбивает ему пару зубов. – Ну ты чё, в самом деле.. нет, не наёбываю. Да, нравишься. Только дай мне время хотя бы до утра.. хорошо? Не хорошо, так нельзя. Положительно нельзя вот так сливаться. Йосту следовало бы надавить на него и заставить довести диалог до конца, но… – Время. Он никогда не умел давить. Зато хорошо умел сочувствовать и копаться в головах людей эффективнее, чем в своей собственной. – Ожидание меня не убьёт, наверное. Вот это почти истеричное «наверное» в конце не давало Тому покоя. Он молчал. – Ладно, извини, правда, что не подождал до утра. Зато теперь у меня будет шанс уснуть, и меня возможно не сожрут мысли. Не до конца. – Да. Я тоже постараюсь уснуть. Хотя и не факт, что выйдет. Йост вдруг расплылся в очаровательной улыбке и прыснул от смеха. Тихо, по-кошачьи. – Что же это получается, мы с тобой сейчас будем через стенку одновременно сидеть, думать и не спать? Мило. – Ага, типа того. Он тоже улыбнулся, слабенько так, почти одними глазами. – Только ты будешь думать о том, как я тебя «разыгрываю», а я о том, как бы не сбежать отсюда нахуй. Улыбка Йоста померкла и превратилась в обречённый надрывный вздох. – Я тоже хочу сбежать. Чуть сильнее, чем ты себе это представляешь. Ладно, спокойной ночи, что-ли.. – Погоди. Лицо Тома озарилось идеей. Что-то такое, о чём они могут пожалеть, но им это неизбежно понравится. – Раз мы оба хотим сбежать, может.. давай вместе? Йост уставился на него в непонятной эмоции, граничащей с удивлением. А потом задумался и понял: «Почему нет?». Выступил с инициативой: – Пошли покурим. На набережную. Она тут в двух шагах. – Окей, только накину что-нибудь. Он уже думает нырнуть вглубь номера, но его за плечо останавливает тяжёлая рука Йоста. Тот снимает с себя зипку и суёт Томасу. – На, накидывай. Набережная была буквально в метрах пятнадцати от отеля, его здание фактически стояло на ней. Шли молча. А когда дошли, то Йост уселся на самый край каменной пристани, языком тела не предлагая, а умоляя сделать то же самое. Ноги свесил вниз – они почти касались разбивающихся о камни каскадов прозрачных речных волн. Томас не сразу, но последовал его примеру. – Тихо тут. Я люблю такое. Первым обмолвился Йост, неумело расчехляя пачку фиолетового Мальборо. – Да, классно. Спокойно. Слушай, может нахер этот трек, а? – Действительно, нахер. Он закуривает. Смотрит отрешённо куда-то поверх горизонта пару секунд. А потом, тихо откашливая дым, неуверенно произносит догадку: – Стой, я может слишком много тут себе надумал, но.. не был ли коллаб просто предлогом, чтобы ну, сказать мне… – Бля. Ну типа, да. Ты меня теперь ненавидишь? – Что? Почему? – Не знаю. Просто так. Йост протягивает ему сигарету, тот без колебаний курит с рук. На его худых плечах эта зипка висит парашютом, но выглядит органично. Вайб пропитых девяностых – такого и у самого Тома в гардеробе навалом. – Я тобой скорее восхищаюсь. Ты сделал ситуацию куда проще. Я бы, наверное, так и терпел блин до смерти, и не сказал бы, что люблю тебя. – Любишь. Вот оно чё. И хочешь, наверное, чтобы я тебя тоже любил. Ну, в идеале. – Да нет. Хмыкает он вдруг. – Я не знаю, чего я от тебя хочу. Наверное, чтобы ты был рядом, не важно как. Будешь ты мне друг, или парень, или мы вообще не будем общаться. Только бы видеть тебя иногда, и мне уже будет хорошо. А, ну и хотелось бы, чтобы тебе тоже было со мной хорошо. По желанию. Томас крепко затягивается. Чтобы осознать это ему необходим никотин. – Твою мать. Угораздило ж меня, блядь, опять вляпаться опять в эту тему. Йост, как.. как мне всё это не нравится. Ты нравишься, а ситуация вот вообще ни с какого бока не нравится. Я не знаю. Тебе нужно ещё время подумать, может и передумаешь, и мы не будем делать никаких глупостей. – Не нужно мне никакое время, блин… мне ты нужен. Молчание. – Ладно, мне нужно время. Ок? – Ок. Мог бы сразу так и сказать. Я готов ждать и дальше. Столько, сколько потребуется. – Спасибо. Он выдавливает это из себя со скрипом и снова жадно закуривает. Ночь будет долгой, и они смогут обсудить всё на свете. Всё за исключением того, что их действительно волнует. Томас каменной статуей в смешных выражениях застывает в дверях гримёрки. Хотя нет, скорее его ноги застывают. Прилипают подошвами к паркету и всё тут, не пошевельнётся, даже если сильно захочется. На диване пытается отдышаться Йост, только что завершивший концерт. Он замечает Томаса и тоже застывает. Прямо как олень в свете фар. – Ты пришёл. Произносит, не дыша, точно не верит – ни в то, что видит, ни в то, что только что сказал. – Ты позвал. Отмирает Томас и говорит вроде очевидное, но очень нужное Йосту. Что-то немного отрезвляющее, охлаждающее раскалённый мыслями разум. Он находит в себе волю дёрнуться и засеменить мелкими крадущимися шагами в только одну возможную сейчас сторону – в сторону Йоста. Так медленно и не смотря на это рвано, будто у него внутри сейчас происходила ожесточённая борьба. Так оно, впрочем, и было. Борьба сердца и разума, или, изъясняясь в простых и честных выражениях, борьба чувств и гомофобии. Не по отношению к Йосту, а по отношению к самому себе. Йоста ему совсем не хотелось осуждать за то, за что он грызёт сам себя не один год, оставляя на жалкой замученной душонке рубцы с очертаниями кривых зубов. – А, да.. позвал. Отмирает и Йост, как будто выпадает из транса. На самом деле, из рассуждений и воспоминаний, снова захвативших его светлую голову, но это сейчас не играет никакой роли. – Зачем, кстати? – Робко усаживаясь в углу дивана. – Не знаю. Мне просто хотелось тебя увидеть. Слова в обход всем желаниям расплываются по лицу тёплой сахарной патокой, покалывают уши и щёки, щекочут мельком под рёбрами. Так это ощущалось. На самом деле Том просто отчаянно краснел и не осознавал этого. Потому что вот это «хотелось тебя увидеть», как бы это так сказать точнее.. Оно прельщало, оно обнадёживало в какой-то степени. И оно было невозможно приятно. Потому что это было озвученное подтверждение тому, что Томасу тут рады и его тут ждут. Хотя бы где-то ждут. – Йост, ты… – Ты будешь со мной встречаться? Вдруг выпаливает Йост, как будто всё, что было на духу. И уже у него кровь хлынула к лицу, постепенно делая его нос и скулы восхитительно персиковыми, как рождающееся в майском в небе первое закатное пламя. – Чего? Бля, ты серьёзно? Я не знаю. Я хочу. И боюсь. Я.. да. Да, я буду с тобой встречаться. Он говорил это, кажется, одними челюстями, запинаясь и паникующе прожёвывая звуки. Вихрь из слов, которые хотелось, но ни за что нельзя было сказать, слипся в это несуразное, протараторенное на одном дыхании чудо, и закончился откровенной капитуляцией. Он сдался. Добровольно, открыто. Сдался смущённым глазам Йоста. Сдался желанию видеть их по утрам сразу после пробуждения и ночью, прямо перед тем, как закрыть глаза. Метафорически поражённо вскинул руки и открылся на растерзание всем оружиям Йоста: его красивому лицу, его голосу, его мягким холодным рукам, его непоколебимой воле к жизни и его человечности. Ему. Йост тяжело впечатывается лопатками в спинку дивана, слегка вскидывая подбородок и выдыхает тихонько: – Победа. Я так долго этого ждал. Они оба этого ждали. Йост чуть больше года. Том ровно с третьей их встречи. Он уже тогда понял, что что-то тут не то, раз ему хочется быть бережным и обходительным с человеком, которого он знает месяц. А Йоста правда хотелось оберегать. Плохо было видеть его расстроенным или злым. Охуенно хорошо было видеть его в этом постепенно успокаивающемся состоянии благоговейного трепета, переходящем в приятный ступор. – Вау. И что, теперь мы типа..? – Типа. Не нужно было уточнять, что значит это «типа». Осознание витало где-то рядом, в спёртом воздухе гримёрки. – И что нам теперь делать? Йост смотрит на него искренне растерянно и вопрошающе, но упирается в точно такой же растерянный и вопрошающий взгляд. – В смысле? – Ну, после признания, Том поморщился от последнего слова, как будто от букв, из которых оно было сложено, воняло. – обычно же что-то делают. Целуются, там.. я в кино видел. – А ты хочешь целоваться? – Не-а. Звучит вздох тяжестью в центнер. – А зачем тогда нам что-то делать? Чтобы быть «как обычно»? Йост неуверенно пожимает плечами. – Наверное. – Я не хочу, чтобы ты делал что-то, чтобы быть обычным. Потому что ты ни хуя не обычный. Йост смущённо улыбается, и хочет открыть рот, чтобы что-то сказать, а Том перебивает его ровно в тот момент, как он набирает воздух для первого слова в фразе. – Когда я впервые увидел тебя за работой, ещё когда писали United by Music, я понял: я сука люблю этого мужчину, потому что в этом мире нет ничего похожего на него. Ни человека, ни звезды, ни симфонии, которая смогла бы превзойти его в красоте и необыкновенности.. ну и чего ты лыбишься? Он казался слишком серьёзным, и от этого было ещё лучше. Йост правда скалился так, что вот-вот лицо треснет. Откровение прошлось бойкой и колючей волной истомы по всему позвоночнику и отрекошетило в голову приятным даром. Это было дико и прекрасно: увидеть себя глазами человека, который тебя любит. Йост теперь не мог сомневаться в том, что Том его любит. Даже Том сомневался, а Йост нет. Он знал о Томе на слово и действие больше, чем он сам. – Да я вахуе, какими ты умными словами заговорил. – Не обольщайся, это из «Гранатового браслета»… в девятом классе читал. – Но, я надеюсь, это правда.. да же? – Да. Само собой правда, бля, Кляйн, ты меня за какого человека держишь? Я блин эту речь репетировал год, на случай, если всё-таки смогу тебе признаться. – Так ты год… – Да, я год думал о том, чтобы сказать тебе, что, сука, люблю тебя. Не заставляй меня больше это повторять, я теперь ещё больше себе противен… так это по-пидорски, конечно. Йост взрывается несдержанным смехом. – Что.. что такое? Томас гневно шлёпает его по колену. – Ты, блин! Я тебе тут душу открываю, а ты! – Прости, про.. хаха, боже.. прости… Просто это правда так смешно звучит. Томас, мы и есть пидоры, понимаешь? – А. – Ага.