Вкус боли

Феликс уже четвёртые сутки не вставал с кровати. Его мать металась по дому, разрываясь от тревоги за сына, но ему было безразлично — и её беспокойство, и собственное существование. Всё, чего он жаждал, — перестать чувствовать. Как обычно, он всё же выбрался в туалет. Подняв взгляд на зеркало, Феликс отметил, насколько осунулось его лицо: резкие скулы, глубокие тени под глазами, болезненно бледная кожа. На миг он ощутил странное удовлетворение. За эти дни он едва ли притронулся к еде — и вот плоды. Он встал на весы: минус пять килограммов, ровно пятьдесят. Цифра, которую он не видел уже много лет, обожгла сердце сладкой, горькой радостью. Феликс задрал футболку и долго рассматривал свой плоский живот, втянутый, с выступающими рёбрами, похожими на острые крылья, готовые прорезать кожу изнутри. Он провёл пальцами по этим линиям почти с гордостью. Сегодня Феликс решил всё-таки пойти в университет — слишком много занятий уже пропущено. Он натянул мешковатую толстовку и свободные джинсы, в которых почти тонул, скрывая своё истощённое тело. Живот предательски заурчал, но он привычно проигнорировал голод. Лишь по пути в университет решил зайти в магазин за колой зеро — единственным «удовольствием», которое не добавит калорий. Когда он потянулся за бутылкой на верхней полке, перед глазами вдруг замелькали чёрные мушки, мир завертелся, и ноги подкосились. Он даже не понял, что падает, — его подхватили чьи-то крепкие руки. Очнувшись, он обнаружил, что лежит, положив голову на чьи-то колени. Чьи-то пальцы осторожно перебирали его волосы. Голова раскалывалась, тело казалось таким слабым, будто все кости превратились в вату. Когда зрение прояснилось, он увидел над собой лицо — то самое лицо, которое так часто всплывало в его тайных, почти болезненных мечтах. Хёнджин. Старшекурсник с факультета журналистики. Безупречно красивый, с резкими, словно вырезанными ножом чертами и безукоризненно выглаженным костюмом. От него пахло дорогим парфюмом с лёгкой горчинкой. Сердце Феликса болезненно сжалось. Он любил его молча уже два года. — Эй, ты в порядке? — голос Хёнджина звучал неожиданно мягко. Феликс с трудом кивнул, пытаясь приподняться, но Хёнджин удержал его за плечо. — Ты очень лёгкий… Ты вообще ешь? — спросил он тихо, с тревогой в глазах. Эти слова обожгли Феликса. Конечно, он ел. Точнее… пил кофе и колу зеро, иногда клал в рот жвачку, лишь бы обмануть зверский голод. А по ночам лежал, свернувшись калачиком, дрожа от холода, с ногтями, врезавшимися в ладони до крови — лишь бы не сорваться и не сунуть в рот хоть что-то. Хёнджин заметил что край рукава немного красный и приподнял его рукав, заметив красные, едва зажившие полосы. Феликс судорожно отдёрнул руку, но уже было поздно. — Господи, Феликс… — Хёнджин сжал его ладонь в своей. — Почему ты делаешь это с собой? Слёзы подступили к глазам Феликса, но он быстро моргнул, прогоняя их. Как объяснить, что лезвие было его единственным утешением, единственным способом почувствовать хоть что-то, кроме бесконечной пустоты? — Не надо… — хрипло выдохнул он, отводя взгляд. Хёнджин осторожно обнял его за плечи и прижал к груди. Сердце Феликса бешено заколотилось, словно хотело вырваться наружу. Но вместо долгожданного тепла он ощутил лишь ещё более острую боль. Он был слишком сломан, слишком грязен для такого, как Хёнджин. Вечером, вернувшись домой, Феликс снова лёг в свою постель. Уставился в потолок, а по щекам медленно скатывались слёзы. В груди зияла чёрная дыра, которую не заполняла ни чужая забота, ни собственная боль. На тумбочке рядом молча дожидалось лезвие — его единственный надёжный друг. Он хотел бы верить, что завтра всё изменится. Что он станет лучше. Перестанет ненавидеть своё отражение. Но надежда умерла в нём уже давно, оставив лишь пустоту и звенящую тишину. А в телефоне так и остался непрочитанным последний входящий: Хёнджин: «Напиши мне, пожалуйста, когда придёшь домой. Я переживаю.» Но Феликс не ответил. Он был слишком уставшим, чтобы хотеть жить дальше.