В руинах старого Крата

С первых же минут Хьюго почувствовал: что-то не так. Мороз хрустел в шерсти Ликаона, мелкой солью рассыпался по его усам иней, а сам Ликаон... Не пытался отряхнуться, как он непременно сделал бы раньше. Он как будто не дышал, и воздух вокруг его пасти не мутнел и не скручивался в белые завихрения. Его взгляд оставался неподвижным, смотрел он сквозь Хьюго. Не на него. Словно они расстались вчера, а не долгих семь лет назад. Словно он не узнал его. Забыл. Вычеркнул из сердца, или это каменная болезнь заточила его сердце в тиски — и для Хьюго там попросту не осталось места. — Ну и ну, легендарный Следопыт собственной персоной, — нарочито ядовито оскалился Хьюго и взмахом руки очертил руины старого Крата, курящиеся останки городского цирка. — Почему ты выбрал именно это место? Наконец-то решил устроиться цирковой собачкой, как тебе и полагается? Хочешь принести мне мячик? Тон был выбран неправильным, Хьюго тотчас же раскаялся в собственной жестокости и раздосадовано замолчал. Но Ликаон даже ухом не повёл. Выдержки с годами у него явно прибавилось, как с неудовольствием отметил Хьюго. И не только её. Шрамов тоже: поверх правого глаза — грубая обмотка сыромятной кожи, а некогда бордовый, потемневший от грязи и пота, шейный платок прятал под собой след глубокой раны. На плечах у Ликаона — ношеный тканый плащ; истёртый на воротнике и в локтях, он топорщился заскорузлыми от въевшейся крови заломами и колебался в полах драньём. Пожелтевшие, расслаивающиеся нитями бинты крест-накрест охватывали запястья и кисти, из-под них виднелись облысевшие, красные от мороза пальцы с коротко обломанными когтями. Широкий ремень с ножнами под массивный тесак удерживал на поясе брюки, такие же сальные, как рубаха и плащ. Образ довершали стоптанные сапоги, как будто с чужой ноги. Легендарный Следопыт, заклятый враг Алхимиков и неугасающая надежда Крата, вблизи походил на драного бродягу. И запах имел соответствующий. От него ощутимо разило гнилью. Шмыгнув носом, Хьюго сдержал порыв поморщиться и лишь уткнулся лицом в шерстяной шарф. Едва ли он сам в замаранной дорожной одежде выглядел лучше. И тем не менее. Беспросветные годы, берущие начало со дня Безумия Марионеток, оставили свой отпечаток на каждом жителе Крата. — Старший «Пересмешник», глава гильдии воров, — степенно качнул головой Ликаон, и эти слова стали первыми, которые Хьюго услышал от него после долгих лет разлуки. Разочарование вырвалось шумным выдохом, осело на крупной вязке шарфа конденсатом. И это всё? Мог бы постараться и придумать что-нибудь оригинальное, ха! Но дело ли в зарубцевавшейся ране на горле или в приобретённых вредных привычках, однако даже голос его стал суше, более сиплым и тонким, как у пьяницы. А от этого официального тона рукоять косы под ладонью Хьюго словно бы заиндевела. — Приветствую. Я не ожидал встретить здесь кого-то ещё. Не ожидал он, как же! Но прежде, чем Хьюго успел подобрать достаточно едкий ответ, Ликаон невзначай повёл плечом, и за его спиной качнулся громоздкий вещевой мешок. — Обнищал настолько, что опустился до мародёрства? — с неподдельным изумлением изогнул бровь Хьюго, поднялся на цыпочки и попытался заглянуть ему за спину. — Я выслеживаю Командующего Парадом, и это, — Ликаон повторно качнул мешком, — осколки эрго. Приманка. — Чу́дно. Потому что я тоже его выслеживаю, — солгал Хьюго. — Эта взбесившаяся марионетка доставила немало хлопот моим подручным. — Вот как, — странно оживился Ликаон. В отличие от его хвоста: тот так и остался висеть мёртвой плетью. — Тогда предлагаю временно объединить усилия. Вот. — И он бесцеремонно всучил Хьюго в руки рог. — Протруби в него, если отыщешь Командующего первым. А я незамедлительно приду на помощь. — Я ещё не дал согласие, — хмуро процедил Хьюго, но рог в ладони сжал. — Гм, но ведь наши цели совпадают? — И для тебя этого достаточно? Чтобы объединиться со мной? — Боюсь, время не ждёт, — отступил на шаг Ликаон. А буран подхватил его хвост, вместе с обрывком плаща всколыхнул за спиной. — Мне пора. Ещё свидимся! — А ну стой! Ты не можешь так просто!.. Но Ликаон круто развернулся на каблуках и скрылся в снежной буре, размылся в её очертаниях и сроднился с нею; вот так моргнёшь — и его нет. Ох уж эта врождённая волчья прыть! Хьюго с чувством чертыхнулся. Ведомый выцветающим силуэтом, он метнулся к одному сугробу, второму, но тщетно: его цель исчезла так же неожиданно, как и появилась — и даже следы уже засыпал снег, как если бы Ликаона не было и тот ему померещился. Хьюго нахмурился и стиснул зубы, опустил взгляд. В ладони лежал резной рог Следопыта.

***

Сожжённой колченогой тварью городской цирк разбросал телеса-шатры в низине старого Крата. Когда каменная болезнь дохнула на город своим смрадным нечестивым дыханием, а марионетки схватились за оружие, старому Крату досталось сильнее всего. Улица Розы-Изабеллы, некогда сверкающая, украшенная лепниной и бумажными фонарями, оказалась затоплена кровью, от колеса обозрения — лишь обугленный перекошенный остов, как свёрнутая шея гиганта, не способная к движению. Оперный театр «Эстелла» сделался для его посетителей братской могилой. Как и грандиозный выставочный центр Крата, примыкающий к аркаде Лоренцини. Сама аркада — вот уже несколько лет как парализована, забаррикадирована в целях карантина или же чтобы удержать марионеток из бульвара Элизион и Моста Алхимиков, тут уже не разобраться. Да и разбираться некому: все, кто мог, Крат покинули. Или погибли. И цирк. Поговаривали, из центрального шатра по сей день доносились скрип пружин и надсадные механические стоны. Хьюго как Старшему «Пересмешнику» неплохо было бы разузнать самостоятельно, но в старый Крат он не забредал давно. У него было много забот в Луносвете... которые он переложил на плечи Вивиан, помощницы, из-за одного письма. Из-за него же он вернулся в знакомые места, изуродованные до неузнаваемости. И пытался отыскать Ликаона. Перехватив косу удобнее, Хьюго направился дальше. Выживших в городе осталось немного, и они сделались злыми, настороженными и недоверчивыми. Никто из них не желал отвечать на стук, никто не желал связываться с путником из Луносвета. — Я ищу давнего друга, — раз за разом пытался объясниться Хьюго. — Помер твой друг, — в той или иной вариации сварливо отвечали голоса. — И ты помрёшь, коли останешься здесь. — А что насчёт Следопыта? Часто он здесь появляется? — Да кто ж его знает, он же Следопыт! — Голоса горько смеялись. Но неизменно теплели: Лея Флоренс Монад, Лоренцини Вениньи и Джузеппе Джеппетто, — имена громкие, великие, и относиться к ним можно было как угодно. А Ликаон, безродный сирота, сумел поставить себя в один ряд с ними, сам стал неугасающим символом надежды и высек искру в потускневших сердцах горожан. Даже если ценой погасшего сердца Хьюго. — Где хочет, там и бродит. Не иди за ним: он следы заметает, не учуешь, только сам сгинешь. Он сам тебя найдёт, уж кабы захочет. — Благодарю. — Скатертью дорога! Ничего иного Хьюго и не ждал, впрочем — и оставил попытки стучаться в окна и двери. Ликаон сказал, что выслеживает Командующего Парадом, значит, если Хьюго отыщет его — отыщет и Ликаона. Снег усиливался, пеленал в колючем и белом, как в шерстяном овечьем одеяле, и он стряхнул морозную крошку с полы шляпы, поднял воротник и затянул узел шарфа туже. Холодало. Управиться бы до ночи. Огибая кучи мусора и останки экипажей, марионеток и бог весть чего ещё, Хьюго устремился к центральной площади. Вязь узких улиц оплетала её, как нити паутины — крупную каплю воды. А в центре не вода, а углём растёртое пожарище. Зарево пожара было видно даже в низине Луносвета. Тогда Ликаон ещё был с ним, тогда — не обратил свой меч против Алхимиков и не оставил Хьюго. Не сделал выбором спасение людей, когда Хьюго умолял его бросить всё и бежать вместе. Выпалив в сердцах гневное, тяжёлое, как пощёчина, «трус!», Ликаон ушёл. А Хьюго так и не смог покинуть Луносвет без него. Вместо этого он организовал помощь беженцам, направил подручных обносить разгромленные особняки Семей и за эти семь лет преуспел. Сейчас Луносвет — едва ли не самое безопасное место в Крате. Жаль, Ликаон, ослеплённый яростной борьбой против Алхимиков, ни разу не навестил его. Увиденным он остался бы наверняка доволен. А Хьюго был бы счастлив просто увидеться. Под ногой хрустнула сухой коркой замёрзшая лужа, мутная, грязная, припорошенная снегом. Подошвой Хьюго стёр снег, заглянул в её расколотое зеркало — но отражения своего лица не увидел. Ни его, ни хмурого неба. Лужа была слепа, как правый глаз Ликаона. Узнать бы, как это случилось. Хьюго продолжил путь. Ему никто не встретился: ни заражённые, утратившие разум и мутировавшие до свирепых окаменевших чудовищ, ни марионетки, ни горожане. Человеческих тел видно не было, о них позаботились выжившие. И о них, и о содержимом их карманов. Хьюго не осуждал. Выживать в Крате было нелегко. Сломанными зубами цеплялись за ноги каменные ступени, фигурная ковка ограждений высилась чёрным, а гирлянды и праздничные флажки, чудом уцелевшие с безмятежных времён, слабо трепетали на ветру. Хьюго снял шляпу и зажал её под мышкой. Осмотрелся с прищуром. А вот и цирк. Вывеска потемнела и растрескалась, утратила былой лоск ярких красок. Стараясь держаться у стен и шатров и не выходить на открытые пространства, Хьюго принялся исследовать руины. Сваленные в кучу, сломанные марионетки застыли с открытыми механическими ртами и преследовали Хьюго потухшими диодами глаз. Одна из рук шевельнулась, пустила синюю искру по шарниру — и снова застыла неподвижным. Хьюго не удержался — показал ей язык. В другой куче мусора он заметил кукол. Не марионеток, а обычных фарфоровых кукол: во времена его юности такие были популярны среди уличных кукловодов с самодельными коробками-театрами и бумажными плакатами в качестве декораций. Детям нравилось, Хьюго тоже их любил. Один лишь Ликаон изображал из себя незаинтересованного взрослого, хотя его глаза вспыхивали, а уши задорно топорщились всякий раз, когда он различал звук шарманки, оповещающий о начале представления. Ностальгически улыбнувшись, Хьюго подобрал одну и отряхнул холодное личико от снега. Рассмотрел его. Стеклянные глаза, свалявшиеся колтуны вместо искусственных кудрей, а из одежды — обрывки красного. Кукла никогда не была живой, но сейчас она выглядела по-особенному измученной, как если бы брошенной умирать. Как если бы до недавнего времени ещё была способна смеяться. Покачав головой, Хьюго зачем-то сунул её в карман: может, Вивиан отнесёт в качестве гостинца. Она посмеётся над ним, назовёт состарившимся раньше времени и чрезмерно сентиментальным, а он не станет спорить. Всколыхнул снежное крошево ветер. Потревоженный им, на отдалении поднялся обрывок плаката — а под ним ещё одна крошечная фарфоровая ручка протянулась из снежной могилы к свету. Хьюго присмотрелся и увидел других кукол, припорошенных белым; ведомый любопытством, он забрался в близстоящий шатёр с задорно реющим красно-зелёным флагом, потому что там могли найтись неповреждённые экземпляры. Или даже целый театр, с шарманкой и сменными крошечными костюмами для «актёров». Нынешних детей, с серьёзными усталыми глазами и осунувшимися лицами, таким не удивить и не обрадовать. Но Хьюго попытался бы. Но нет. Шатёр оказался разграблен, мебель сломана, а та, что уцелела, наверняка была украдена. И ни одной куклы. Он осмотрел размётанный по полу скарб, тронул ногой осколок зеркала — и за перезвоном стекла едва не пропустил другой звук. Тихий механический гул. Шатёр над его головой разорвало с треском — длинные механические пальцы вонзились в пол, тот содрогнулся под ногами, а Хьюго отскочил в сторону в последний момент. Оброненная шляпа медленно прокатилась по полу, запнулась тульей о зеркальный осколок и замерла. Сбросив с плеча вещевой мешок, Хьюго же решительно раскрыл складную косу. Согнул ноги в коленях, напружинился и встал в боевую стойку. Задрал голову. Красными лоскутами, как рассечённой плотью, шатёр распался вокруг него, лёг на снег, а сверху — не привычная серая хмарь. Угрожающе потрясая второй рукой, над Хьюго высилась гигантская марионетка. Уродливое комичное лицо, которое когда-то должно было развлекать публику, ныне оказалось забрызгано грязью и кровью, краска отслаивалась от него пузырями, а на шарнирах темнело забившее их просвет масло — Командующий Парадом облегчил Хьюго задачу и явил себя сам. Хьюго пробежался пальцами по рукояти косы и злобно, предвкушающе улыбнулся. Тем лучше! Клетка громыхнула за спиной марионетки, в ней — человеческие кости. А Хьюго пригнулся, сделал замах косой — и устремился в лобовую атаку. Рогом Следопыта он пользоваться не станет: Ликаон выглядел неважно, и Хьюго призовёт его, лишь когда серьёзно повредит Командующего или поразит его. Он не подвергнет Ликаона риску, не вынудит его сражаться в полную силу. Но позже немедленно затребует ответов. Коса ударилась о брусчатку, высекла красную искру, чтобы тут же срикошетить и вонзиться в сочленение шарниров ноги Командующего. Заклинив механизм лезвием, она намертво застряла. А Хьюго выпустил рукоять, но тотчас же выхватил из кармана короткий складной нож, полоснул лезвием по металлическим тросам. Рассечёт их — лишит конечность подвижности. Или нет. Потому что нож вспорол воздух, взметнул мелкие снежинки — и не более. С ловкостью, ничуть не соответствующей массивному телосложению, марионетка крутанулась на месте и второй ногой отшвырнула Хьюго назад, в разорванный шатёр. Болью опалило живот, воздуха — ни на глоток, а в спину разрозненно врезались обломки мебели. Хьюго хрипло вскрикнул, больше каркнул, как сломавшая крыло птица — и тотчас же перекатом ушёл в сторону, потому что Командующий с разбега уже падал на то место, где он только что находился. Земля дрогнула повторно. Бесполезный складной нож вернулся в карман. А Хьюго сплюнул кровавую слюну, сорвал с себя шарф, чтобы не мешался, и, увернувшись от замаха тяжёлой руки, сам подскочил к Командующему. Одним резким движением он выдернул косу из сочленения и ударил вновь, в грудь, металлом о металл издал омерзительно скрежещущий звук. В корпусе марионетки находилось ядро с кристаллом эрго, в первую очередь требовалось добраться до него — и сражение можно считать выигранным. Но не тут-то было. Утолщённая обшивка выдержала удар, а Командующий, в отличие от Хьюго, не знал усталости, голода или недосыпа. Он мгновенно поднялся на ноги и серией быстрых беспорядочных ударов взбил снежную пену и вынудил Хьюго отступить. Ох, сейчас бы использовать электрический абразив, усилить лезвие косы! Но последний он истратил ещё на подступах к центральному вокзалу, зажатый в угол марионетками-сотрудниками. И ни один торговец на пути ему не встретился. Позже стоит непременно озаботиться пополнением припасов. Если выживет. А Командующий отбросил клетку и железными пальцами вцепился в собственную голову, с громким лязгом оторвал её — обшивка на груди жалобно взвизгнула, разошлась по линии стыка пластин — и ею же, головой, нанёс стремительный вертикальный удар. В последнее мгновение Хьюго успел вскинуть косу — и упал на колени, вколоченный в брусчатку сокрушительной атакой. Болью пронзило ноги, в плечах — ломота, и дрожь, и металлический привкус влажно выстлал рот. А ядро Командующего нагрелось, сам корпус раскалился, покраснел, и могучее тело без головы навалилось на Хьюго всем весом. Стоит ему дрогнуть, опустить косу — и всё закончится, не успев толком начаться. Жаром неприятно обдало лицо, опалило ресницы, а ломота в плечах сделалась невыносимой. Лоб взмок, и волосы клейко пристали к разгорячённой коже. Крепко пахнуло нагретым железом и маслом. Коротко поморщившись, Хьюго стиснул зубы и со сцеженным рыком подался вперёд, самим собой попытался ослабить натиск противника. Но Командующий вдруг сам убрал атакующую руку, а Хьюго по инерции шатнулся за ним, едва не упал лицом в снег. Но не упал, потому что второй рукой марионетка смела его, всем телом вломила в стену. Как если бы марионеткой был сам Хьюго. Что-то хрустнуло в рёбрах, а по губам и подбородку покатилось горячее, и металлический вкус усилился; оглушённый ударом, почти ослепший от боли, Хьюго заскрёб подошвами по мёрзлой брусчатке и попытался подняться. Ноги не слушались, а руки бестолково черпали снег и оцарапывались о камень. Косу отбросило в сторону — и до неё не добраться. Потревоженный движениями, из кармана выпал рог Следопыта, сделал оборот на снегу. И здесь уже не до геройства: своей смертью легче Хьюго никому не сделает. Рог издал долгий, гудящий звук. А на отдалении, точно только этого и ждал, завихрения снежной бури всколыхнул белый волчий хвост. Но больше ничего не произошло. Ликаон на помощь не поспешил. Хьюго медленно опустил рог, сглотнул кровавую пену и потерянно уставился на то место, где только что видел Ликаона. А Командующий затанцевал на месте, закружился и устремился на Хьюго ударом с разворота. Пар стлался за ним дрожащим шлейфом, растапливал воздух и падающий снег. Хьюго же из последних сил отскочил от стены и едва не запнулся о собственный брошенный шарф. Недолго думая он подобрал его, скомкал и швырнул в раскалённый корпус Командующего. Плотная ткань немедленно занялась огнём, дым закружил и сгустился вокруг ядра, а марионетка оступилась. Хьюго метнулся к косе, подхватил её и взбежал на колено к Командующему, подпрыгнул и с размаха засадил остриём в расселину обшивки. Достал до ядра. Кристалл эрго раскололся: голубоватое сияние взвилось снопом искр, как кровью из артерии, — а Хьюго соскочил на землю и, шатаясь, побрёл к клетке. Обессиленно привалившись к ней поясницей, он придержал себя за рёбра. Бесстрастно пронаблюдал, как Командующий тяжело обрушивается на колени, как падает, раскинув руки, а его голова делает два оборота и замирает у кучи со сломанными марионетками. Там, где ей самое место. Кровь капала с подбородка, холодила шею и вымачивала воротник, и Хьюго вытер её рукавом. Он вернулся к шатру, подобрал шляпу и, отряхнув её от снега, водрузил на голову. Придержал за поле и осмотрелся. Присутствия Ликаона он больше не замечал.

***

Место для костра было выбрано не самым удачным, и тот чах, чадил чёрным дымом и едва ли давал тепло. Но нагромождение из сломанной мебели, снесённых витрин и колёс экипажей давало защиту от ветра, прятало утлое пламя от чужих взглядов — и в большем Хьюго не нуждался. Сгущался дым, обхватывал плотным удушающим саваном, и отмахиваться от него смысла не было: не помогало. Хьюго и не отмахивался. Он устало жался спиной к каменному мосту, под которым выбрал место для ночлега, и протягивал к пламени озябшие руки. В вещевом мешке мерно перемигивались осколки эрго, оставшиеся после гибели Командующего, и позже их можно будет выгодно продать. Или обменять на новый шарф. Или оставить в Луносвете как ещё один источник энергии. Может быть, однажды Хьюго удастся договориться с Гвардейцами и выпросить у них Старгейзер — хорошо было бы! Планов всегда казалось слишком много, каждый из них — едва ли реализуем, но неизменно важен, а Хьюго не жаловался. Времена настали трудные, а после ухода Ликаона он перестал делать многие вещи. Жаловаться. Плакать. Искренне смеяться тоже. В носу неприятно засвербело, захотелось от души чихнуть, а то и не раз, но Хьюго лишь потёр переносицу и пересел к костру ближе. Съёжился, запахнул плащ, сохраняя тепло. Волосы свесились с плеча, расстелились по рукаву и достали до земли. По какой-то причине он не стриг их со дня расставания. Они стали совсем длинными, уже ниже поясницы, с неаккуратными посечёнными концами. Тоска Хьюго конца не имела. Толкнув ногой вещмешок, он вынул вяленое мясо и сунул дубовый от старости кусок в рот. Сглотнул солёное. Следом достал небольшой тубус, ударил по основанию и выбил свёрнутое в трубку письмо. Света от костра было мало, а закат заливал небесную грязь кровью, вымачивал её и делал лишь темнее, но Хьюго в источнике света не нуждался. Он знал строки наизусть. «Мой сердечный друг! — так начиналось это письмо. — Надеюсь, я ещё могу называть тебя так. Каменная болезнь подобралась ко мне близко. Я хотел бы увидеть тебя, крепко обнять — на прощание. Лекари не дают мне больше года, все свои дела я уже привёл в порядок, осталось последнее. Это ты, друг мой. Я прощаю тебя. И себя, за то что оставил тебя в час нужды, за то что эгоистично предпочёл собственные мечты нашим. Надеюсь, в твоём сердце найдется милости достаточно, чтобы не отказать мне в последней просьбе. Прошу тебя проделать путь к старому Крату, там, где всё началось между нами. Ожидаю встречи с тобой. Твой бывший, но навеки преданный тебе соратник, Ликаон». В горле спастически сжалось, а недожёванное мясо, казалось, встало поперёк. Сухой болью защипало в глазах, как если бы не тающие снежинки, а соль скопилась на ресницах, присыпала роговицу. Хьюго крепко зажмурился, ладонью протёр лицо и встряхнул головой. Как только получил письмо, он тотчас же оставил все дела Вивиан, дал ей и инструкции на тот случай, если не вернётся. Он планировал возвратиться в старый Крат, отыскать Ликаона и остаться с ним до конца его дней. Провести с ним столько времени, сколько им отмерено. Каменная болезнь лечения не имела. Зелья, снадобья, акупунктура и даже гирудотерапия — ложь в сложных названиях, шарлатанство и способ нажиться на отчаявшихся больных. Знахарей и лекарей, обещавших исцеление от страшного недуга, Хьюго в Луносвет пускать запретил. Что же, когда чёрный час настанет, он сам оборвёт Ликаону жизнь: он знает, Ликаон не хотел бы стать чудовищем и проливать кровь тех, кого защищал всю жизнь. Не хотел бы запятнать светлый образ Следопыта багровым и уничтожить символ надежды, которым сумел стать. Зачерпнув ладонью снег, Хьюго скомкал его и зажевал привкус мяса; поморщился от ломоты в зубах. Он вынул из кармана рог, покрутил его в руках и со вздохом бросил в огонь. Хоть какая-то от него польза. Усталость брала своё, а может, он никогда не умел долго сердиться на Ликаона, и сейчас не испытывал гнева, из-за того что тот не пришёл на помощь вопреки собственным заверениям. Или это каменная болезнь исказила его разум и сделала противоречащим собственным принципам. Или же тот белый хвост Хьюго померещился. Узнать правду можно только от Ликаона. Хьюго переждёт ночь — и отправится искать его. Пожалуй, стоило бы проникнуть в чужой дом, согреться в его стенах, но дом мог оказаться заселён, а Хьюго не находил в себе сил для новой схватки. Он переждёт под мостом, решено. Рог постепенно занялся огнём, потемнел и тихо треснул. Мелкие искры рассыпались золотой пылью, легли в его узоры, и Хьюго невольно залюбовался. Но послышался звук шагов, прервался неуверенным кашлем, а Хьюго быстро спрятал письмо, потянулся за косой — и остановил себя. Потому что под мост заглянул Ликаон. Лёгок на помине. — До меня дошли вести, что с Командующим Парадом покончено, — одобрительно прогудел он. — Чисто сработано, глава гильдии воров! — Я звал тебя, — запрокинул голову Хьюго, недоверчиво сощурился. — Хвалёный слух подвёл тебя? Или ты заплутал в метели? — Гм-м, звал, значит. — Ликаон подобрался ближе, помедлил и грузно сел рядом, расстелил по снегу хвост. — Видимо, я оказался за пределами слышимости. К тому же меня прижало у птичьего базара, я отбился не без труда. Хьюго только кивнул. Он покосился на хвост: некогда являвший собой пышное, как разросшееся облако, великолепие, сейчас тот был блёклым, с некрасивыми проплешинами. И тем не менее Хьюго не усомнился в себе: он видел этот хвост в завихрениях метели, ни с чьим другим он его бы не спутал. Но ни одной марионетки на пути к цирку он не заметил. Да и кто мог бы распространить вести о поражении Командующего? Только если бы Ликаон не увидел это собственными глазами. По какой-то причине Ликаон ему лгал. А Хьюго всё ещё не мог рассердиться всерьёз. Ликаон утратил привычку прядать ушами, как он делал это раньше, и поворачивался теперь тяжело, всем корпусом, словно бы собственные голова и плечи казались ему неподъёмными. Он наверняка голодал: от него слабо пахло мертвечиной, — и Хьюго не желал спрашивать, чем тот питался последние дни. Он надеялся, что успеет застать Ликаона в относительном здравии, но болезнь проросла в его тело глубоко, пустила ядовитые корни и опустошила его; превратила в иссушенную оболочку самого себя, в ломкую шелуху. Его мех потускнел и свалялся, а взгляд утратил былую остроту ума, сделался рассеянным и неподвижным. Он неумолимо угасал. И смотреть на него, такого, было невыносимо. Хьюго на мгновение прикрыл глаза. Но заставил себя вернуть Ликаону взгляд, даже сумел выдавить улыбку. Ликаон в ответ не улыбнулся. Поворошив мешок, отчего-то дрожащими руками Хьюго вынул гребень и, водрузив волчий хвост к себе на колени, принялся бережно разглаживать спутанные пряди. Сам он привалился к плечу Ликаона. Плечо рядом с его напряглось, но быстро расслабилось. А хвост на коленях не шелохнулся. Активный, как у игривого дворового пса, и крайне чувствительный, он не среагировал на прикосновение: Ликаон его больше не ощущал. Сглотнув ком в горле, Хьюго крепко сжал гребень, ногтями вонзился в прохладное дерево и не мигая уставился на комковатые грязно-белые пряди. Дрожь в руках усиливалась. — Я мог прийти раньше, если бы… — «если бы ты позвал», — если бы знал. — Гм-м, — неопределённо качнул головой Ликаон. — Ты правда простил меня? — Хьюго отстранился, но лишь чтобы пристально заглянуть ему в глаза. — Потому что я злился на тебя каждый день, но ни один из них — искренне. — Прошлое должно остаться в прошлом, — помедлив, всё же веско сказал Ликаон. — Жизнь слишком коротка, чтобы таить обиды. Хьюго этот ответ устроил. Он потёрся щекой о плечо Ликаона, вернулся к расчёсыванию хвоста. Пальцами разбирая особенно плотно свалявшиеся колтуны, гребнем он разглаживал скрученные пряди и почти сумел привести их в порядок. Ликаон не протестовал. Хьюго ожидал, что ему будет досаждать дым, но тот лишь прочистил горло и умиротворённо устроил ладони на коленях. Темнело. Пламя чахло и тускнело, а хвост наконец отогрелся в руках Хьюго и теперь пушистым одеялом обхватывал его ноги. Сон брал на измор, и Хьюго просунул руку Ликаону под локоть, мягко ткнулся носом ему в плечо. И почувствовал, как ладонь Ликаона ложится на его колено. И ведёт выше, по бедру — к паху. Хьюго вздрогнул и мгновенно проснулся, в смятении проследил за движением руки. А рука всё та же: в жёлтых бинтах, с покрасневшей облысевшей кожей и в сломах ногтей — совсем как человеческая. И отчего-то холодом пробрало до костей, клетью заковало рёбра и ударилось о мышцы дрожью неприятия. Хьюго протестующе свёл колени. Но Ликаон, тяжело кряхтя, навалился всем телом, самим собой распластал его по спальному мешку и твёрдому камню под ним. — Ликаон!.. — Отвернись лицом к стене. Его руки пробрались под одежду, ищущие, нетерпеливые и жадные. Прикоснулись, как холодным свечным воском следы оставили. Запах мертвечины усилился, а омерзение проскреблось по коже насекомым со стрекочущими лапками, расцарапало кожу до зудящих мурашек. Хьюго сдавленно захрипел, забился и инстинктивно перехватил Ликаона за запястья. Эта близость — последнее, что он мог позволить ему, умирающему, явно нуждающемуся в нём. И всё же… Что-то было не так. Пересилить себя не получилось. Хьюго оттолкнул Ликаона и подорвался на ноги. Замер — и Ликаон замер тоже, потому что у Хьюго ладонь уже покоилась на рукояти косы. Чтобы оправдать порыв, Хьюго взял её, небрежно кивнул в темноту: — Показалось, я слышал шаги. Схожу проверю. Он покинул укрытие и сгинул в темноте, а в глазу Ликаона, как в искусственной стеклянной бусине, отразилось бледное пламя.

***

Вернулся Хьюго поздно, глубокой ночью, но Ликаон ещё не спал. — Подежуришь пару часов? — Он бросил косу к спальному мешку и сделал вид, что произошедшего ранее не случалось. Голова Ликаона накренилась в подобии кивка, а Хьюго укутался в одеяло, накрылся плащом поверх и зарылся в него с головой. Он не плакал семь лет, но впервые с тех пор на ресницах остывала горячая влага.

***

Во сне Хьюго разобрало жаром. Казалось, его тело прокаливалось пламенем, как ядро Командующего Парадом перед взрывом, а металлический скрежещущий смех доносился отовсюду — и он метался, в полубреду искал косу. Но ладонями натыкался на руки Ликаона. А тот осторожно убирал волосы с его лица, поправлял плащ и одежду: его прикосновения сделались лёгкими, порхающими, как касания мотыльковых крыльев, — но Хьюго не находил в себе сил его поблагодарить. Один раз он вцепился в его запястье, крепко сжал, словно бы в страхе, что Ликаон исчезнет, что окажется галлюциногенным бредом и оставит его один на один с кошмарами, и ощутил шероховатость сухих бинтов; а рука в его хватке отчего-то дрогнула — и отнялась. Больше Ликаон его не трогал. К утру жар спал, а Хьюго поднялся совсем разбитым. Хмуро потёр глаза и осмотрелся. Рассвет брезжил нездоровой желтизной, просачивался сквозь прорехи завала желчными потёками, как у поражённого каменной болезнью могло бы истекать гноем нутро; костёр погас, угли успели отсыреть и подёрнуться наледью, а под мостом Хьюго оказался один. Следов присутствия Ликаона нигде не наблюдалось. Но не это бросилось в глаза и заставило избавиться от остатков сонливости разом, отнюдь: он остался без вещевого мешка, без осколков эрго, и даже фарфоровой куклы в драном платьице не было видно. Только коса сохранилась при нём — и то, как подозревал Хьюго, потому что во сне он сумел нащупать её и крепко вцепился в рукоять. Карманы проверять смысла не было: и без того становилось понятным, что они пусты. Его обокрали! Ликаон посмел обокрасть его и сбежал! И Хьюго схватился за косу, в ярости сорвался с места. Зубы стучали не то от холода, не то от злости, не то от ужаса: он наконец догадался, что же так сильно настораживало его в Ликаоне. И Хьюго стремительно прореза́л себе путь сквозь снегопад и молился богам, в которых не верил, чтобы его догадка оказалась ошибочной. В сравнении с Ликаоном следопытом он был неважным, но и Ликаон, в отличие от него, не перемещался налегке. Нагнал его Хьюго у границ городского кладбища спустя час. Подточенная плесенью часовня кренилась набок, а вороны, вспугнутые неожиданным вторжением, с громким граем взмыли в воздух. Уронили чёрные перья на утопленные в снег следы. Нагруженный краденым, покачивающийся из стороны в сторону, сквозь вуаль метели Ликаон выглядел неустойчивой громадой, больше тварью, чем тиреном — и Хьюго стиснул зубы, заставил себя отринуть личное и сосредоточиться. Он остановился, перевёл дыхание и со звучным щелчком раскрыл косу. — Ликаон. — Чёрт возьми! — нервно шарахнулся от его голоса Следопыт и бросил скарб на землю, выхватил тесак. — Я думал, ты сам сдохнешь! Надо было прирезать тебя так же, как этого! …как этого. — Что ты только что сказал?! — Оглохнув от собственного крика, Хьюго замахнулся косой. А Ликаон... Нет, Следопыт, кем бы он ни был, ринулся в атаку. Массивный, неповоротливый и имеющий мастерства явно меньше, чем Хьюго, он взбил вокруг себя снег, погнул низкую кованую ограду и выколол мраморную крошку из безымянного надгробия, но до Хьюго не достал. Хьюго же легко увернулся от рубящего удара. Он пнул Следопыта в колено и, прокрутив рукоять косы в ладонях, широко резанул по боку. Влажно заблестело лезвие, а полоса крови хлёстко легла на снег. И даже этого оказалось достаточно. Следопыт вскрикнул, выронил тесак и схватился за бок. Оступившись, он потерял равновесие и покачнулся, грузно завалился на землю. Раздался треск ткани — там, на шее, где виднелся след давней раны, проступили концы белых ниток. И в немом обездвиживающем ужасе Хьюго пронаблюдал, как волчья голова падает, как срывает вместе с собой шейный платок и катится по снегу. Ремни лопнули и соскользнули с морды, и правая глазница — грязная пустота, гниль и ровный чёткий контур, как след от ножа. Голова врылась в сугроб, носом забилась в снег — и замерла. А Хьюго медленно поднял взгляд — у ограды, зажимая рану на боку, на него испуганно взирал незнакомый мужчина. И тогда-то всё встало на свои места, а догадка, страшная, пугающая — какая угодно, только бы не эта! — обрела плоть и кровь. Хьюго издал высокий вопль, как будто сам получил смертельную рану, и отбросил косу, выхватил из кармана нож и решительно направился к мужчине. — Господин, пощади! — Едва взглянув ему в глаза, мужчина упал на колени, лбом стукнулся о землю. — Крату нельзя без героя, будь милосерден! Когда я нашёл его, он уже не дышал, клянусь! Что плохого в том, что Следопытом станет кто-то другой? Умоляю! Умоляю! Он сложил руки в молитвенном жесте. А бинты расслоились, свесились с запястья жёлтой лентой и открыли заживающий след волчьих зубов. Крепко зажатая пальцами, рукоять ножа врезалась в ладонь. Казалось, не лезвием, а обломком собственного обледеневшего, расколотого сердца Хьюго вонзился самозванцу в горло. А тот заклокотал кровью, завозил руками по шее и попытался зажать зияющую рану — и тогда Хьюго ударил снова. И снова, и снова, он бил до тех пор, пока собственная рука не стала горячей от залившей её влаги. Мужчина замер, прекратил возню. Тёмное пятно принялось жадно поглощать снег под ним, густо окрашивать его и источать характерный насыщенный запах. А Хьюго бросился к голове, упал перед ней на колени и обнял, холодную, тяжёлую, и поцеловал в ледяной нос. Прижал к груди, к своему бьющемуся сердцу — так странно, так неправильно, ведь оно уже должно было разлететься вдребезги, как брошенная на камни стеклянная фигурка, и остановиться, — и завыл. Узорная снежинка спланировала на мутную роговицу глаза. И не растаяла. Словно у фарфоровой куколки в обрывках красного платья, у её неживого стеклянного глаза. — Как же ты посмел не дождаться меня, мерзавец? — ласково поправил Ликаону чёлку Хьюго. Выкрасил кончик пряди в красный. Слёзы катились по щекам, схватывались на морозе и обжигали кожу, а в горле давило чем-то твёрдым, как камнем, и распирало криком. Но он сжимал зубы и больше не кричал: Ликаону никогда не нравились громкие звуки. Поэтому Хьюго тихо целовал ему лоб, гладил одеревеневшие уши и дул на них теплом. Снежинки на тёмных кончиках таяли, а в собственных глазах мутнело, расплавлялось горючим. Горе склеивало их, удерживало вместе солёной влагой и цепкими пальцами Хьюго; скрепляло, как печатями, невзаимными холодными поцелуями — и лило прозрачный рассвет на их головы. Воздух трещал от мороза. Вороний грай повторился, но уже на отдалении, как запоздалое эхо минувшего. А Хьюго не знал, сколько времени просидел так, баюкая в объятиях голову Ликаона. Но колени онемели, а холод в ступнях уже перестал ощущаться. Он сам словно бы обратился символом скорби, ещё одним гранитным монументом, который никто не придёт навестить, — и затерялся среди них. Но кое-как он поднялся и, проволакивая по снегу ноги, подошёл к телу самозванца. Скинул с себя плащ, бережно положил на него голову Ликаона; выскобленная изнутри шея зияла, как голенище сапога, а Хьюго не передёрнуло. Напротив, он задержал на ней взгляд дольше, чем мог бы. Непослушными озябшими руками он снял с тела пояс с пришитым хвостом и надел на себя. Самозванец был прав. Город без надежды, без Следопыта, погибнет. И сам Хьюго — без Ликаона. Выдернув нож из горла самозванца, Хьюго вытер лезвие о рукав и схватился за свои волосы, оттянул их. И отсёк; с опустошённым безразличием он проследил, как светлые пряди рассыпаются по снегу. Всё закончилось. Всё закончилось — вот так. Он надел волчью голову поверх своей, заправил белые нитки под воротник рубашки. Потому что Хьюго Влад Рэйвенлок может исчезнуть и быть предан забвению. Но не Ликаон.

***

«Мой дорогой Ромео! Пожалуйста, присмотри за Карло, он в последнее время совсем занемог. Отправляюсь в старый Крат. Говорят, с некоторых пор там рыщет заражённая тварь, сросшаяся с волчьей головой, и преследует выживших. Она кого-то ищет и воет на луну, так что способна оглушить и разорвать сердце одним голосом. Уверена, мне хватит сил разобраться с нею. Вернусь третьего дня пополудни, а до тех пор — береги себя. Твоя наставница и преданный друг, Лея Флоренс Монад».