Источник Отчаяния

Тишина. Не пустота, а мягкое, обволакивающее ничто, похожее на облако самой нежной сахарной ваты. Ни мыслей, ни страхов, ни малейшего намека на «я». Просто… безмятежный покой, предшествующий первому вздоху. И вдруг — ТЕПЛО! Оно не пришло, а вспыхнуло, окутав формирующееся сознание, как невидимые, ласковые объятия. Не обжигающий жар кузнечного горна, а золотистый, живительный свет, наполняющий каждую частичку зарождающегося существа изнутри. Это было не больно, а… потрясающе! Как будто кто-то зажег крошечное, уютное солнышко прямо в его сердцевине. Сознание вспыхнуло всплеском чистого, детского удивления: Ой! Я есть! Мысль пронеслась, как первый вдох новорожденного, наполненный изумлением перед чудом собственного существования. И тут же, в самую сердцевину этого зарождающегося тепла, вплелась прохлада. Не ледяной клинок, а скорее дуновение свежего ветерка в знойный летний полдень. Она была его. Его первой, самой сокровенной особенностью в этом море приятного тепла. Прохлада нежно обвила его формирующееся «я», создавая восхитительный контраст с внешним теплом. Он чувствовал себя… освежающей каплей росы в теплом мире. А он, в свою очередь, предстал ослепительной, движущейся каруселью, медленно фокусируясь: теплые, янтарные блики пламени танцевали на закопченных сводах огромной, печи, отбрасывая гигантские, пляшущие тени. Они мерцали, как далекие звезды, только что рожденные в небе его сознания. Тени двигались в мареве раскаленного воздуха. Их очертания были размытыми, огромными, но ощущались не угрожающе, а скорее… добродушно, как великаны у очага в старой няниной сказке. Их движения были плавными, уверенными, полными неведомой цели. Легкие клубы сладковатого дыма стелились в воздухе, пахло ванилью, жженым сахаром и свежим хлебом, только что вынутым из печи. Этот запах казался ему… родным. Уютное потрескивание дров создавало ритмичный фон, словно биение огромного сердца. Мелодичный звон стеклянных колб или инструментов звучал как далекая, таинственная музыка. Нежные, спокойные голоса Ведьм переплетались в неразборчивый, но убаюкивающий гул – первые звуки языка, который он инстинктивно знал. Лавина ароматов обрушилась на новорожденное сознание, каждая нота яркая и узнаваемая: сладкая пудра, тающая на воображаемо языке; теплый мед, тягучий и золотистый; пряная корица, щекочущая ноздри острым, бодрящим ароматом; и глубокая, лесная черника – сочная, спелая, терпкая, его суть; смешанная с нежными, прохладными сливками – чистые и успокаивающие. Он знал эти запахи, знал их названия, их природу, как знал биение своего… чего-то, что должно было стать сердцем. Знания были уже там, целая библиотека, вшитая в самое нутро, ждущая своего часа. Легкая дезориентация от вспышки ощущений быстро сменилась восторженным любопытством. Где я? – метались первые осознанные мысли в его чистом сознании. Кто я? – и сама постановка этого вопроса вызвала волну чистой, детской радости, предвкушения великого открытия самого себя. Он осторожно пошевелил руками – четырехпалыми, изящными, сделанными из теста нежного голубоватого оттенка. С кончиков осыпались мельчайшие, почти невесомые частички муки. Это было забавно! Новое ощущение – осязание, связь с физическим миром. Ни тени страха, только щекочущее нервы волнение и жгучее, ненасытное желание узнать. Кто эти движущиеся тени? Что скрывается за стенами этой теплой, шумящей, пахнущей тестом и сладостью колыбели? Свет внезапно усилился, стал почти ослепительным. Гигантские, но неожиданно нежные руки, пахнущие корицей, старыми пергаментами и теплым парным молоком, бережно подхватили его, лежащего на горячем металлическом подносе. Прикосновение было теплым, чуть шершавым, как кора старого дерева, и вызывало странное, глубокое чувство защищенности, доверия. Его аккуратно вынули из печи. Резкий контраст – прохладный воздух мастерской ударил по раскаленной поверхности его теста. Он инстинктивно съежился, ощутив, как тонкие, паутинные трещинки на его голубоватом тесте проступили четче, образовав темный, замысловатый узор на фоне небесного оттенка. Его бережно поставили рядом с другими. Четверо! Они были уже здесь, такие же новенькие, еще пахнущие жаром печи, но уже сияющие от предвкушения грядущего. Розовая фигура, казалось, была соткана из сахарной ваты и зефира. Ее тесто излучало мягкий свет, а за спиной трепетали большие, пушистые белые крылья, как у ангела на рождественской открытке. Она светилась беззаботной, искренней радостью, оглядываясь вокруг широко раскрытыми глазами цвета розового кварца. Фиолетовый, солидный, крепкий пряник. Облаченный в практичный плащ темного оттенка, он сидел чуть в стороне, его взгляд – спокойный, оценивающий, надежный – медленно скользил по деталям кухни. Он казался опорой, скалой среди незнакомого моря, держащей в руках меч. Яркий красный, как вспышка перца чили, с пышной иссиня-черной гривой волос. Он не стоял на месте, ерзал, пытаясь подняться, его глаза цвета расплавленной меди пытливо выискивали что-то интересное. Энергия била из него ключом. Нежная, спокойная белая печенька, как идеальное сахарное безе. Она сидела ближе к фиолетовому. Ее чистый, почти прозрачный взгляд был устремлен куда-то вне, будто оценивая внутренние ощущения бытия. Она казалась задумчивой и непостижимо мудрой для только что родившегося существа. Он был пятым. Голубым. С изящным узором темных трещинок на руках, и теле под одеждами. И он, глядя на них, на этих таких разных и уже чем-то родных существ, не смог сдержать своей первой, робкой, но искренней улыбки. Ямочки на щеках наметились мягкими тенями. — Ой, смотрите-смотрите! — прозвучал над ними теплый, переливчатый женский голос, похожий на звон хрустальных колокольчиков. Нежный палец, размером больше его руки, осторожно коснулся самой глубокой трещинки у него на запястье. Прикосновение было легким, исследующим. — А этот наш… недопеченыш! Заигралась с кремовой глазурью для Счастья, и он чуть меньше пробыл в печи. Посмотрите, какие милые, драматичные узоры! Как прожилки на драгоценном камне! — Совершенно уникальный мраморный эффект! — восхитился другой голос, бархатистый, низкий, как струя горячего шоколада. Мужской. — И цвет! Очаровательно! Такой… особенный. Настоящее произведение искусства. В голосе первой Ведьмы прозвучала легкая, почти неуловимая нервозность: — Ничего страшного? Не повлияет на… функциональность? — Помилуйте! — отозвался второй голос с уверенностью. — Знания-то в нем целы и невредимы, упакованы аккуратнее книг в королевской библиотеке! Он же Источник Мудрости! Он будет служить прекрасно. Мы вложили в него столько труда, пока лепили! Такому творению просто суждено выдержать и преуспеть! Ведьмы склонились над ними, их огромные лица, хоть и пугающие своими размерами, светились неподдельным интересом. Добродетели замерли, завороженные, их только что открытые глаза сияли предвкушением от знания собственного предназначения. — Добро пожаловать в мир, драгоценные Добродетели! — голос первой Ведьмы прозвучал, как праздничный колокольчик. — Вы — наше самое совершенное творение! Ярчайшие звезды, зажженные на небосклоне Хлебоземья! Его новая надежда! Он слушал, чуть вытянув голову из-под высокого, мягкого воротника своей мантии. Его разум, этот внезапно открывшийся кладезь, был переполнен. Мысли – нет, целые библиотеки знаний – кружились роем: законы движения звезд и планет, языки живые и мертвые, секреты возведения городов и выращивания самых капризных растений, история войн и мирных договоров, свойства трав и минералов, основы магии и механики… Вселенная знаний бушевала внутри него, и он сгорал от страстного, почти болезненного желания поделиться этим богатством, излить его кому-то. — А ты, наш синеглазый хранитель тайн, — Ведьма ласково коснулась его головы, пока ее спутница тихим голосом нарекала других Добродетелей и их земли, — ты — Добродетель Знаний. Твой священный титул — Источник. Твоя прекрасная, благодатная земля — сердце Восточных Дрожжей и их южное побережье, омываемое Йогуртовой Рекой. Твое великое предназначение — хранить несметные сокровища мудрости, накопленные веками, и щедро одаривать ими всякого, кто жаждет света познания! Ты — живой, вечный родник чистейшей истины для всех жаждущих! «Источник». Титул упал в его сознание, как тяжелая, отчеканенная медаль. Он звучал мощно, веско, непререкаемо. Он был Источником – местом, откуда изливается живая вода знания! Ни тени сомнения не возникло. Он поймал взгляды других Добродетелей – розовой, фиолетового, красного, белой – и в их глазах прочел ту же захватывающую дух радость, то же благоговейное принятие уготованных им судеб. — Вы все, — Другая Ведьма обвела их взглядом, полным торжественной значимости, — самые яркие созвездия на небосводе Хлебоземья! Ваша сила — в ваших Дарах, ваше бессмертие – в дарованных вам Камнях Души! Несите их в мир! Служите с гордостью, с любовью, с непоколебимой верой в свое великое дело! После наречения и кратких напутствий, Ведьмы оставили пятерых Добродетелей стоять на огромном, отполированном деревянном подносе посреди закопченной, пропахшей дымом и сахаром кухни. Гигантские фигуры растворились в полумраке дальнего конца помещения, их голоса стали неразборчивым гулом. Тишину нарушал лишь мерный треск тлеющих углей в устье печи и далекий шум голосов. Они были совершенно одни. И совершенно потеряны. Восторг от пробуждения и наречения сменился легкой, щемящей паникой. Куда идти? Как идти? Что значит «служить» здесь и сейчас? Зачем они, в сущности, были созданы, кроме этих громких слов? — Как… Мне… встать? — робко, почти шепотом, спросил Источник Знаний, смущенно глядя на свои изящные, но совершенно незнакомые ему ноги, скрытые складками черной с золотым шитьем мантии. Он инстинктивно оперся на посох – гладкий, прохладный, увенчанный Камнем Души. Попытался перенести вес. Его тело качнулось, он едва удержал равновесие, обронив пару мельчайших мучных пылинок со своих одежд на блестящую поверхность подноса. Голубоватое тесто под мантией слегка дрогнуло по трещинам. — Осторожно! — Добродетель Солидарности инстинктивно сделал шаг к нему, протянув руку, но его собственное движение было таким же неловким, деревянным. Он замер, неловко покачиваясь, как мачта корабля на слабой волне. — Вот так, да? — не выдержал Добродетель Перемен. Его энергия исторглась решительным рывком вперед. Но резкое движение закончилось тем, что он споткнулся о собственные, еще не слушавшиеся его ноги и растянулся во весь рост на подносе с громким, больше удивленным, чем болезненным, фырканьем. — Ой! Черт! — Дорогой! — вскрикнула Добродетель Счастья, порывисто шагнув к нему и сама едва не потеряв равновесие. Ее белые крылья беспомощно взметнулись, пытаясь стабилизировать падение. — Ты цел? — Цел-цел! — Красный поднялся, отряхивая невидимую пыль с яркого теста. — Все в порядке! Просто… скользко тут! Добродетель Желаний наблюдала за этой суетой, стоя неподвижно, как изваяние из сахарной глазури. Ее чистый взгляд был устремлен не на упавшего, а на тиару в ее руках, где мерцал Камень Души – белый и блестящий. Она казалась островком спокойствия в море неловкости. Потупившись, Источник посмотрел на свой собственный Камень Души, закрепленный в навершии золотого посоха, выглядящего как ключ. Голубой кристалл, напоминающий самый чистый лед или кристалл сахара, с закрытым белым глазком посредине, пульсировал ровным, но пока еще слабым светом. Он чувствовал его прохладную вибрацию в костяшках пальцев, словно тихий, настойчивый зов. Минуты растягивались, наполненные неловкими попытками освоить дар движения. Они учились ходить на ограниченном пространстве подноса, как пингвинята, впервые ступившие на скользкий лед. Шаг. Пауза. Поиск равновесия. Еще шаг. Легкий смешок, прорывающийся сквозь напряжение незнания. Они помогали друг другу подняться: Солидарность предлагал более устойчивые позы, Счастье парила рядом, готовая подхватить, ее крылья разгоняли теплый воздох. Источник быстро понял, что его движения должны быть плавными, почти скользящими, чтобы не вызывать неприятного покалывания в ногах. Он чувствовал себя неуклюжим голубем среди более устойчивых собратьев – крепкого фиолетового и стремительного, пусть и падающего, красного. Их «семья» в этот момент скреплялась растерянностью и тихой, практической взаимопомощью в буквальном смысле слова. Воздух на кухне внезапно сгустился, запахло жженым сахаром, горьковатым кофе и озоном, как перед грозой. В центре огромного помещения, прямо перед подносом, пространство разорвалось. Не со взрывом, а с противным, хлюпающим звуком, который отдался эхом в только что научившихся слушать ушах. Портал. Он представлял собой бурлящий вихрь нестабильных цветов. сливающихся и распадающихся в хаотическом танце. На пороге пекарни возникла фигура Ведьмы – не той, что их лепила, а другой, с торопливыми, резкими движениями. Она быстрым шагом подошла к подносу. — Ваш путь начинается, Добродетели. Ступайте. Не мешкайте, — ее голос звучал отстраненно, деловито. — Ваши Камни укажут дорогу к местам служения. Удачи. Обращайтесь, если потребуется. — Последняя фраза прозвучала как формальность, вставленная по обязанности. Портал замерцал тревожнее, края его закрутились с угрожающей скоростью. Выбора не было. Добродетель Солидарности, собрав всю свою новообретенную решимость, шагнул первым в цветовую бурю и исчез. За ним последовали Счастье и Желание. Красный бросил на Источника последний взгляд, сверкнув зубами в ухмылке: — Не отставай, умник! Увидимся на просторах! — И нырнул следом. Источник остался один на краю подноса перед бурлящей, враждебной бездной портала. Его сердце бешено колотилось где-то в груди. Его Камень Души на посохе вдруг вспыхнул ослепительно ярко – не тепло, а резкий, направленный луч голубого света, как стрела волшебного компаса, ткнул прямо в эпицентр хаоса. Призыв. Приказ. Непреложный. Ведьма с нетерпением покосилась на него. Прежде чем он успел среагировать, ее огромные пальцы схватили его за шиворот мантии и легко, как перышко, забросили в разверстую пасть портала. Ощущение было противным. Его закрутило в пространстве, подбрасывая. Цвета слились в ослепляющую, болезненную какофонию. Единственной точкой опоры, якорем в этом безумии, был пронзительный луч его Камня Души, прорезающий хаос синим лезвием. Он цеплялся за этот луч всем своим существом, как утопающий за последнюю соломинку. Выброс был резким, болезненным. Источника выплюнуло из портала, как тряпичную куклу. Он упал плашмя на что-то мягкое, душистое и влажное. За спиной с тихим, окончательным хлопком портал захлопнулся, оставив его в оглушительной… тишине. Пахнущей землей, травой и спелыми плодами. Источник осторожно открыл глаза, моргая, пытаясь очистить взгляд от цветовых пятен, оставшихся от портала. Его окружал бескрайний фруктовый сад. Он лежал на роскошном ковре из изумрудного мха, усыпанного крошечными белыми цветами, похожими на жемчужины и пахнущими ванильным кремом. Над ним склонялись могучие ветви: яблони с золотыми плодами, тяжелыми, сияющими, как маленькие солнца, плодами. Их медовый, теплый аромат витал в воздухе, смешиваясь с другими. Чуть поодаль раскинулись Черничные деревья: не кусты, а настоящие деревья с крепкими стволами цвета темного шоколада, усыпанные гроздьями спелой, иссиня-черной черники. Их терпкий, глубокий, родной запах наполнял его нутро спокойствием. Лозы сахарного винограда опутывали крепкие опоры вдоль журчащего где-то рядом ручья, увешанные гроздьями прозрачно-зеленого винограда, каждая ягода в котором переливалась, как хрусталь, намекая на будущую сладость. Повсюду, куда хватало глаз, ковром стелились тысячи нежных ромашек -белоснежных, с перламутровым отливом, наполнявших воздух тонким, сливочным ароматом. Где-то журчала вода, жужжали пчелы. Источник знал название каждого растения, каждого насекомого, каждой птицы, чей голос доносился издалека. Знания лежали в нем готовым слоем, как карта местности. Он поднялся, с трудом отряхивая крошки мха и земли со своей мантии. Камень Души на посохе горел ровным, уверенным светом. Луч, который вел его сквозь портал, теперь мягко, но настойчиво указывал куда-то вглубь садов, по узкой тропе, поросшей мягкой, приятно щекочущей босые ноги травой. Он стоял на своей земле. Один. Лишь огромный, дышащий жизнью сад и его собственное, гулко стучащее отзвуками портала сердце. Тишина была не пустой, а наполненной шелестом листьев, жужжанием, далеким птичьим гомоном – музыкой природы, которая казалась одновременно умиротворяющей и… немного одинокой. Но дизориентация от пережитого в портале постепенно отступал, сменяясь всепоглощающим любопытством. Он сделал свой первый шаг по настоящей земле. Мягкий мох приятно пружинил под его ногами. Он пошел по тропе, ведомый голубым лучом Камня Души. Его движения, отточенные на подносе, были все еще осторожными, но уже более уверенными. Он смотрел по сторонам, впитывая красоту: бабочки с крыльями из тончайшей сахарной глазури, переливающиеся нежными цветами; увитая синими ягодами беседка, манящая прохладой. Он был послом Ведьм, Добродетелью Знаний… но в этот миг он был просто странником, ведомым таинственным светом своего Камня через райский сад, еще не ведающим, что его ждет. Воздух впереди, за очередным поворотом тропы, гудел не только от насекомых, но и от труда. Источник замер на краю большой солнечной поляны, засаженной ровными рядами золотых яблонь. Среди деревьев работали печенья-садоводы. Они были похожи на него, но разительно отличались простотой. На них не было никаких изысканных мантий или корон, в отличии от облика Источника. Их одежда была сугубо практичной: прочные холщовые штаны, часто заправленные в сапоги из грубой кожи, кожаные передники, широкополые шляпы, сплетенные из соломы или камыша. Их тесто было разных оттенков и текстур – от светло-бежевого песочного до темно-коричневого имбирного, у многих оно было испещрено трещинами от солнца, ветра и тяжелого труда. Они двигались неторопливо, но уверенно. Одни ловко орудовали ножницами, обрезая лишние ветви, их движения точны и выверены годами практики. Другие несли огромные плетеные корзины, доверху наполненные золотыми яблоками. Третьи подпирали тяжелые, гнущиеся под плодами ветки прочными жердями. Четвертые поливали корни деревьев из деревянных ведер, и вода пахла свежестью и… йогуртом? Да, точно, это была Йогуртовая Река, дающая жизнь саду. Лица их были сосредоточены, пот блестел на лбах. Это были печенья земли, сильные, укорененные, знающие свое дело не из книг, а из поколений опыта. Источник замер, наблюдая. Это были его люди. Жители его земли. Его внутренний холод, его тревога немного отступили перед теплом и реальностью этой картины. Луч Камня упрямо тянул его дальше, сквозь сады, но в нем зародился порыв. Он должен был подойти. Представиться. Не как далекий, неприкосновенный символ, а как… свой. Почти. Как тот, кто пришел служить им. Он сделал шаг с тропы на утоптанную, теплую землю между рядами яблонь. Солнце, пробиваясь сквозь листву, блеснуло на его мерцающих звездах, сияющих в пышных синих с белыми прядями волосах, на золотом посохе и броше на груди. Работа замерла. Не мгновенно, а волной: ближайшие печенья подняли головы, увидели его, застыли с корзинами и инструментами в руках. Потом их соседи. И так по всей поляне, пока последний звук секатора не стих. Десятки пар глаз – карие, как лесной орех, янтарные, как мед, фиолетовые, как спелый виноград, – уставились на него. Не в благоговейном ужасе перед божеством, а в глубоком, почтительном изумлении, смешанном с легкой настороженностью и… страхом. Как смотрят на внезапно появившегося высокого начальника, от которого зависит твоя судьба. Источник сглотнул. Он вспомнил титул: «Посол Ведьм. Добродетель Знаний». Он должен был говорить. Зазвучать в этой внезапной тишине. — Мир вашему труду! — его голос, чистый, звонкий, прозвучал неестественно громко после гудения работы и пения птиц. Он попытался вложить в него всю возможную теплоту. — Я… Источник Знаний. Добродетель, посланный Ведьмами служить Хлебоземью… служить вам и этой земле. Я рад быть здесь, среди вас. Тишина повисла тяжелым, неловким покрывалом. Печенья переглядывались, переминались с ноги на ногу. Потом из толпы медленно вышел старый пряник. Его тесто было темно-золотистым, местами сквозь трещины проглядывал белый, как сахарная пудра, крем. Его седые, вьющиеся волосы были туго стянуты в низкий хвост. Он снял широкополую соломенную шляпу и поклонился, неглубоко, но с несомненным уважением, его движения были медленными, полными достоинства. — Честь нам большая, ваша Светлость Добродетель, — проговорил он хрипловатым, но твердым голосом, похожим на скрип старого дерева. — Добро пожаловать в сады Восточных Дрожжей. Чем можем служить? — Вопрос прозвучал неожиданно для Источника. Разве не он должен был служить им? Но их позы, их взгляды – они всерьез ждали приказа, распоряжения, а не предложения помощи или беседы. Источник почувствовал волну неловкости. Он не хотел командовать! Он хотел… помогать? Знакомиться? Узнавать их? Делиться тем, что знал? — Я… я видел, как вы трудитесь, — начал он снова, стараясь, чтобы голос звучал искренне и тепло. — Это восхитительно! Столько мастерства, столько заботы… Может быть… чем-то могу быть полезен прямо сейчас? У меня есть знания. Очень много знаний. О земле, растениях, болезнях… Обо всем. Он увидел сомнение в глазах старика-пряника и других, стоявших рядом. Что может знать этот сияющий, явно хрупкий господин в дорогой одежде о их работе, о их тяготах, о их яблонях? Их взгляды скользили по его изящным рукам, сокрытым широкими рукавами, по хрупкой фигуре, по посоху с драгоценным камнем – символу власти, а не труда. И тут внимание Источника привлекло дерево чуть в стороне. Яблоня с золотыми плодами, но выглядела она явно больной. Листья были покрыты серебристыми пятнами, похожими на плесень, и скручивались в трубочки. На некоторых плодах виднелись уродливые темные, пробковые наросты, как струпья. — О! — воскликнул Источник, указывая посохом, забыв на миг о смущении. Инстинкт даровать знания пересилил. — Эта яблоня! Она больна! Серебристая парша, осложненная пробковой пятнистостью! Очень опасное сочетание! Он подошел к дереву, не замечая, как печенья-садоводы переглянулись с немым удивлением. Его знания вырвались мгновенно, как из открывшегося шлюза. Он осторожно коснулся больного листа, почувствовав под пальцами шероховатость и прохладу пораженной ткани, потом провел по наросту на яблоке. — Грибок и бактерии, — пояснил он, обращаясь уже к прянику и другим, собравшимся вокруг. Его голос звучал уверенно, факты лились рекой, но он старался говорить просто, без излишней наукообразности. — Основная причина – слишком густая крона, плохая вентиляция внутри нее. И… вы используете для полива воду прямо из застойного рукава реки, вон там, — он кивнул в сторону заросшего камышом затона, — а в стоячей воде – рассадник бактерий. Нужно проредить ветви вот здесь, здесь и здесь, — он показал точные места, где переплетались ветви, — чтобы ветер свободно гулял, высушивал листву. Поливать только чистой, проточной водой из ключевого источника, который, я знаю, есть севернее. И… — он сделал паузу, перебирая в памяти знания о растениях Хлебоземья, — опрыскать листву и плоды крепким настоем из кожуры этих же золотых яблок и молодых листьев черники. Настой создаст защитную пленку и подавит рост заразы. Он говорил, а садоводы слушали, сначала с недоверием, потом с нарастающим интересом, а затем – с уважением. Старый пряник внимал, кивая, его морщинистое лицо выражало растущее понимание и даже облегчение. — Так вот оно что… — пробормотал он, почесывая затылок. — А мы грешили на палящее солнце да на мошек… Спасибо, ваша Светлость! Мудрость ваша нам во благо, воистину! — Он обернулся к другим, его голос набрал силу и командные нотки. — Слышали? Заварной Крем! Беги к Ключу, договаривайся о воде, чистой! Пломбир! Собери команду, снимай кожуру с падалицы да молодые черничные листья – много! Готовь настой, как сказал Добродетель! А вы, крепкие парни, за мной – проредим крону, как указано! Садоводы оживились. Страх и настороженность сменились деловой суетой, целеустремленностью. Они кивали Источнику, теперь уже с искренней, не только почтительной, но и благодарной улыбкой. Некоторые даже перешептывались: «Видал? Знает!», «Говорит, как заправский агроном!». Источник стоял, чувствуя прилив теплого, глубокого удовлетворения. Он помог! Своими знаниями! Его миссия обретала плоть и смысл. Он улыбнулся во весь рот, ямочки на щеках стали глубокими и явными. Он сделал шаг к яблоне, чтобы лично показать, какие именно ветви нужно удалить в первую очередь… …и его босая нога угодила в рыхлую, только что обильно политую землю у корней. Он поскользнулся. Резко дернулся, пытаясь удержать равновесие. Посох с Камнем Души вырвался из ослабевшей от неожиданности руки и с глухим шлепком упал в грязь. Источник последовал за ним, растянувшись плашмя на влажной земле с нелепым хлюпом. Он лежал, оглушенный не болью, а жгучим, всепоглощающим стыдом. Он чувствовал, как трещина на локте под мантией зияет глубже, теплый черничный джем сочится наружу, пачкая дорогую ткань. Перед ними… перед всеми этими сильными, умелыми, укорененными в земле печеньями… он, Добродетель, выглядел жалким простаком. Над ним нависла тень. Крепкая рука протянулась к нему. Это был молодой печенье-работяга, его тесто пахло мукой, карамелью и сладкой мякотью яблок. В его карих глазах не было и тени насмешки – только сочувствие и практичная сноровка. — Ох, ваша Светлость! Не ушиблись? Не надломилось что? — Его голос был грубоватым, неотесанным, но искренне обеспокоенным. Он ловко подхватил Источника под локоть и поднял на ноги так же легко и уверенно, как поднимал полную корзину яблок. — Земля-то здесь коварная после полива, скользкая. Надо осторожней ступать. Другие печенья поспешили к нему, их лица выражали искреннее беспокойство: — Грязь на мантию-то… эх, позолоту запачкала… — сокрушенно покачала головой молодая девушка-булочка в желтом ситцевом платье, поправляя корзину с вишней на бедре. — Ничего, ваша Светлость, отмоется! Главное – не сломали ничего! — подбадривал другой, коренастый пряник, пытаясь смахнуть крупные комья земли с его пышных синих волос. Источник, пунцовый от смущения, неловко поеживался, ощущая себя хрупкой стеклянной куклой среди этих крепких, выносливых существ. Он поднял посох – Камень Души был цел, лишь забрызган грязью, но светился упрямо, указывая в сторону деревни. Его спаситель, видя его растерянность и испачканную спину, просто взял грубую, но чистую тряпку из корзины с инструментами, стоявшей рядом, и аккуратно, без лишних слов, начал вытирать грязь с его мантии. — Бывает, — просто сказал он, закончив. — У нас и не такое случается. Работа в поле – дело непредсказуемое. Того и гляди споткнешься. Старый пряник подошел, тяжело опираясь на палку-сук, кивнул: — Спасибо еще раз за науку про яблоню, ваша Светлость. Правду молвил Заварной: мудрость – сила великая. А крепость в руках да спине… — он махнул рукой в сторону работяг, уже легко водружавших тяжелые корзины на телегу, — …это уж наша доля. Каждому свое. Вы уж к деревне ступайте, там ваше место. В доме летописца поселиться можете. Там чисто, сухо, книги есть… непаханое поле знаний, поди, для вас. — В его голосе не было злобы или насмешки, лишь усталая констатация факта и легкая покорность судьбе, которая разделяла их миры. Источник стоял, все еще пылая от стыда после падения, чувствуя липкое черничное варенье на локте и холодок испарины на лбу, когда из-за спины старого пряника, как вихрь, выскочил мальчишка. Маленькое печенье с вьющимися фиолетовыми, как виноград, волосами и румяным тестом. Его простая рубашка и штанишки были перепачканы землей, травой и фиолетовыми разводами черничного сока. Он бесстрашно уставился на Источника, его глаза блестели не живым, неудержимым, жадным любопытством. — Ты правда из печи Ведьм? — выпалил он, не обращая внимания на шиканье взрослых. — У тебя все знания мира в голове засунуты? Правда? А как звезды зажечь? Можно? А как рыбу заставить летать? Хочу летающую рыбу! Старый пряник попытался его одернуть, нахмурившись: — Засахаренное Виноградное Печенье! Уймись! Не мешай Добродетелю! Извините, ваша Светлость, сорванец неугомонный, ветер в голове… Но Источник, к своему собственному удивлению, почувствовал, как жар стыда и неловкость стали отступать перед этим искренним, нефильтрованным интересом. Это был первый ребенок, который заговорил с ним. — Я… да, я из печи Ведьм, — ответил он, и на губах его дрогнула настоящая улыбка. Ямочки на щеках обозначились четче. — И знания… да, они у меня есть. Очень много. Но звезды зажигаются сами. А рыба… — он чуть помедлил, глядя на разочарованно сморщившегося мальчишку, — …для полета не предназначена. Ее вода нужна. — Он постарался объяснить как можно проще. Мальчишка фыркнул, но тут же оживился, его взгляд упал на посох: — А Камень-то твой светится! Круто! Он куда показывает? — Он ткнул пальцем в яркий луч голубого света, все еще упрямо бьющий от Камня Души сквозь листву, в сторону, противоположную работающим садоводам. — Туда? Источник посмотрел по направлению луча. Вдали, за последними рядами черничных деревьев, виднелась невысокая зеленая гряда холмов, а за ней – золотистый блеск воды под закатным солнцем. — Туда, — сказал Источник, чувствуя, как луч словно тянет его за собой. — Должен идти туда. Наверное… мое место там. — О! — воскликнул Засахаренное Виноградное Печенье, подпрыгнув от восторга. — Это же к широкой реке! Там наша Черничная Деревня! Хочешь, я провожу? Я знаю самую короткую, самую классную дорожку через черничник! Никто, кроме меня и барсуков, ее не знает! — Он уже подпрыгивал на месте, забыв про взрослых, про правила, про все на свете. Женщина в желтом платье вздохнула, недовольно поджав губы, но кивнула: — Пусть проводит, ваша Светлость. Дорога и правда короче и… живописнее. Только смотри, Засахаринка, — она строго посмотрела на сына, — веди себя прилично! Не тащи Добродетель по буреломам и не болтай без умолку! И чтобы к ужину был дома! Источник почувствовал неожиданное облегчение. Проводник! Маленький, шумный, непредсказуемый, но настоящий, лишенный подобострастия взрослых. И он вел в деревню. — Спасибо, Засахаренное Виноградное Печенье, — сказал он искренне, и имя мальчишки показалось ему внезапно очень милым. — Буду рад, если проводишь. И… расскажешь про деревню по дороге? Что там интересного? Мальчишка сиял, как фонарик. Он схватил Источника за руку и потащил за собой вглубь черничной рощи, в обход работающих взрослых, навстречу приключениям. — Пошли! Там и реку будет видно целиком! И мой дом! И папину лодку! И может, дядя с удочкой сидит! – Малец заливисто захихикал, щуря свои бойкие глазки. Тропинка, которую выбрал юный проводник, была узкой, извилистой, словно вытоптанной лесными зверями. Она петляла под самыми густыми, низко склоненными ветвями черничных великанов. Прохладная тень падала на них, терпкий, густой, почти одуряющий аромат спелых ягод витал в воздухе. Источник шел осторожно, стараясь не зацепиться мантией за колючие ветки, его Камень Души теперь освещал путь не так ярко – луч рассеивался в листве, смешиваясь с зеленоватым сумраком. Молодое печенье болтало без умолку, его голосок звенел в тишине чащи: — …а вон там у дяди самый лучший черничный куст во всем саду! Ягоды – прелесть! Но он жадина страшный, никому не дает, даже черничных птиц отгоняет! А тут мы с сестренкой прошлой весной гнездо их нашли, с голубыми яйцами! Мама ругалась, что потревожили… А вот здесь, в этой ложбинке, весной лягушки квакают так, что спать нельзя! Целая капелла! А ты правда все знаешь? А почему небо голубое, а не, скажем, розовое? А почему черника синяя, а не желтая? А ты сильный? Вот папа у меня – он одной левой бочку с карамельными огурцами поднимает! А ты? Сможешь? Вопросы сыпались, как спелые ягоды из перевернутой корзины. Источник старался отвечать просто и честно, подбирая слова, понятные ребенку: — Небо голубое… потому что солнечный свет рассеивается в нашей атмосфере, и синий цвет лучше всего виден… Черника синяя из-за особых веществ в ней, ешь побольше, они полезные… А сильный… — он замялся, вспомнив недавнее падение, — …нет, не очень. Я создан больше для знаний. Как вот этот фонарик, — он постучал по светящемуся Камню Души. — Светит, показывает путь, но сам… не очень крепкий. — Фонарик! — засмеялся парнишка. — Здорово! А папин фонарик – он керосиновый, воняет копотью, и светит еле-еле! Твой – классный! Они выбрались из чащи на небольшой, покрытый мягкой травой пригорок. И перед ними, как драгоценность в оправе зелени и воды, открылся вид. Черничная Деревня. Небольшая, уютная, прижавшаяся к плавному изгибу широкой, ленивой реки, которая блестела в лучах заходящего солнца, как расплавленное золото, смешанное с жидкой платиной. Река пахла свежестью и чем-то теплым, молочным – это была Йогуртовая Река, артерия жизни края. Дома были простые, но крепкие срубы из темного, смолистого дерева, крытые золотистым тростником или соломой цвета спелой пшеницы. Из каменных трубок вился дымок, пахнущий дровами и чем-то вкусным, печеным. Виднелись аккуратные огороды с грядками, загон для пряничных коз, деревянный причал с несколькими привязанными лодками. Над всем этим витал умиротворяющий коктейль запахов: дымка очагов, свежеиспеченного хлеба из видимой вдали пекарни, речной воды и цветов. Музыка простой, укорененной жизни. — Вот она! — гордо объявил Засахаренное Виноградное Печенье, указывая грязным пальцем куда-то вниз. — Моя деревня! Вон мой дом, с синей-синей дверью! Красиво? А вон, подальше, дом старейшины, с которым ты говорил до этого – с резным крылечком! А вон наша пекарня – пахнет вкусно. А вон… — он замолчал, проследив за направлением луча Камня Души Источника, который упрямо указывал на конкретное здание. Луч упирался в небольшое, но крепкое здание на самом краю деревни, у самого подножия холма. Оно выделялось: аккуратно сложено из блоков светлого песочного камня, с черепичной крышей теплого, бисквитного оттенка. Перед ним – крошечный, но ухоженный садик с белыми цветами и кустиками черники. Это был не дворец, не башня, а просто дом. Но луч Камня светился на его дубовую дверь с абсолютной, не терпящей сомнений уверенностью. Его дом. — Ого! — удивился Засахаренное Виноградное Печенье, глаза его расширились. — Это старый дом летописца! Он давно пустовал, с тех пор как старик помер… Значит, он твой теперь? Здорово! Там чердак есть, тайный! Я знаю, как туда забраться! Покажу! Там, может, старые карты остались! Источник замер, глядя на маленький домик у реки. Его сердце сжалось от странной смеси чувств: облегчения, счастья и глубокого смятения. Сможет ли он служить здесь? Будет ли его знание, его книги, его звездные карты нужны здесь, у этой реки, среди запаха хлеба и криков коз, среди печений, чья жизнь измеряется урожаем и сезоном дождей? Но глядя на сияющее, доверчивое лицо Виноградного Печенья, на теплые огоньки в окнах домов, на золотую гладь Йогуртовой Реки, отражающую закат, он почувствовал слабый, но упрямый росток надежды. Может быть… может быть, именно здесь он пригодится? — Да, Засахаренное Виноградное Печенье, — сказал он тихо, почти шепотом, глядя на свой новый дом. — Кажется, он мой. Спасибо, что привел. Покажешь чердак… завтра. А сейчас… — он взглянул на заляпанный грязью и черничным джемом локоть, на пыль на мантии, на простой, но такой притягательный дом, — …мне надо осмотреться. И… отмыться. Хорошенько. Он помахал убегающему ребенку рукой, делая первый шаг по тропинке вниз, к деревне. К реке. К своему новому дому. Камень Души на посохе светился ровно, как самый надежный фонарик, освещая путь в самую гущу жизни – простой, земной, пахнущей хлебом и речной водой. Пусть хрупкой. Пусть неловкой. Но – жизни. Он шел, оставляя позади шум садов, терпкий запах черники и влажную землю, неся с собой лишь внутреннюю прохладу своего теста, следы грязи приключения и робкую, как первый росток, веру, что в этом доме у реки он сможет стать тем, кем должен был – Источником Знаний для тех, кто в нем нуждается. Закатное солнце окрашивало песочные стены дома в золото, и казалось, будто его там ждал целый новый мир.