One More Time

— Кабру, там твоя «крёстная мамочка» подъезжает. — Да-да, но ты дорасскажи — и я пойду. — Давай, я тебе в аське потом напишу. — Ну уж нет, я умру за это время от любопытства. Давай прям быстро, в двух словах. Что он ответил? Рин закатывает глаза и, так уж и быть, начинает тараторить, чтобы не задерживать подругу. Они стоят на автобусной остановке рядом с первым корпусом Королевского университета Мелини. Несколько однокурсников вместе с ними ждут здесь автобус до общежития. Но не Кабру: у неё свой транспорт. Два блестящих чёрных джипа неспешно проезжают за остановку и тормозят поодаль от кучки заинтересованных студентов. Кабру машет им рукой, давая понять, что уже их заметила, но продолжает слушать рассказ Рин. Минут через пять кто-то касается руки Кабру. Девушка оборачивается и видит Хольма, их с Рин однокурсника и друга, а потом смотрит, куда он показывает. Смотрит туда же, куда уставились почти все на остановке. Дверь одного из джипов распахивается, и оттуда, едва не спотыкаясь, суетливо выскакивает светловолосая эльфийка в белой блузке и чёрных брюках клёш. Паттадоль. Дверь с другой стороны открывается куда медленнее, и из неё с грацией выходит темнокожая эльфийская леди с длинными платиновыми волосами и в макси-платье, из-под юбки которого едва видны высокие каблуки. Ситхис. Как раз она-то и открывает снаружи дверь пассажирского салона. Оттуда без спешки, но и без особых церемоний выбирается невысокая стройная фигура. Скромное прямое платье с высоким воротом, длинные рукава закрывают руки до самых ладоней. Лаконичные туфли-лодочки без каблука. Бледное бесстрастное лицо с полуприкрытым правым глазом, на который спадает несколько серебристых прядей её волнистого каре. Ситхис наклоняется к ней и, что-то говоря, накидывает ей на плечи чёрный пиджак. — Эльфы? — шепчутся студенты под козырьком. — Это к нам в универ? — Это за Кабру. Ты что, не знаешь? — А, да, у неё же мама вроде эльфийка. — Слушай, это не её мама. — А кто тогда? — Откуда я знаю? Спроси её сам. — А эта их главная точно эльф? Что-то ушей у неё не видать. — Можешь подойти и проверить. — Спасибо, не рискну... Толпа на остановке самая разношёрстная — люди, гномы, полурослики, но эльфов тут видят редко. В конце концов, у эльфов свой университет, один из самых престижных в мире. Редко кто из них желает поступать в другие. За все годы обучения Кабру видела здесь из эльфов только преподшу-практикантку Фионил, да ещё Марсиль со старшего курса. Но Марсиль-то полуэльфийка, и к тому же, крепко дружит с человеческой девушкой по имени Фарлин. А может, и не только дружит — слухи о них ходили всякие до самого выпуска. Кабру с ними не общалась, но погреть уши о других ей было всегда интересно. Теперь же разговоры ходили уже о ней самой: поговаривали, что Кабру занимается чем-то незаконным и даже крутит шашни с кем-то богатеньким, раз уж за ней в универ приезжают на таких дорогих машинах. Эти слухи имели мало общего с правдой, но развеивать их Кабру не торопилась. В конце концов, хуже они ей не делали, да и объяснять, как на самом деле обстоят дела, девушке было отчего-то неудобно. Ну не расскажешь же однокашникам, что твоя гиперопекающая эльфийская матушка попросила свою бывшую коллегу присматривать за тобой? Кабру была не в восторге от этой просьбы, но уж лучше так, чем если бы её любящая мама Милсириль занималась этим сама. Сколько усилий пришлось в своё время потратить Кабру, чтобы её выпустили из безопасной и тёплой золотой клетки в сложный, но интересный внешний мир! Милсириль поначалу даже порывалась поехать в столицу вслед за дочерью, но с множеством других приёмных малышей у неё на руках это вряд ли представлялось возможным. Тогда-то Милсириль и позвонила госпоже Мисурн из дома Керенсил. Большинству обывателей это имя ничего не говорило, но вот в криминальных кругах имело определённый вес. Кабру даже показалось ироничным, что с целью защитить её от опасности мать передаёт её в руки женщины, которая сама представляет некоторую общественную опасность. Однако Милсириль отчего-то крепко доверяла Мисурн, так что противиться Кабру не стала. И до сих пор не жалеет об этом. — Упс, кажется, вот теперь мне реально пора бежать, — Кабру виновато улыбается Рин, чмокает её в щёку на прощание, машет Хольму и ребятам и спешит к машинам настолько быстро, насколько позволяют каблуки. — Капитан! Простите, что заставила ждать, — Кабру тепло сжимает плечо невысокой эльфийки через пиджак. — Не беда, — Мисурн вторит её жесту, чуть задерживая руку на её смуглом предплечье. Их обычное приветствие, родившееся совершенно спонтанно. — Капитан, я тогда к Флэки пересяду. А Кабру — к вам, — из-за автомобиля показывается голова телохранителя по имени Лисион — высокого длинноволосого эльфа, который, несмотря на игривую причёску в виде двух хвостиков, отличается немалой физической силой. Телохранитель он, правда, только для статуса — Мисурн, невзирая на внешнюю хрупкость, и сама здорово может постоять за себя. Возможно, поэтому помощники и называют её капитаном. Точной причины Кабру не знает до сих пор, но, услышав пару раз, тоже начала звать Мисурн именно так. Со временем ей начало казаться, что лучше прозвища и не подобрать: «босс» звучит слишком уж фамильярно, а «госпожа» — излишне пафосно. Да и сама Мисурн не какая-нибудь царская особа, даром что из аристократского рода. Нет же, она — командир. У неё в команде всегда порядок и разделение обязанностей: Ситхис — помощница в бытовых делах, её непримиримая конкурентка Паттадоль — секретарь, Лисион — помощник на переговорах. Ещё есть водительница Отта — коротковолосая миниатюрная эльфийка. И Флэки, глазастая блондинка с лихим начёсом, обутая в угги даже летом. Кабру до сих пор не до конца понятно, какая у Флэки «должность», но раз она здесь — стоит и курит с Оттой у второго джипа, — значит, зачем-то точно нужна. Кабру машет рукой и им перед тем, как сесть на заднее сидение следом за Мисурн. Всё это время она не оборачивается: и так прекрасно знает, что на них с любопытством пялится вся остановка, а Рин хмурит брови — по привычке, а ещё потому, что она всегда недолюбливала эльфов. Блестящая дверь захлопывается. — Уж прости, что мы сегодня такой делегацией, — густо накрашенные глаза Ситхис смотрят на Кабру через зеркало заднего вида. — Забрали тебя между сделкой и обедом. Сейчас едем в ресторан. Капитану пора поесть. — Всё в порядке, — с улыбкой заверяет Кабру. — Вы люди занятые. Спасибо, что находите время возить меня. Поездка в ресторан всегда означает только одно: домой Кабру попадёт нескоро. Но если учесть, что при этом её угостят обедом, она совершенно не возражает. Лишних денег у студентов не бывает: даже с учётом стипендии и подработки их мало на что хватает, а от финансовой помощи Милсириль Кабру наотрез отказалась. Мисурн же, вопреки шушуканьям однокашников Кабру, денег ей не даёт, а Кабру их не просит. Но вот еда — святое. Тем более, что в жизни Кабру хватало случаев, когда она оставалась без обеда: порой из-за дыры в кармане, порой по собственной забывчивости. Иногда Рин даже готовит своей непутёвой подружке еду впрок, но старается с таким не частить, чтобы не разбаловать ту. У Мисурн же с этим ещё хуже. Говорят, после тюрьмы она может есть и спать только по строгому распорядку. Стоит его нарушить — вся её рутина летит к чертям, и она забывает про сон и еду, не ощущая ни аппетита, ни усталости. — Может, выключишь радио? — язвит Паттадоль с переднего сидения. — Так скучно же без него, — Ситхис поворачивает руль, не отрывая взгляд от дороги. — Тогда просто переключи на что-нибудь более спокойное. — У меня руки заняты. Тебе ближе. Фыркнув, Паттадоль начинает что-то крутить на радио-магнитоле. Волна меняется за волной, шумит, шуршит, поёт на разные голоса. А Кабру сидит, не пристегнувшись, и пялится на Мисурн. Та безучастно смотрит на дорогу сквозь тонированное стекло. Кабру хочет знать, о чём она думает. Кабру знает это почти обо всех, может определить с первого взгляда. Но эта женщина в чём-то остаётся для неё загадкой — даже спустя столько месяцев. Вернее сказать, Кабру чувствует к ней странную, необъяснимую близость, но вот угадывать мысли по её безупречно хмурому, как бетонный монумент, фасаду ещё не научилась. Паттадоль находит нужную частоту и откидывается на спинку сидения. Песня, играющая по радио, кажется весёлой, если не вслушиваться в слова. Кабру вслушивается. «Если у неё в жизни всё есть, тогда откуда эти слёзы по ночам?». И правда, откуда? Кабру подавляет внезапное желание взять Мисурн за руку. Вместо этого она позволяет себе лишь придвинуться ближе к спутнице, так, чтобы касаться её плечом. Мисурн никак не реагирует, но она и не возражает, а большего Кабру и не нужно.

***

У ресторана «Канарейки» парковка, как всегда, полупустая. Быть может, дело в том, что это именно ресторан — в самом престижном смысле слова, – а не чебуречная «У Лайоса», которую соседки Кабру по общаге по привычке тоже называют рестораном. В «Канарейках» они завсегдатаи. Здесь их знают, всегда с почестями встречают и проводят даже не за столик, а в приватную комнату. Обед у капитана и её свиты никогда не бывает просто приёмом пищи — за ним обсуждается множество важных вещей, составляются планы, отдаются распоряжения. Поэтому Кабру времени даром не тратит: сделав заказ, сразу достаёт конспекты. Водит по бумаге гелевой ручкой, пробует сосредоточиться, но всё без толку. Какая уж тут философия с социологией, когда у тебя под ухом раскрываются все криминальные секреты города! И как можно их не слушать? Когда завтра на парах профессор Ядо спросит её, Кабру совершенно точно не сможет рассказать ни про какую ноосферу — или что там им задали сейчас изучить. Зато про финансовые махинации синдиката Керенсил она теперь знает более чем достаточно. Не то, чтобы это пригодилось бы ей в жизни… — Извините, господа. Ваш заказ… Приятного аппетита! Каким бы прекрасным ни был сервис, в ресторане главное — еда. Его суть и смысл существования. Сочное и сытное барбекю, острые маринованные овощи и сладковатый рис к ним, суп с крабом и королевскими креветками, нежное каштановое желе — глаза разбегаются. Кабру обожает здешнюю еду за вкус и изобилие, но ненавидит за то, что потом, сидя у себя в общаге, нет-нет да и заскучает по местным блюдам, которые сама себе позволить не может. Зато сидя здесь, за богато накрытым столом, она всякий раз больше всего скучает по пресным лепёшкам родной матери, которые едва помнит, да общажной лапше быстрого приготовления. Насколько же это всё-таки в природе человека — хотеть именно того, чего сейчас у тебя нет. Когда приносят заказ, все разговоры ставятся на паузу — так уж повелось в их узком кругу. Над горелкой в центре стола жарят свежие полоски свинины, разливают зелёный чай по маленьким глиняным пиалам. Флэки таскает у Лисиона и Ситхис из тарелок самые поджаристые кусочки, за что её в шутку обзывают воровкой. А она отвечает без стыда и на полном серьёзе, что именно за это в первую свою ходку и сидела. Мисурн ничего не говорит, молча поднося ко рту фарфоровую ложку с том-ямом. Кабру молча тянется и заправляет ей за обрезанное ухо налипшую на губы прядь. Потом расправляет тканевую салфетку и стелет её капитану на колени. Мисурн отвечает благодарным кивком, а Ситхис многозначительно улыбается. Это происходит не впервые. Такие маленькие акты заботы, сдувания пылинок — её способ отплатить Мисурн за её помощь и доброту. Её благодарность. Точнее, в этом Кабру хотела убедить всех, включая себя. Но эльфы отличаются проницательностью. — Неплохой способ втереться в доверие, — заметил как-то раз Лисион, когда Кабру в очередной раз забрала капитану волосы в хвост перед едой. Кабру думала возразить, а Ситхис лишь улыбнулась: — Не переживай, нас это устраивает. Ты неплохо справляешься. Кабру тогда замерла в нерешительности, а капитан вдруг одобрительно склонила голову, чтобы той было легче прихватить заколкой её короткие волосы. Больше эту тему вслух не поднимали, и Кабру делала то, что считала нужным. И по своим собственным причинам. Втереться в доверие? Пожалуй, изначально она хотела именно этого. Не из злого умысла, а по привычке. С раннего детства Кабру поняла: раз этот мир вертится, то, чтобы выжить, нужно уметь вертеться вместе с ним. Её родная мать рано умерла, а отца она не знала. И не хотела знать — ведь именно от него мать с малышкой на руках и сбежала, опасаясь за жизнь дочери. Всему виной были глаза ребёнка — пронзительно синие, точно небо ясным весенним днём. Ни у кого из её родни, ни у кого из её народа не было таких глаз. Отец и его семья решили, что Кабру — плод измены. На её родине за такое женщину ничего хорошего не ожидало, как и ребёнка. Повезло, что их так и не нашли. Синие глаза, изначально сулившие лишь беду, впоследствии не раз выручали Кабру. Вкупе с природным очарованием и отлично подвешенным языком они регулярно помогали ей получше устроиться в жизни: то комнату в общаге получить пораньше, то не быть отправленной на пересдачу. Но увы, находились и те, кто принимал лесть и дружелюбие девушки за романтический интерес и пытался воспользоваться ею… в том числе, физически. Так что Кабру привыкла выкручиваться из самых щекотливых ситуаций. Доверие, связи, дружба — всё это было не только ей безумно интересно, но и весьма полезно. Так чего же стыдиться попытки это самое доверие получить? В этом она и группа капитана похожи: каждый из них учился выживать по-своему. Именно поэтому жесты Кабру никого из них не удивляют. Но каждый, абсолютно каждый из них, даже Ситхис, сидит с раскрытым ртом, когда капитан вдруг сама набирает ложкой немного тирамису и протягивает к губам Кабру: — Попробуй. По тому, как Флэки и Лисион переглядываются, Кабру понимает, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Но ей некогда обдумывать это. Осторожно откинув густые чёрные кудри за плечо, Кабру подаётся вперёд и ловит десертную ложку ртом. Избалованная приёмной матерью, она с детства не выносит эльфийские пирожные. Но это и не оно. Мягкий вкус с благородной горчинкой, без зубодробящей сладости. — Спасибо, капитан. Очень вкусно, — честно отвечает Кабру. И когда на губах Мисурн она замечает мимолётную улыбку, жар приливает к её смуглым щекам, а сердце отчаянно барахтается в груди.

***

Из ресторана они уезжают через час. Всю дорогу до студенческого общежития в машине тихо, за исключением ненавязчивой девичьей песни о взрослении, которая играет по радио. Пока они стоят на повороте у светофора, Мисурн вдруг спрашивает: — Как дела на учёбе? Ей правда интересно? Или это для мамы? Нет, не похоже, чтобы Мисурн перед нею слишком уж отчитывалась. Да и Кабру старается звонить Милсириль каждый день. — Ничего особенного, зачёты все сдала, — отвечает Кабру. — Остались экзамены. — Волнуешься? — Нет, у меня почти все отличные оценки автоматом, так что… — Кабру замирает, только сейчас заметив, что всё это время она ковыряет стразы на своих джинсах. Мисурн ведь не про учёбу спросила, да? Кабру глубоко вздыхает, чтобы чуть унять странный мандраж, а потом подпрыгивает, вспомнив кое-что: — А, у нас будет вечеринка после экзаменов. По поводу конца первого курса. Двадцать пятого. Сможете подбросить? — Кабру подаётся вперёд, приложив сжатую ладонь к груди. — Мама всегда переживает обо всех этих студенческих сборищах, и я бы не хотела… — Само собой, — просто отвечает Мисурн. — Я дала ей слово, что позабочусь о тебе. Впереди загорается зелёный. В общаге соседки пьют дешёвое пиво и пробуют чебуреки с новыми вкусами из соседней забегаловки. Предлагают угостить и Кабру, но она вежливо отказывается — слишком дорог ей привкус тирамису, что ещё остался на языке. — Крёстная мамочка небось красной икрой накормила, — шутят соседки. — Везучая ты всё-таки. Кабру смеётся, отмахивается, а сама думает о том, что за любым ярлыком «везучего» всегда стоит какая-нибудь история. Иногда долгая, иногда печальная, иногда просто очень странная и даже несуразная. Иногда всё вместе.

***

Кабру правильно не волнуется насчёт экзаменов: они проходят как по маслу. Вот только напряжение с её плеч отчего-то не спадает до самого дня вечеринки. Кабру совсем не хочет туда идти, думает даже сказаться больной. А может, это будет даже и не ложь — может, она правда чем-то больна. С ней явно что-то не так, раз она готова упустить такую возможность пообщаться, наладить больше связей и заодно разнюхать, кто чем будет заниматься летом. Это совсем на неё не похоже. Она даже, вопреки привычке, не уговаривает Рин, когда та пишет ей накануне, что не имеет ни малейшего желания присутствовать на этом студенческом празднике жизни. А на следующий день приходит смс от Мисурн. «Мы заберём тебя на час раньше, будь готова. Надо по дороге заехать ко мне по делам». Кабру вскакивает с постели и, едва завернувшись в халат, бежит мимо соседок в общажный душ, молясь, чтобы хоть одна кабинка была свободна и не засорена. Сушится феном кое-как. Расчёсывается впопыхах, едва не вырывая себе волосы. Брызгает лаком поверх — благо, от природы шевелюра у неё лежит довольно пышно. Прочёсывает все свои три полки в поисках самого лучшего наряда из всех, что у неё есть. Залезает в самые свои парадные джинсы со стразами и натягивает на голую грудь розовый бархатный топик. Тот полностью оголяет живот, да и грудь не слишком скрывает, держась лишь на четырёх блестящих вставках-сердечках спереди, за которыми — голая кожа. Абсолютно непотребная одежда, идеальная для студенческой вечеринки с пивом и песнями про случайный секс, ужасная для поездки домой к главе преступной группировки, промышляющей серыми финансовыми схемами. Но именно для последнего Кабру и старается — ей вдруг не так важно, что подумают о ней однокашники, когда увидят, и она совсем не может себе этого объяснить. Попрощавшись с соседками, Кабру сбегает по лестнице так быстро, как только может, чтобы комендантша не заметила и не отчитала её за вызывающий вид. Лисион, ждущий её у джипа, ожидаемо ничего не говорит — он ведь и сам любитель накинуть пиджак почти на голое тело. Сидящая за рулём Отта лишь хвалит Кабру за огромные серьги-кольца, искренне дёрнув ухом от восхищения. Мисурн в автомобиле нет. Кабру видит её только уже в квартире. Капитан сама открывает гостье дверь пентхауса на двадцатом этаже элитной новостройки. Увидев её такой, Кабру не сразу решается войти внутрь. Она слишком рано? Не вовремя? Да нет же, Отта бы тогда за ней не приехала. Но капитан стоит перед ней в одной свисающей до бёдер домашней футболке да босиком. Серебристые волосы её чуть пушатся, будто бы их так и не расчесали с момента пробуждения. — Можешь войти, — говорит Мисурн, и Кабру почему-то чувствует, как голая кожа в самом центре её груди пылает. Ноги обессиленно дрожат, будто бы она долго-долго взбиралась на гору, а теперь несётся с вершины на велике на такой скорости, что всё тело кажется невесомым. В квартире капитана много комнат, но мало мебели. Может быть, поэтому это место выглядит таким чистым, но вместе с тем почти не обжитым. В комнате, куда приводит её Мисурн, на шкафу весит зеркало с человеческий рост. Они отражаются в нём — взмыленная расфуфыренная студентка и сонная хозяйка дома, напоминающая в этой огромной футболке привидение на ножках. Такие непохожие друг на друга, контрастно противоположные. — Отте нужно ехать по одному нашему делу, — объясняет Мисурн, усадив Кабру на диван у кофейного столика. — Скоро приедет Ситхис, привезёт мне кое-какие бумаги и заодно заберёт тебя. А я поработаю дома, поэтому в таком виде. Тебя же это смутило? — Вовсе нет! Нет, просто никогда раньше вас такой не видела, — признаётся Кабру. — Вам идёт. Это могло бы быть очередной лестью, но с Мисурн в ней нет никакого смысла. Кабру она видит насквозь, а на критику не обижается. Она определённо не из тех криминальных боссов, которые готовы пристрелить любого, кто на них не так посмотрел. Кабру нет нужды врать ей о своём восхищении — оно настоящее и такое тёплое. Сама она приехала сюда буквально с обнажённым сердцем, а ей будто открыли что-то тайное в ответ. Показались в таком виде, в котором не каждому доводится узреть леди из дома Керенсил. Может, оттого-то Кабру и не может перестать её разглядывать, стараясь запомнить каждую деталь, не виденную раньше. Белые крошки от пасты в уголках сухих губ. Тёмные круги под глазами. Шрамы на стройных руках и ногах — Кабру о них знала, но не осознавала, что их настолько много. Показать их вот так осмелился бы не каждый. — Сделать вам чаю, капитан? Вы ведь с утра так ничего и не поели, — догадывается Кабру. — Спасибо, мне не хочется, — отвечает Мисурн спокойно. — Можешь сделать себе чай или кофе, если хочешь, или привести себя в порядок перед вечеринкой. Привести в порядок? Кабру хмурится и поворачивается к зеркалу. Нет, у неё было ощущение, что она в спешке о чём-то забыла, но чтобы так… Кабру кусает губы, чувствуя, как пульсируют виски. Вот чёрт, из всего, что стоило сделать перед тусовкой, она забыла именно накраситься. И из косметики с собой у неё разве что блеск для губ. Кабру отчего-то вдруг охватывает такая паника, что собственный голос кажется ей чужим, когда она поворачивается к Мисурн: — Капитан, а вы… А вас можно попросить накрасить меня?! «Что я творю?! Я даже не уверена, что она это сумеет. У неё всего один глаз, а вместо второго протез стоит. Тяжеловато что-то вырисовывать подводкой, видя только одним глазом! Саму её наверняка красит Ситхис. Да и какая наглость с моей стороны, будучи в гостях… нет, дело даже не в этом, а в том, что я уже от неё столько получаю, а сама ничего не могу дать взамен. Как я могу позволять себе так беспокоить её, даже если…» — Нет проблем. — А?.. — Я принесу косметичку, — Мисурн встаёт и уходит, а руки Кабру к этому моменту дрожат так сильно, что о самостоятельном нанесении макияжа уже не может быть и речи. За время, что капитана нет, Кабру успевает загнаться до такой степени, что на лбу выступает пот. Хорошо бы пойти смыть его. Хорошо бы вообще пойти умыться, потому что так положено перед нанесением макияжа. Но когда Мисурн возвращается в комнату, Кабру просто не может заставить себя двинуться. Нет, это не страх, не нервы, просто… ей отчего-то кажется, что всё идёт сейчас так, как должно быть. Даже если немного неправильно. И нельзя ничего менять. Будь что будет. Мисурн высыпает всё из большой косметички на диван. На пластмассовых коробочках мелькают логотипы люксовых брендов. Её маленькие бледные руки набирают немного праймера на спонжик. Кабру подаётся вперёд и чуть склоняется, чтобы невысокой Мисурн было легче её красить. После праймера идёт тональный крем. Кабру не успевает подумать, что её тёмной коже вряд ли подойдёт тон капитана, как хозяйка дома достаёт BB-крем почти нужного оттенка. «Должно быть, косметика Ситхис тут тоже есть,» — догадывается Кабру. Всё это время она пристально смотрит на сосредоточенное лицо Мисурн. Боится закрыть глаза, боится их не закрывать. Пялится в полуприкрытый искусственный глаз хозяйки дома, пока ей не начинает казаться, что он пялится на неё в ответ. Кабру переводит взгляд на живой чёрный глаз, сейчас такой спокойный и сконцентрированный. В абсолютной тишине между ними даже часов не слышно. Только едва-едва уловимые влажные касания спонжа по молочно-шоколадной коже. Молчание столь невыносимо, что хочется попросить Паттадоль покрутить ручку радио на магнитоле джипа. Но нет сейчас никакого радио, никакого джипа и никакой Паттадоль. Кабру не уверена, что она сама-то вообще есть. Точнее, вот оно — её сознание, и грубоватые прикосновения чужих пальцев на её лице. А больше — ничего. Даже одежды на себе она больше не чувствует. Если тишину ничто не нарушит, она сойдёт с ума. А может, уже сошла, потому что вопрос, который она задаст следом, в голове у неё самой не укладывается. — Капитан, а можно спросить? — Спрашивают за косяки и проступки, а информацией интересуются, — Мисурн отвечает, не задумываясь, и Кабру содрогается от мысли о том, какой глубокий отпечаток, помимо физических травм, оставила на этой женщине тюрьма. Вопрос застревает в горле, но Кабру его откашливает и всё-таки сходит с ума достаточно, чтобы спросить: — Тогда можно поинтересоваться? Та девушка… за что вы пытались её убить? Кабру ждёт чего угодно: что её обругают, дадут пощёчину, пристрелят на месте. Она ждёт хотя бы того, что рука Мисурн замрёт или дрогнет на её коже. Но капитан продолжает методично накладывать тон на её лоб. — Она встречалась с моим братом, — вот и весь ответ. — Вы были против их отношений? — Она встречалась с моим братом, а я хотела, чтобы она встречалась со мной. На спине у Кабру выступает холодный пот, который быстро нагревается о её резко вспыхнувшую кожу. Нет, она догадывалась, но одно дело домыслы и выводы по мельчайшим обрывкам разговоров и наблюдениям. Другое — услышать правду своими ушами и понять, что с догадками она совпадает. — Вы любили её? — Я хотела, чтобы она была моей, — Мисурн всё-таки отнимает руку со спонжем от лица Кабру, но лишь чтобы взять подходящий карандаш для бровей. Кабру ворует это мгновение, чтобы глянуть на лицо капитана. Бесстрастный фасад, как всегда. Даже жуть берёт, с каким достоинством она держится спустя всё, что пережила. Когда-то давно Мисурн была первой красавицей и всеобщей любимицей. Для хорошей жизни ей хватало маски из улыбок и лести. Притворись хорошей девочкой — и мир твой. Но увы, не всё, что она хотела себе, принадлежало ей. Её неказистый старший брат познакомился с красоткой-актрисой, привёл ту домой, и Мисурн решила, что если уж кому-то из их семьи и должна достаться такая дива, то уж точно не брату. По-хорошему не вышло, и Мисурн едва не убила девушку в припадке собственнической ярости. А потом была тюрьма, где бороться за хорошую жизнь пришлось совсем иначе. У Мисурн получилось, и наградой за то были авторитет, прозвище «капитан» и достаточные связи, чтобы ни о чём больше не беспокоиться и выйти досрочно. Ценою тому был потерянный глаз, отрезанные сокамерницей уши, шрамы по всему телу. И, наверное, по всей душе тоже, потому что за тюрьмой последовала частная психиатрическая клиника. По крайней мере, так Кабру поняла из обрывочных рассказов Флэки и Лисиона — тех ещё любителей почесать языком. Паттадоль иногда возмущалась, что они выбалтывают лишнее посторонней, но Ситхис успокаивала её с какой-то хитрой, знающей улыбкой. Кабру до сих пор не представляет, что за этой улыбкой стояло. А теперь Мисурн здесь, в новом, едва обставленном пентхаусе. Неумело красит провинциальную девочку-студентку, дочь бывшей коллеги, которой на самом-то деле ничего не должна. — Вы… жалеете? — спрашивает Кабру. — Не знаю, — Мисурн приподнимает её голову за подбородок, чтобы удобнее было наносить блеск на приоткрытые губы девушки. — Но сейчас бы так уже не поступила. Это было неправильное желание. — Вы действительно раскаялись… — Нет, просто поняла, что мир так не работает. Даже если мы считаем, что кто-то принадлежит нам, это лишь иллюзия. Мы не можем управлять волей другого. Когда-нибудь он всё равно поступит по-своему или уйдёт. Нельзя сделать кого-то своим. Вещи могут быть чьей-то собственностью, а люди — нет, и это не сантименты, а факт. Слушая её, Кабру сама не замечает, как наклоняет лицо всё ниже. — Мы слишком сблизились, — говорит Мисурн. — «Слишком» для кого? Моей мамы? — спрашивает Кабру. — Для того, чтобы я могла тебя нормально красить, — отвечает капитан, но не отодвигается и не спешит отодвинуть от себя гостью. Кабру принимает это за одобрение своего безумного порыва. Ей очень страшно, и она наверняка всё делает неправильно, но сейчас самый лучший момент для того, чтобы накосячить — даже если с тебя потом за это спросят. Кабру подаётся вперёд и прижимается свеженакрашенными губами к сухим и твёрдым губам Мисурн. Замирает, не получив ответа, а потом отскакивает как ошпаренная. — Простите! — Тебе не жаль. «Конечно, нет, я пришла сюда ради этого, хоть и поняла это только сейчас. Пришла показать тебе, какая я смелая, какая я уже взрослая, достаточно взрослая для тебя». Коленки Кабру ходят ходуном, но взгляда от Мисурн она не отводит, тишину на этот раз терпит, принимая её как испытание. С такими людьми, как капитан, приёмчики лести не сработают. Выдержать — единственный способ. Щёки горят, мозг плавится, из ушей пар. Мама учила Кабру, что лет в пятнадцать с каждой девочкой случается это чувство — и с ней случится. Но в пятнадцать лет ничего не произошло. А может, мама-эльфийка недостаточно разбиралась в человеческих вехах взросления. Может, так и должно быть, что всё происходит именно сейчас. Кабру не хочется думать о слове «судьба». В судьбу она не верит. И не верит в то, что два человека могут принадлежать друг другу. «Но почему тогда моё сердце я отдала…» — Ещё раз. — А? — Кабру удивлённо смотрит, будто не расслышала. Мисурн глядит на неё со всей серьёзностью и повторяет: — Ещё раз. И Кабру, собрав всю свою решимость, целует снова. На этот раз ей отвечают. Узкие губы приоткрываются, даря мимолётный вкус мятной зубной пасты в уголках рта. Но этого мало. Слишком мало, чтобы выразить первое, отчаянное чувство, раздирающее грудь. Кабру двигается к Мисурн ближе, касается пальцами её голых коленок, пробирается по ним вверх до бёдер, сминая и без того мятую футболку. Мягко роняет эльфийку на диван за её спиной. Прижимается к её маленькому телу, чувствуя, как хлопковая футболка ласкает её собственные полуголые живот и грудь. И как при каждом движении между двумя телами перекатывается шарик новенькой серёжки. — Капитан, вы ведь не скажете… — выдыхает Кабру, приподнявшись. — …твоей маме, что ты проколола пупок? И не собиралась, — Мисурн смотрит на неё всё так же спокойно, нечитаемо, а потом слизывает розовый блеск с собственных губ. Этот вызов Кабру охотно принимает. К чёрту вечеринку, к чёрту макияж, к чёрту всё незначимое! А во рту так и стоит вкус тирамису.