Три дня и три ночи

      Три дня и три ночи. Именно столько потребовалось, чтобы дождаться. Дождаться, когда ненавистный каждой клеточкой тела враг окажется в твоей ловушке: не скрыться, не спрятаться. О, оно того бесспорно стоило: предвкушение, затопившее с головой, заставлявшее сердце в груди колотиться сильнее, придавало сил лучше любого бодрящего снадобья.       Мышцы вытянулись в упругую струну, едва слуха коснулся отдаленный топот копыт. Махнув рукой — жест должен был выйти властным, не терпящим возражений, но получился жалким, как у непоседливого ребенка, в десятый раз за день пытающегося привлечь внимание уставших от его прихотей взрослых — приказал компаньонам приготовиться к бою. Те с неохотой послушались: хотел бы Эрик сейчас отвлекаться на чувства этих наемников без лиц и без имен — по крайней мере, не тех, что он бы запомнил — услышал бы, как они закатили глаза: еще бы, за час в третий раз безрезультатно вставать наизготовку.       Шаги приближались: на узком участке лесной дороги на подъезде к Кунштадту — ни одного ответвления: путники, что едут верхом, обречены встретиться с их невеселой компанией.       Сжав ладонь на стволе крепкого дерева — кто ж его знает, клен то, дуб или липа? — и прищурившись, напряженно всмотрелся в подъезжавшие силуэты. Двое: в темных одеждах и капюшонах, идут рысью на белом и гнедом скакунах. Точно — пан и оруженосец: идут, голубки, переглядываются, всем видом кричат о своем тихом счастье — особо и не торопятся — у них вся жизнь впереди.       Сглотнув только воздух во вмиг пересохшее горло, Эрик положил руку на левое бедро — на рукоять, что так и просилась в ладонь. Вслед за его жестом лучники, действуя как один механизм, натянули тетиву орудий: миг, и ядовитые стрелы будут готовы пуститься в последний полет. Один из путников — тот, что дальше от взора — вдруг повернул голову к компаньону. Капюшон с его лица съехал и явил взгляду лицо — незнакомое, смуглое, явно не из здешних краев.       Не он. Снова нет.       Рука, действуя отдельно от разума, снялась с рукояти и сложилась в приказной жест: отступить.       — Не он, — безжизненно бросил Эрик, даже не удосужившись повернуть голову в сторону своих безмолвных спутников, и устало оперся о дерево плечом.       Индржих из Скалицы. Деревенский мальчишка со взглядом, в котором плескалась чистейшая ненависть. Иштван предупреждал: "За ним непременно надо поглядывать: такой страшнее всех панов, всех политиков, которым доводилось служить."       — С чего бы? — тогда с удивлением спрашивал Эрик, — Всего лишь мальчишка: ему сколько годков? Вряд ли больше, чем мне — только ты меня с самого детства учил, а он что? Меч в руке держит, как глупый ребенок — к весу вроде привычен, а вот ловкости ни на грош, — говорил он будто бы с легким упреком.       Было даже обидно, что Тот воспринимал этого мальчишку всерьез: говорил о нем, помнил имя и откуда он родом. Иногда во взгляде Иштвана Эрик ловил будто бы восхищение, когда тот молвил об Индро. В такие моменты сердце отзывалось обидным уколом и отчего-то было совершенно необходимо перевести тему: хоть об охоте поговорить (Иштван равнодушно кивал, созерцая пустоту перед собой), хоть предложить спарринг на деревянных мечах (чаще всего принимал с благосклонностью), но лучше всего — подсесть ближе, подлить Моравского красного в кубок и расспрашивать о его жизни — о той, что была задолго до Эрика.       Тогда Иштван обмякал в кресле и пускался в далекие странствия по страницам своей непростой, но неизменно чудесной истории; позволял любоваться им, касаться плеч, что явно не помнили веса оружия, но будто бы оживали на словах о маркграфских войнах, где им приходилось удерживать меч и сражаться разом против троих. Оставалось лишь восхищаться их былой силой, что и сейчас чувствовалась, словно спящий в своей пещере дракон — покуда выглядит мирно, но стоит лишь позволить себе один неосторожный жест, треск ветки при неудачном шаге — и она пробудится — древняя, злая, не знающая никаких преград: не приведи Господь оказаться на пути ее разрушения.       Эрик знал все эти шумные ветки и шаткие ступеньки на подходе к запертой на семь замков душе своего благодетеля: многими годами раньше спотыкался, и не один раз — и неизменно будил древнее зло. Память о тех нескольких провалах осталась шрамами — на руке, на щеке, но самый большой и уродливый алел в самом сердце:       — Кто еще о тебе позаботится, мерзкий подкидыш?! — шипел тогда вне себя Иштван, — Неужто думаешь, что до тебя есть дело хоть кому-то еще, кроме меня? — продолжал он, приближая его лицо к своему.       Дыхание наставника, старшего друга пахло в ту ночь алкоголем — не тем, благородным, что он, рисуясь и пряча отвращение за кривоватой улыбкой, пригублял из золотых кубков — а тот, запасы которого хранились в его личном сундуке. Силуэт его, за несколько лет ставшим родным и привычным, надвигался на Эрика — будто желая смять, раздавить — одной силой голоса, без единого даже касания.       Так, конечно, казалось — потому как голосом Иштван не ограничился — не тогда. Ночь Эрик провел в лихорадке, сгорая со стыда и мечтая отыграть все назад, забрать чересчур дерзкие слова, что ляпнул его непослушный язык. И действительно, чего ради он вздумал усомниться в правдивости рассказанной тем истории — неужели оно того стоило? Иштван, куда старше и опытнее, закаленный в боях — для чего было ему приукрашивать, когда в остальном он всегда был предельно честен и ни словом, ни жестом не пытался сдобрить реальность?       Сирота и подкидыш — а что, у Эрика были иллюзии на этот счет? Никаких совершенно. Иштван никогда не боялся задеть его чувств — не чета тем, кто отводил взгляд, заслышав его невеселую историю под бутыль самогона или еще какого пойла без имени. Да и странно бы было, стоя среди разоренного селения, удивляться: "Неужели ты тот парень, у которого убили всю семью — я убил?".       Так было нужно — война есть война: Эрик познал эту истину раньше, чем того бы хотел; раньше, чем сам смог держать в руках меч — но сделанного не воротишь. Иштван всегда восхищался его стойкостью — с самого первого дня: тем, что тот не пролил ни слезинки — по правде говоря, не от мужества, а лишь от неверия; тем, с каким рвением тот взялся учиться бою: защитить хоть себя и того, кто был к нему добр.       Иштван не раз повторял ему это: "Каждый сам за себя: научишься выживать в любых обстоятельствах — не будет опасней противника. Твоя жизнь — ценнее всего: для тебя самого — и," — добавлял он, понизив голос, — "для меня тоже." Подбодренный признанием, Эрик молчаливо усваивал ценный урок — никто о тебе не позаботится, ежели сам за себя не постоишь. Отец, павший с охапкой сена в руках, пронзенный мечом со спины, казался ему неподготовленным трусом — встретить смерть, даже ее не предвидя: без оружия, не глядя в глаза своему же врагу — бесславно и глупо, простым безымянным крестьянином.       Молчание Иштван почитал за еще большую благодетель: "Я вижу в глазах твоих мудрость — не по годам; ты не чета своим же ровесникам." В ответ на эти слова в душе распускались цветы: робкие, будто подснежники, но от того ничуть не менее настоящие — и Эрик, пряча смущенную улыбку на склоненном, будто бы в подчинении, лице, тренировался только усерднее.       В одну из таких тренировок — с настоящим, не деревянным, мечом — Эрик умудрился получить рану длиной в пол-руки: та рваной нитью рассекла бок, и эхом отдавалась при каждом движении. Кровь хлестала, заливая белые одежды — те, что подбирал ему дорогой друг: "Ты — ангел, вот и носи подходящее," — говорил ему Иштван, и не скрывал любования, когда привезенный им из очередной поездки элемент доспеха садился на Эрика как влитой.       Как ни старался, Эрик не мог вспомнить, с кем был тот злосчастный спарринг: помнил только лицо, вмиг побелевшее от испуга — за неуклюжий выпад в сторону дружественного противника, разумеется, за что же еще? Он и хотел бы махнуть рукой и простить: невелика беда, заживет — в настоящем бою рана сулила бы поражение и верную смерть, но на тренировке это всего лишь ценный урок: не слишком радуйся одной удачной атаке — но сил тогда не осталось: он завалился неловко на землю и только и мог, что позорно стонать, поддаваясь — впервые — разрезающей нутро боли.       Последующие воспоминания были смазанными, будто во сне: вот его тащат куда-то — грозный голос Иштвана, не выбирая выражений, кричит — на кого-то, но не на него: Эрик расплылся в улыбке, даже начал смеяться, но от напряжения мышц на боку боль сторицей возвратилась, и смех превратился в протяжный стон; вот он открывает глаза и видит над собой потолок — деревянный, добротный: явно не хлипкий амбар, где обыкновенно приходилось коротать ночи. Из темноты выплывает родное лицо:       — Как ты? Болит? — произносит знакомый голос с незнакомыми интонациями: участливый, с нотками неподдельного беспокойства.       — Нет… — только и смог выдохнуть он, как учили: не показывать слабости, не поддаваться — даже если перед тобой добрый друг.       — Умничка, — теплота в голосе Иштвана становится для него лучшей из всех возможных похвал — так ему кажется, на пару мгновений. Тогда он не знает, что настоящая награда ждет впереди: теплые губы касаются его лба, шрама на скуле, уголка его собственных губ — и спускаются ниже.       Утром Эрик открывает глаза, чтобы увидеть все тот же дощатый потолок уже в солнечном свете. Ему снился крик раненых; голос соперника, что просит пощады. На себе сверху он обнаруживает теплое одеяло; пошевелившись, отмечает, что тело сковывает тугой бинт: пропитанная примочкой повязка, скрытая под шерстяной тканью, надежно удерживает бок от лишних движений. Повернув голову, видит Иштвана — за столом, увлеченного чтением. На шорох тканей тот реагирует спустя пару минут:       — Проснулся? — тон привычно холодный и собранный.       Эрик отвечает не сразу: боится, что голос его подведет. Когда собирается, уже становится поздно: бросив на него придирчивый взгляд, Иштван уходит, закрыв за собой дверь; он возвращается через пару минут — или пару часов — с книгой в руке и задумчивым взглядом. Сев в изножье кровати и облокотившись о стену, он раскрывает талмуд:       — Сегодня пропустишь занятия: не хотелось бы видеть, как тебя снова уложат на этом ристалище, — голос сочится неодобрением, но глаза ему противоречат: только смотрят лукаво.       Он начинает читать: историю о некоем сэре Гавейне, сраженном копьем в тот самый бок.       — «Сердце его оставалось твёрдым, как сталь», — голос Иштвана спокойный, размеренный, будто поет ему колыбельную, — «Он обвязал рану своим щитом, поднялся на ноги и снова поднял свой меч. Видя, что Гавейн не падает духом, воины Артура вновь ринулись вперёд, ибо в мужестве одного рыцаря зажглась надежда всего войска.»       Прикрыв глаза под убаюкивающий ритм истории, Эрик не сразу замечает молчание. Подняв веки — тяжелые, словно налиты свинцом — он встречает смеющийся взгляд карих глаз:       — «Надежда всего войска», ты посмотри, — хохотнул Иштван, — Нет у тебя ни войска, ни надежды на оное. Только ты, только я. В следующий раз, когда будешь сражаться, представь, будто я у тебя за спиной: раненый, без дыхания, — приблизившись, вкрадчиво продолжал он, — И только твоя победа решает, нам умереть или жить. Только так, — выдохнул он прямо в губы, — Только в этом есть правда.       Только благодаря ему Эрик стал тем, кто он есть; его только стараниями, его любовью, его милосердием — и Индржих, этот выскочка из неизвестных земель, смел отнять у него самое ценное: наставника, друга; того, кого он всем сердцем любил.       Иштван мертв. Его тело — изломанное, как нелепая кукла — теперь немым упреком сопровождало мысленный взор неотступно. Его тело — у него за спиной. А впереди — враг: тот, что посмел нарушить его хрупкое счастье; отнять лучшее, что он имел.       Враг приближался: на сей раз ошибки быть не могло — слишком частый перестук искусно выделанных подков, слишком самодовольный шаг пятерых всадников. Среди них должен быть он: Эрик жадно вцеплялся взглядом в каждое непокрытое — вот нахалы! — лицо. На месте золотой пурпуэн, на месте расшитый кафтан; рядом какой-то простак в дешевой рубахе; двое закованных рыцарей заключают процессию — наверняка один из них… нет.       Нет Индржиха.       Некому мстить.       Враг трусливо избежал встречи.       Что ж, у Эрика найдется для него месть получше: тот золотой пурпуэн, что так ценен для оруженосца, обагрится голубой кровью. Так даже лучше.       — Сейчас, — командует он, и первые стрелы летят точно в цель.