Сожалею

Революция. Обычно это что-то не самое утешающее. Резкие, кардинальные меры и изменения. Ему не повезло оказаться не в том месте не в то время. О, вы не представляете, какие душевные терзания не давали покоя Кавински каждый день. Это ведь совсем не подобает той идеологии, которой все они придерживались на протяжении столетий. Это ведь единственный мир во всей его жизни. Он довольно юный, чтобы судить. Но это не значит, что он несмышленный сопляк. Конечно, резкие перемены плохо влияют на психику людей, вызывают отторжение, даже если изменения на самом деле ведут к хорошему результату. Так, вроде, говорилось в той самой книжке, которую он удосужился прочитать впервые после окончания школы. Кавински долго размышлял, что делать. Он ясно понимал, что государственная измена грозит очень жестоким наказанием. Сам ведь не раз был свидетелем таких наказаний. Наказаний. Да, государственная измена – это акт безрассудный и непростительный, - так считал сам Кавински. Но таких наказаний он не считал адекватными. Иногда, когда работы было совсем мало, чтобы расслабиться и дать мозгу волю для разного рода мыслям, они заносили его совсем в другое русло. В такие моменты Винс ловил себя на мысли, что рассуждает, как индивидум изменяющий родине. До того момента, как появился Он. Весь из себя неуклюжий, очаровательный, обаятельный. Винс был уверен, что новичок, взявшийся из ниоткуда (серьёзно, он даже незарегистрированный!) настоящий бабник и разбиватель сердец. Какого же было его удивление, услышав, что тот ни разу не имел опыта в отношениях. Ни с девушками, ни с парнями. Удивительно, как этот юноша привлекал внимание автомеханика. Невольно мысли возвращались к этой очаровательной улыбке и ровному ряду белоснежных зубов. К молочного цвета коже, особенно когда форма задиралась вверх при попытке потянуться, подняв руки вверх. Кавински засматривался на открытые участки тела юнца, который явно был младше. Какое открытие ждало его впереди.. Этот спокойный, чётко поставленный голос. Эти глазки, эти голубые глазки… Кавински не делил себя на ту или иную ориентацию, оставаясь нейтральным к этому вопросу. И когда он заигрывал то с прекрасными дамами, то с мускулистыми джентельменами, приятели в автомастерской качали головой, жалея очередную жертву блондина. После нескольких недель потока вопросов от товарищей, Кавински пришёл к выводу, что является твёрдой бишечкой, как утверждала девушка, работавшая с ним. Ну что-же… бишечка, так бишечка. Свой разгульный образ жизни он отбросил, и понял это слишком неожиданно, когда на очередном свидании с таинственным Дейвом тот спросил, одинок ли он. –Да… – протянул он последнюю букву – Знаешь, Дейв, я… – и остановился на полуслове. «Я свободный человек, ищущий такие же свободные связи. Понимаешь, сегодня есть, а завтра воспоминание». Так он хотел сказать, но не смог побороть себя, ведь уже сколько времени не цеплял коллег или рандомных девчонок на улице. Ни разу не заигрывал больше ни с кем одиноко сидящим в ресторанчиках в рандомную пятницу. Уже давно. Как только появился Дейв. И вымолвить эти слова он не смог, потому что терять Дейва, как тех случайно выбранных кукол империи ему не хотелось. Дейв выглядел живее всех в этом государстве, несмотря на его со временем набранным опытом смотреть прямо и безразлично, держать лицо перед высшими чинами и действовать рассудительно. Жестоко, мог кто-то сказать. Он поднимает взгляд своих красных очей, довольно редких в наши дни, чтобы встретить вопросительный взгляд голубых глазок напротив. Вдруг он резко вспоминает, что замолчал надолго. Он сглатывает, смотрит на комиссара аграрного поселения, затем вновь натягивает свою маску безразличия, продолжая свою речь. – Я был одинок. До встречи с тобой, Дейви. – Он игриво улыбвается, показательно выпивая глоток вина из своего бокала. Дейв смотрит будто сквозь него, ища подвоха в таком неожиданном признании. Но ему нечего бояться, ведь Кавински впервые выложил наружу полную правду. Без утаек. Коротко, но искренне. Такие свидания заканчивались ничем. Однажды они покатались посоревновались в водных гонках, после которых Кавински заметил опасно яркий блеск в голубых глазах комиссара. Он ухмыльнулся тогда многозначитально, обещая отвести Дейва на разного рода таких соревнований. И сейчас, стоя в центре гор людских тел и металлолома работов империи, Кавински вспоминает своё обещание. Обевредив очередного робота тот усмехается. Как только эта война закончится, Дейви. Он ведет армию из нескольких выживших людей в безопасное место, предусмотренного для таких случаев, попутно вспоминая последние слова Дейва, перед тем, как они попрощались последний раз. – После этой революции можешь делать со мной всё, что только захочешь, Винс. – Он безмятежно улыбается, посылая табун мурашек и волны тепла по всему телу одновременно, запуская ладонь в светлые локоны волос парня, который оказался порядком ниже него. – Ну а сейчас мы должны вести себя решительно. Лишь в наших руках победить эту машину. Пообещай мне выжить, и я вернусь целым к тебе снова. Кавински это напомнило дешевый романтический фильм, который показывали для влюблённых парочек в кинотеатрах. Но он доверился этим сентиментальностям, полностью осозновая, в какой ситуации они оказались. Они в том положении, когда оба из них могут не вернуться в эту самую комнату квартирки в центре города, которую купил Кавински только ради них двоих. Сейчас, тяжело перебирая ногами он ругает все свои поступки, которые он делал и которые ещё не успел сделать. На самом деле ему мало верилось в счастливый финал этой войны для группы Сияния, но в это верил Лололошка. А кто Винс такой, чтобы противоречить нашему великому начальнику.    «Чёрт, Дейв, я не выпущу тебя из этой квартиры, если мы оба вернемся живыми» – мечтательно рассуждал Кавински, вскинув голову вверх, смотря на окно дома на пятом этаже ЖК в центре, мимо которого проходил.     В душе Винс не мог представить падение империи, но вот он. Первый рассвет без установок империи. Кавински стоит весь потрёпанный и побитый. Губа разбита, щёки в кровоточащих ранах, некогда белоснежная куртка вся в пыли и грязи окрасилась в уродливо серый, но парень твёрдо стоит на ногах, наблюдая как яркое солнце окрашивает горизонт, медленно, но верно поднимаясь над городом. Алые глаза следят за изменениями в городе. Горожане опасливо озираются вокруг, боясь быть наказанными. Если у этого мальчишки получилось обдурить гениальную машину, то жителям Альт-сити больше ничего не угрожает. По крайней мере это то, что он понял из рассказов Лололошки на днях обсуждения плана.    – Скажи мне Дейви, кто мы? Хватит мной играть, дорогуша – Кавински опасно наклонился вперёд, через весь стол, твёрдный взгляд вперив в Лололошку напротив. Юноша напротив слегка напрягся, что можно было понять по неожиданно поднявшимся плечам, неестественно вытянутую позу и поджатые губы.    – Какой ответ бы тебя удовлетворил, Винси? – О, нет, Дейви снова использовал эту сокращенную форму его имени. Винси… Дейви сам однажды оговорившись, придумал эту форму имени для него. Большой ошибкой Винса было заметно прервать свой смех. Лололошка тогда ещё напрягся, резко повернувшись к нему. Вдруг чего лишнего сказал? Второй ошибкой Винса было резко покраснев отвести взгляд. Две роковые ошибки в тот день. С тех пор Дейв использовал это, чтобы разрядить обстановку или заставить Кавински приобрести игривое настроение.     – Заигрывать ты умеешь, Дейви. Но давай ближе к делу. – Лололошка тоже был удивлен тем, что впервые не сработала эта тактика. Но тем не менее…    – Так хочешь в этом разобраться? Чего ты хочешь? – Кавински заметил, как Дейв напрягся, вперив стеклянные глаза в столешницу. За столько времени проведенных вместе Винс приметил, что так делает он только когда тот глубоко задумается. Кавински знает, что всегда такие вопросы Дейв обсуждал со своими друзьями: Кейт и Радан. Ох, ну и разбаловали они его.    – Давай разберемся сами: что между нами? – Лололошка понял намёк в красноречиво подчёркнутом слове «сами». То, что Лололошка бувально жил Винсом он, конечно, оставил неозвученным. Дейв наслаждался каждым «свиданием», долго вспоминая фантомные прикосновения «друга». Он дышал им, словно кислородом.   – Я….   Из воспоминаний Винса вырывает рука, неожиданно и резко легшая на плечо парня. Он резко оборачивается и видит Калеба. Напыщенный, как павлин, как всегда, - думает Винс.     Но, сразу после этого лицо главного секретаря при бывшей Империи разглаживается. Морщины исчезают, брови перестают хмуриться и в целом черты светлого лица приобретает нежное выражение. Такое безмятежное, что даже хочется верить в светлое будущее.    – Поздравляю с победой. – Вдруг этот голос рассекает подсознание Кавински, и он чувствует, что не может пошевелить ни единой конечностью. Он лишь вопросительно выгибает бровь, на что Калеб отходит в сторону, открывая взору Лололошку со своими друзьями. Радан, избитый и потрёпанный, как он сам, перекинул руку Дейва через плечо, помогая тому дойти до местного медицинского центра, шатающегося и еле переставляющего ноги. Юноша выглядел совсем плохо, дышавший через раз, опустивший голову, весь в пыли и грязи. Белоснежное худи более не будет таким чистым, а раны на щеке, руках и шее наверняка превратятся в вековые шрамы. Дейв шел так, будто силы покидали его с каждым шагом. И тем не менее Винс видел в этом свою красоту, не в силах оторвать взгляда от своего… парня.    – Я… Винс, это… немного странно. Я видел такие журналы в городской библиотеке, но я сомневаюсь, что это правильно. То, что я чувствую… не ощущается правильным.    – Просто озвучь их, mi amor    – Обожаю твой испанский…    – И только его? – Винс уже догадывался о чём сожалеет Дейви. Он лишь хочет немного подразнить его. Просто насладиться краснеющим, милым Дейвом.    – Нет… Всего тебя. Твой запах люблю. Твой голос люблю. Твою манеру речи люблю. Тебя…   Из воспоминаний снова выдергивает Винса чужая рука. На этот раз Дейва. Он лежит на медицинской койке, подключенный к аппарату жизнеобеспечения. Пикающие звуки аппарата равномерно разносятся по всей комнате. Лололошка сжимает руку Кавински, и просто молча смотрит. Смотрит и Кавински. Они обмениваются взглядами. Ничего лишнего, просто наблюдают.     Кавински помнит лишь отрывками то, как забрал возлюбленного из рук Радана, отвез до местной поликлиники, наблюдая всю панику медперсонала.   – Аппарат! Быстро!    – Его нужно срочно оперировать!    – Наркоз! Гул в коридорах с белоснежными стенами давил и сокрушал. Безвольное тело комиссара, Национального Героя лежало на переносимой койке, окруженный врачами и медсестрами. Глаза Кавински остекленели ещё в 4 утра, когда солнце только вставало. Он такими же пустыми глазами смотрел на тело своего любовника, душа которой отчаянно боролась за жизнь.    Если честно, Винс не верил в пробуждение Лололошки. Он видел много смертей и наказаний. Сотни его коллег умирали на его глазах. Кавински привык оставаться один. Поэтому он всегда и искал связи на одну ночь. Лишь раз он доверился юноше с забавными каштановыми локонами, очаровательной улыбкой и тёплыми руками.    Если честно, Кавински не верил в любовь. Он часто видел мужчин, которые влюблённо рассказывали про свою жену во время обеденного перерыва, попутно доставая свой ланчбокс с едой, которая она ему приготовила. Часто слышал, как влюбленные девушки чуть ли не песни пели своим возлюбленным, хвастаясь перед подругами. Часто видел однополые пары, гуляющие в парке, ездившие на метро, бежавшие по улице поздним вечером под дождем и всё равно оставался холоден к таким жарким чувствам. Пока не встретил парнишку с нежным взглядом, в котором не было ни намёка на осуждение.    Если честно, Кавински устал быть один. Необяснимая депрессия поглотила его ещё очень давно. Он правда старался быть нормальным. Ходить на всякие свидания, ворковать влюбленные речи с прекрасными дамами, а иногда, что уж греха таить, и с неотразимыми мужчинами. Но никогда он не чувствовал того, что показывал.    Если честно, Кавински больше верил, что Лололошка покинет этот мир прямо в медицинской комнате, на глазах Винса. Знал, что аппарат жалобно пропищит в последний раз, после чего настанет тишина. И единственным звуком, посмевшим прервать такую тишину было бы тикание настенных часов, одиноко висящих на голой стене. Таким же одиноким чувствовал бы себя Кавински, так же голым его почувствовала бы его душа.    Он не смел поднимать взгляда с одной точки на таких же белоснежных простынях. Уже даже тошнит от этого белого. Белый цвет символизирует победу и мир, но во вселенной Кавински, белый цвет стал бы проклятием. Почти такого же белого цвета стало осунувшееся лицо Лололошки. Скоро медленно вздымающаяся грудь перестанет двигаться вовсе, и Винс забудется и потеряется где-то в центре города, где весь народ празднует победу и свободу.   Винс знал, что всё так закончится. Знал, что будет страдать один. Как всегда.   Знал, и всё равно покорно сидел шесть часов перед операционной палатой, стерев кутикулу ногтей в кровь. Знал, но сидел часами напролёт перед койкой Дейва каждый день. Знал, не верил, но ждал.   Кавински не смеет нарушить идиллию момента, когда оба друг друга понимали без слов. В голове творился хаос, мысли скакали табуном, отказываясь собираться в какой-либо комочек. Это сделал Лололошка. Как всегда тепло улыбнулся. Такому угрюмому, обросшему и тусклому Винсу.    Кавински не улыбается. Он сжимает его руку немного сильнее, поднося к губам. Уставшиие, стеклянные глаза не сводят взгляд от почти таких же напротив.     А ты не верил, – проносится в мыслях Кавински перед тем, как он закрывает глаза, прижав скрепленные руки на свой лоб. ***    Послевоенная депрессия, как её часто называют в книжках о психологии, которые Винс снова начал читать, пока лежал в стационаре, не лечится. По крайней мере, в это верил Кавински. Как он попал в стационар? Переутомление, выгорание и депрессия. Вроде так сказали врачи, когда обнаружили бессознательное тело рядом с койкой Дейва.     Тем не менее, проходит меньше полугода, когда Винса выписывают. Дома, в той самой квартире на пятом этаже в центре города, его ждал Лололошка.    Кавински лишь помнит, как дома его ждал вкусный ужин. Дальше картинки расплывчатые. Тёмное помещение. Спальная проносится в голове Кавински, перед тем как он падает на мягкие простыни на двухспальной кровати, прижатый весом тела своего спутника. Жар, спешка, горячее дыхание возле уха. Отчетливо он помнит первый стон Дейва, слетевший в его уст даже для него неожиданно. Дальше всё как в тумане. Лишь на утро Кавински просыпается, и впервые чувствует себя живым. Рядом лежит тело высокого, подтянутого юноши комиссара… нет, Дейва. Лололошки… и безмятежно спит. Он сопит во сне, уткнувшись новом в изгиб шеи Винса. Мило.    Утро впервые было Добрым. *** Снова всё белое. Снова много светлых элементов, но на этот раз это не вызывает тревогу. Кавински оглядывается, замечает своего спутника разговаривающего со своими друзьями. Он снова был в этом худи. И снова в этих брюках. И кроссовках. Боже, неужели свадьба его приближенных людей не заставит его переодеться в подобающий наряд? Кавински закатив глаза подхоит к компании друзей из четырёх человек.    – О, Винс! – Радостно воскликнул Лололошка, помахав рукой, как только упомянутый подошёл ближе.     – Радан, Кейт – Вежливо кивнул Винс, приобнимая своего парня за талию, несмотря на немаленькую разницу в росте. – Калеб. – Лицо автомеханика приобретает более строгое выражение, и тот сдержаннее кивает ему. С Калебом его связывали сугубо профессиональные связи. Он всё ещё помнил, как тот недобро подшутил над Дейвом.      – Привет, Винс! – Радан пожимает ему руку, похлопав по плечу. Все они улыбаются, смеются, пьют и расслабляются. С минуту на минуту начнется официальная торжественная часть. Винс с Дейвом садятся на свое место, приветсвуя сначала жениха, священника, который сегодня скрепит узами брака два влюбленных сердца.        Лололошка наблюдает за всем торжеством с яркими искрами в глазах. Прямо как ребенок. Лололошка хлопал в ладони каждый раз, когда что-то или кого-то объявляли. Лололошка веселился на этом празднике и искренне радовался счастью Ванессы и Лионеля.       А Кавински радовался, смотря на своего любимого. Он так же хлопал в ладони и в целом был активным гостем торжества. Но каждый раз он переводил взгляд с влюбленной пары на своё личное сокровище. И улыбается: искренне, чисто и счастливо.       В какой-то момент Кавински теряет Дейва из поля зрения. Последний раз он был с Райей. Та уводила его куда-то. По началу Винс не обратил внимание, ведь это же Райя-прайм.       Но после всего торжества он встречает её. Поникшую её. Сердце пропускает удар, сразу падая куда-то в пропасть от страха.      – Райя.– Он ловит её прямо перед её уходом. Та пугливо смотрит на Кавински, виновато поджимая губы. – Где Дейв?     – Кавински… – Она опускает голову. Всё это кажется каким-то бредом. Она же робот. Она не может быть настолько сентиментальной. Однако следующие её слова заставляют Винса забыть все свои рассуждения, и снова провалиться в пропасть. – Его больше нет.      Кавински слабо помнит дальнейшие события. Лишь помнит громкий голос, кажется его, который кричит на всю аллею. Помнит запуганные глаза, кажется Райи, прямо напротив. Помнит сильные руки, кажется Радана и Калеба, удерживающие его поперёк груди и талии.      Помнит горечь алкоголя и сигарет. Помнит ливень за окном, куда он выходит. Нет, не в окно. Хотя ему очень хотелось. Как ты мог, Дейви?! Не ты ли обещал меня любить!? Не ты ли смотрел на меня с такой теплотой, что я верил ВЕРИЛ, что способен любить и заслуживаю БЫТЬ любимым?!     ДЕЙВИ – Дейв. – Дейви… – Лололошка… – Ло.. ГДЕ ТЫ Ответь…

где

–––     Он помнит снова ослепляюще белый цвет стен и ламп. И потолка.     – Глубокая депрессия и шизофрения. – Монотонный мужской голос и звуки шуршания бумаги. Кажется, он что-то записывал. Внешний вид Кавински оставлял желать лучшего. Тёмные круги под глазами и тусклые, некогда красные глаза. Они стали алыми. Темно алыми. Губы сухие, как и горло. Каждый звук отдавал болью. И без того тощий парень превратился в тонкую фигуру. От прежних напоминаний мускулов не осталось и следа. – Mi amor… Доктор снова что-то записал. Кавински только через минуту понял, что это он сам прохрипел этот вопрос по жалобно скребящему чувству в горле.

***

   В городе в нескольких точках поставили памятники основателю группы Сияния. И не только в городе. В окраинах города тоже таковые были. И конечно же, в аграрном поселении Комиссара Дейва тоже. Сейчас руководство этим поселением перешло в руки Радана. Он с Шерон сейчас перешли к спокойной, загородной жизни.     Винс подходит к одиноко стоящему памятнику в центре поселения. Садится напротив, ставя перед собой бутылку коньяка. Jack Daniels.     – Как дела, Дейви? Прости, я давно тебя не посещал. Завал на работе, знаешь… – Он отвел взгляд, почесав за шеей. Каменная постройка ответила лишь гордым молчением, позволяя Винсу высказаться. – Кстати, я подорвал чужую машину, так что мне скорее всего грозить тюряга, хаха… К слову, именно из-за этого я и не смог к тебе приходить. Ты не против, если я первым сделаю глоток?       Наступает тишина, в которой Винс пьёт по большим глоткам несколько раз.      – Почему ты меня бросил, Дейви? – Статуя, как ни странно, не отвечала. – Уже двадцать лет прошло, а я всё ещё задаюсь этим вопросом. Я теперь такой страшный, обросший дед. Больше не тот яркий Кавински, который тащил тебя на свиданки. Мне уже 44 года. У Шерон и Радана сын уже восьмой класс закончил. Такой взрослый уже. Уже выше меня, кстати. Ну, до тебя ещё ему далеко, конечно…       Кавински много говорил. Много и без перерыва. Вдруг, он почувствовал холод. Он укутался больше в свой шарф. Тот самый, в котором был Лололошка, когда победил Рехобоама. Он уже потрепанный, дырявый и грязный, но Винс ни разу не задумывался о том, чтобы его выбросить. Нет, как он смеет.       Холод пробирает кости, но Кавински сидит на прежнем месте. Он опирается спиной на холодный камень, уже синими от холода губами шепча « mi amor…» *** Ежедневные новости города Альт-сити. В аграрном поселении, ранее принадлежавшему великому герою Дейву найдено бездыханное тело мужчины средних лет. Предположительно является близким другом спасителя. При жизни были отклонения в психике и серьёзные проблемы с принятием ситуации. Тело найдено перед каменным памятником Дейва. Причина: гипотермия, предположительно. Будьте здоровы, счастливы и оставайтесь с нами.