all about us

Любовь — это всемирная мигрень,

Цветным бельмом в глазу

Она рассудок застит.

Симптомы подлинной любви всегда —

Суть ревность, худоба

И вялость на рассвете,

А признаки и призраки ее —

Тревожно слушать стук,

Ждать с нетерпеньем знака:

Прикосновения любимых пальцев

В вечерней комнате

И пристального взгляда.

Так наберись же мужества, влюбленный!

Сумел бы ты принять такие муки

Не из ее неповторимых рук?

(с) Симптомы любви. Роберт Грейвс

(перевод И. Озеровой)

Сухо застывает на лестнице у горы Инвансан, преодолев добрую половину пути. Внезапно в голову ударяет осознание: он идёт не туда. Дорога к квартире Сиына выглядит отнюдь не так. Растерянно чешет затылок — подушечки пальцев пачкаются в чём-то влажном. Чёрт, как же раздражает. Он небрежно вытирает руку о штанину, оглядываясь по сторонам. Придётся спускаться обратно, а потом ещё и уговаривать Сиына пустить его в душ — настоящее испытание, особенно учитывая, как он не любит делиться. Сухо много думал об этом, пытаясь проанализировать эту его колючесть и нежелание подпускать других слишком близко — как к себе, так и к своему личному пространству. И пришёл к выводу, что это, скорее, защитный механизм, нежели обычная надменность и нелюдимость. Конечно, Сухо может ошибаться — в конце концов кто не ошибается. Однако ему почему-то кажется, что Сиын всё-таки позволит воспользоваться душем в своей квартире — но перед этим обязательно проведёт экскурсию по ванной. Вот шампунь… Вот кондиционер для волос, его тоже можешь брать… Сухо тихо смеётся и, повернувшись на пятках, начинает спускаться обратно вниз по лестнице. Каждый шаг почему-то отдаётся окаменелой тяжестью в теле. Драка с Уёном, переросшая в настоящий бой, высосала из него все силы — он понимает, что всё ещё не успел восстановиться после неё и даже не может вытянуть из памяти момент, когда успел покинуть зал. И уж тем более не может вспомнить, когда успел заправить мотоцикл — иначе он бы попросту не добрался до Чонно: бензин был на нуле, двигатель еле работал. А вот это он помнит отлично. Лучи солнца лижут его и без того разгорячённую кожу. Получается, сейчас всё ещё утро? Неужели ночь миновала без его ведома, отпечатавшись в памяти немым провалом, и настал уже следующий день? Сухо недовольно щурится на небо в попытке уличить его в обмане, затем переводит взгляд на наручные часы — в ответ те противно пищат, подмигивая разбитым экраном. Возможно, какие-то вещи ускользают из его понимания и памяти, но в одном он уверен наверняка: когда он заходил в тот зал, где проходил бой, улицы тонули во тьме. Мир словно подслушивает его мысли и, осознав свою ошибку, меняет декорации: солнце мгновенно исчезает — так быстро и сюрреалистично, словно кто-то перевернул страницу книги — и на небо выплывает луна. Она смотрит на Сухо взглядом таким тоскливым и печальным, что весь город укрывает траурное покрывало ночи, а воздух застывает в молчаливом соболезновании. Сухо вздыхает, упирая руки в бока. — Эй, вы что, думали, что я всерьёз соглашусь весь день вот так жариться? Моя бабуля предупреждала, чтобы я не проводил много времени на солнце. Постоянно говорила: «Иначе увянешь, сморщишься, как забытая на солнце виноградинка — и в изюм превратишься». — Увянуть тебе не грозит — ты весь светишься, — отвечает ему луна. Круглые щёки этой космической странницы, словно спелые яблоки, заливаются румянцем на фоне её сизо-белого лика, заставляя невольно любоваться контрастом цветов. — Если ты пытаешься заигрывать со мной, то тебе стоит прекратить это, — грозит пальцем небу Сухо. — Моё сердце уже отдано другому человеку. — О… — лунный лик остаётся по-прежнему печален, однако в печали этой появляются ноты смирения. Сухо вдруг осознаёт, каково ей, и сердце колет сочувствие: луна — невольная свидетельница тысячи любовных откровений, произносимых под её серебряным светом, однако ни одно из этих признаний никогда не предназначается ей. — Расскажи мне об этом человеке? Сухо в ответ шумно вздыхает и продолжает свой путь вниз по лестнице. Возле статуи Будды он замечает свой мотоцикл. И прежде чем запрыгнуть на него, не забывает погладить позолоченный живот — на удачу. — Я бы рассказал тебе, да сглазить не хочу. Дорога уже привычно принимает его в свои объятия. Ветер путается в волосах, отбрасывая пряди назад и лаская кожу, затылок непривычно сильно холодит. Главное — не ввалиться к Сиыну слишком потным. Сухо надеется, что от него будет пахнуть не так сильно. Или, возможно, Сиыну понравится этот его естественный запах, но об этом Сухо может только мечтать. А может в его сумке ещё осталось немного того дезодоранта — дешёвого, но способного хоть немного перебить запах пота этим резким, нарочито мужским ароматом? А как бы ответил Сиын, если бы он спросил его напрямую, нравится ли ему этот запах? И обратит ли он вообще внимание на это? Возможно, в своей привычной манере Сиын невнятно пробормочет «нормально» или даже скажет какой-нибудь комплимент? Или с убийственной искренностью провозгласит: «Денатурированный этанол в составе продемонстрировал крайнюю эффективность в борьбе с микробными колониями в твоих подмышечных впадинах. С практической точки зрения — удовлетворительно». Позабавленный этими рассуждениями, Сухо фыркает себе под нос. Машины струятся ровным, плотным потоком. Никто не пытается подрезать Сухо или загнать его на велодорожку. Дорога Сольсэм-ро идеальна: ни коварных ям, ни чёрных заплат дёгтя на асфальте, ни лежачих полицейских, готовых хорошенько встряхнуть его, подбросив на сидении. В конце концов дорога раскручивается в огромную круговую развязку — и он снова и снова движется по этому кругу, то притормаживая, то набирая скорость в такт потоку, стараясь держаться ближе к обочине. Машины вокруг него ускоряются и замедляются с метрономной точностью — движутся предсказуемо и аккуратно — никто не нарушает порядок попыткой обогнать или необдуманным лихачеством. Сухо покорно вливается в этот убаюкивающий ритм разгонов и замедлений. Ему нравится тихий гул моторов, нравятся запахи: бензина, нагретого асфальта, жизни. Всё это ощущается частью единой размеренной городской симфонии. — Ты сегодня чего-то совсем невнимательный, — раздаётся рядом с ухом голос Сиына, ошеломляюще близко и неожиданно. — Я уже давно присоединился к тебе, а ты всё не замечаешь. — О, Сиын-а, — отвечает Сухо, нащупывая руку Сиына на своей талии и слегка сжимая её в своей. Его ладонь ощущается приятной теплотой. Сухо нравится, когда Сиын вот так вот цепляется за него, сидя сзади, пока они рассекают улицы города. Сухо чувствует, что так правильно: когда Сиын рядом, когда они держатся друг за друга, сцепленные вместе, словно два кусочка пазла. Жаль только, что Сухо не успел воспользоваться дезодорантом и освежиться до прихода Сиына — они так близко прижаты друг к другу, что Сиын точно может учуять его запах. — Сиын-а, Сиын-а. — М-м? — Ох… Не мог бы ты посмотреть мой затылок? — Сухо пальцем тычет себе за голову. Мотоцикл начинает недовольно вилять, и Сухо поспешно возвращает руку обратно на руль, выравнивая движение. — Я уверен, что там ничего такого нет, но на всякий случай… Сиын в ответ молчит. И вот они уже на берегу реки Хан и Сиын, пальцами зарывшись в его волосы, рассматривает его затылок. Со стороны они, наверное, смотрятся нелепо, словно две мартышки, одна из которых перебирает шерсть другой, выискивая в ней чужеродное. Тёплый ветер ласково трогает их кожу, однако ощущение липкой влаги на затылке не исчезает. — Что там? — Хм… — Сиын наклоняется ближе. — Здесь, кажется, маленькая дырочка. Прямо в черепе. Крошечная, почти незаметная, но там… Сиын замолкает и осторожно трогает рану. Как ни странно, Сухо не чувствует боли. Сиын протягивает руку, показывая на подушечках пальцев густую, тёмную кровь — будто вытекшую из самых глубин тела, первозданную, почти что пуповинную. Он растирает её между пальцами, и от движения она истончается, растекается, капает с рук. Они молча наблюдают, как кровь паром рассеивается в пространстве — будто её никогда и не было. Сиын отстраняется, заканчивая осмотр, и садится рядом. Спина сгорблена, локти упёрты в колени — ну прямо поза уличного задиры, готового в любую секунду ввязаться в драку и набить кому-нибудь лицо. Возможно, даже самому Сухо. Правда, выглядит он при этом скорее мило, чем угрожающе, даже в этой «креветочной» позе. От мысли о креветках живот Сухо громко урчит. Эх, сейчас бы креветок на гриле. Надо бы Сиына как-нибудь вытащить на барбекю. И Ёнъи позвать, когда она перестанет строить из себя вегетарианку. — Болит? — интересуется Сиын. — А должно? Сиын откидывается назад, опираясь на руки — ладони утопают в зелени, пальцы путаются в стеблях. Кругом рассыпались мелкие жёлтые цветы с янтарными глазками сердцевины; их лепестки-крылья, словно папиросная бумага, полупрозрачные и тонкие, трепещут от малейшего дуновения. — Давай не будем об этом, — решает он. И этого оказывается достаточно для Сухо. Сиын не беспокоится и не волнуется — значит всё в порядке. — Ладно, давай поговорим о чём-нибудь ещё. — Мгм. — Ох… — Сухо вертит головой, оглядываясь. Скользит взглядом по водной глади, по силуэтам зданий на противоположном берегу. Щурит глаза — и ночные огни превращаются в размытые световые шары, сплетающиеся между собой в причудливом танце. Пальцы теребят край пледа, на котором они сидят — того самого, что он всегда возит с собой в кофре мотоцикла на случай, если кто-то в школе снова вздумает обыскать его шкафчик. — Не можешь придумать другую тему для разговора? — спрашивает Сиын. — Нет, скорее… — начинает Сухо, жмуря глаза и хмурясь. — Не стоит так сильно мотать головой. По крайней мере не с такой раной. Сухо снова смотрит на Сиына — тот теперь сидит гораздо ближе. Эта близость ощущается как вспышка электростатики: по телу разливается тепло, кончики пальцев покалывает, волоски на руках приподнимаются. — Получается, мне следует смотреть только строго перед собой? — Травмы головы требуют внимательного отношения и тщательного наблюдения. — Я думал, ты не хочешь говорить об этом. Сиын обгрызает кожу на указательном пальце, зубами сдирая заусенцы — странно, Сухо не припоминает за ним такой привычки, но думает, что это очень похоже на Сиына. Он разглядывает короткие ногти — то ли остриженные, то ли обкусанные до мяса — и сухие, шершавые ладони. Похоже, это вошло у него в привычку. Сухо раньше тоже так делал: строго перед каждым боем сгрызал ногти под корень. Он ненавидит ощущение, когда те отрастают и царапают чужую кожу, оставляя за собой кровавые отметины. А потом бабушка подарила ему фиолетовые щипчики. Они тоже спрятаны в кофре. Он мог позаимствовать их Сиыну — вот только тот наверняка счел бы их использование в лучшем случае не гигиеничным, а в худшем — попросту отвратительным. Да, именно так и будет. Сиын не станет брать их из принципа. Странный он на этот счет: делиться не любит, близко не подпускает, прикосновений избегает. — Могу я… — начинает Сухо, но Сиын тут же обрывает его. — Ты в силах это прекратить. Избавиться от этой раны, — голос звучит устало и печально, будто он уже смирился с чем-то, чего Сухо не в силах понять. Очередной шифр в сердце Ён Сиына, вечной загадки в школьной форме. — Я здесь для того, чтобы убедиться, что ты действительно этого хочешь. — Вау, — Сухо расплывается в улыбке. — Ты так серьёзно настроен насчёт всего этого. Говоришь, как настоящий врач. Да, из тебя выйдет прекрасный врач… Но не переживай, Сиын-а, я всё понял. Твой хён всё понимает, — кивает он в такт своим словам. Сиын что-то недовольно бурчит себе под нос, выдёргивая острые кинжалы травинок из кожи земли. Они легко поддаются его рукам, похожим на лапки малыша-медвежонка — Сухо завороженно разглядывает выбеленные напряжением костяшки, нежно-розовые ногтевые лунки, серую пыль, осыпающуюся с пальцев. — А я думаю, что не понимаешь. — Тогда посмотри на меня и давай сыграем в игру, — Сухо накрывает его колени теплом своих ладоней. Сиын послушно поднимает на него глаза — огромные и влажные, словно у оленёнка Бэмби, и Сухо в очередной раз оказывается в плену этого взгляда, который будто подначивает на очередное безумство. В них читается безмолвная провокация. Как солнце и луна, они то и дело бросают друг другу вызов и играют в догонялки по небесному своду жизни — вместе с тем без шанса встретиться в одно время в одном месте. Сухо думает, что в этом что-то есть. — Если к концу игры ты не изменишь своё мнение, то давай обсудим это, отбросив шутки и недосказанности, серьёзно, — предлагает Сухо. Они смотрят друг на друга — и секунда превращается в вечность, растягиваясь между ними искусной нитью из распустившегося клубка в его руках. Сухо чувствует каждое волокно этой секунды, как только удаётся отвлечься от тревожной мысли, что время застыло. Понимает, что может собрать время вручную, как в детстве собирал рассыпавшиеся бусины: по одной бусине-мгновению, нанизывая их на нитку своего смутного философского понимания. Он представляет, как вплетает пальцы в образовавшуюся косу из нитей и бусин. Сухо разжимает ладонь, отпуская клубок: нити секунд рассыпаются, акварельными разводами на мокрой бумаге возвращаясь в нематериальный мир. Сиын в ответ на это даже не ведёт бровью — он не кажется впечатлённым или удивлённым. Словно в произошедшем нет ничего особенного, словно так устроен этот мир. — Давай сыграем в игру «Двадцать один вопрос», — название игры Сухо проговаривает на английском, нарочито чётко, будто вырезая каждое слово ножницами. Ожидает, что Сиын в ответ недовольно поморщится — прямо как в тот раз, когда Сухо предложил порубиться вместе в приставку в комнате, украшенной к вечеринке по случаю его дня рождения. Кажется, это было вчера? Или в прошлом месяце? Головная боль, похоже, смазывает его восприятие времени — оно утекает сквозь пальцы полупрозрачным дымом воспоминаний. Но Сиын в ответ лишь согласно кивает, проводя рукой по шее, словно ожидал этого предложения. — Я начну? — Давай. — Хорошо… Взгляд Сиына скользит по лицу Сухо: сначала по дуге брови, рисуя её контур невидимым карандашом; к правому уху, где прячется родинка, и затем — к глазу, где на него смотрит его собственное отражение. Он повторяет этот круг несколько раз — от центра лица Сухо до его уха, словно пытается найти в чертах его лица что-то. Сглатывает — грубо, с усилием, словно проглотил вопросы, которые то ли не решается задать, то ли приберегает на потом. Наконец-то он спрашивает: — Я могу быть единственным, кто будет задавать вопросы? Но это противоречит правилам игры. — Эм, но это противоречит правилам игры. Однако Сиын может быть тем ещё хитрым — и вместе с тем обаятельным — упрямцем, когда хочет. Он перекатывает слова Сухо во рту, словно леденцы, оценивая текстуру, послевкусие, градус искренности, чтобы затем с честным лицом признанного эксперта во всём заявить, что ему не нравится. Намекая: перескажи. Передумай. Попробуй ещё раз. И смотрит так безразлично-требовательно, будто ждёт, пока Сухо сам догадается, какая формулировка была бы идеальной — для них обоих. Эта мысль проскальзывает в голове Сухо и тут же испаряется — он уже нащупывает правильный ответ. Сиын смотрит на него со скучающим равнодушием. — Ладно, пусть будет по-твоему, — сдаётся Сухо удивительно легко и быстро. — Знаешь, это действительно сильно подрывает мой авторитет. — Что именно? — Это твой первый вопрос? — многозначительно поигрывает бровями Сухо. — Нет… Тишина повисает между ними, как только что постиранная простыня, развешенная на верёвке для сушки — мокрая и потому тяжёлая, пропитанная запахом дешёвого порошка с нотками пачули. Сухо помнит, как бабушка в эпоху дефицита скупала его ящиками в ближайшем магазинчике — всегда про запас, и теперь этот химический привкус детства висит в воздухе — густой и навязчивый, но вместе с тем по-странному родной и домашний. Во всём их районе не наберётся столько стиральных машин, чтобы израсходовать весь этот стратегический запас порошка. Сухо думает о том, что этот ещё один дисбаланс в его жизни нужно будет как-нибудь исправить — и ставит его где-то в середине своего списка дел на будущее. А затем со стороны раздаётся: — Смотри! — говорит Сиын, вместо того чтобы начать игру и задать первый вопрос. Явно встревоженный, он с широко раскрытыми от удивления глазами пальцем указывает за спину Сухо. Река Хан испарилась. Попросту высохла. Отнюдь не в метафорическом или аллегорическом плане, а буквально — в реальности этого странного мира. Будто кто-то выдернул огромную серебряную пробку в истоке, прямо рядом с 38 параллелью, и вода ушла в трещины мира, унося с собой шёпот волн, отражение лунных бликов и шустрые стаи рыб. Сухо поднимается, чтобы посмотреть на это чудо поближе, Сиын тенью следует за ним. Как ни странно, дно исчезнувшей реки отнюдь не поражает его. Наоборот, Сухо ловит за хвост странный смысл, находя в этом логику. Кажется, это недавно где-то обсуждалось, разве нет? Кажется, о чём-то таком он недавно читал. Он просто не может вспомнить точно, где и когда именно. Возможно, во время урока биологии? Посреди высохшего русла, где когда-то танцевали волны, Сухо замечает Ёнъи — единственную точку в этом новом, сухом мире. — Эй! — кричит она, неистово размахивая руками и подпрыгивая на месте. — Спускайтесь сюда! Сухо и Сиын снова переглядываются, а затем начинают осторожно спускаться вниз по склону, скользя по высохшей глине и грязи. Наконец они оказываются на ровной поверхности и продолжают свой путь — он растягивается, как тень в полдень, и кажется бесконечно долгим, будто они преодолевают само время. Вокруг — пустыня из коричневой земли и синего, точнее, тёмно-синего неба. Сухо не понимает, почему ночь то и дело сменяется днём, но ловит себя на том, что это больше не кажется странным. Мир просто забыл свои собственные правила. Все эти мысли растворяются в его голове, едва успев сформироваться, пока он всматривается в горизонт в надежде разглядеть силуэт Ёнъи. — Давайте, пошевеливайтесь! — раздаётся её голос совсем рядом. Должно быть, она близко — осталось немного. Стоило Сухо подумать об этом, как Ёнъи тут же появляется в поле их зрения — словно вызванная их ожиданием. Теперь, подойдя ближе, Сухо замечает огромный слив, зияющий в разломе дна рядом с ней. Он похож на те, что стоят в школьных душевых, только в разы больше — в него можно и провалиться, если быть недостаточно аккуратным. — Какие же вы медленные, я ждала вас целую вечность! — ворчит она, скрещивая руки поверх своей рабочей униформы. Сухо тычет пальцем в сторону дыры огромного слива: — И что это ещё такое? У нас, между прочим, свидание было, пока ты нас не прервала. Грубо! — Это было свидание? — переспрашивает Сиын. Голос его при этом звучит так, словно вопрос сорвался с губ против воли. А взгляд мечется от Ёнъи к кроссовкам Сухо и обратно. Сухо замечает, что у него на плечах рюкзак — и когда только Сиын успел его надеть? Он сдавливает спину Сиына, пока тот пальцами сжимает лямки с нервной дрожью первокурсника перед особо сложным экзаменом. — Ну, понимаешь… — Сухо изгибается всем телом, подаваясь вперёд и расправляя руки, как крылья несостоявшегося ангела-хранителя, чтобы потянуться и выиграть себе время на подумать. Неужели он зашёл слишком далеко и действует чересчур грубо? Он просто хотел произнести это вслух — поэтому и бросил эти слова, словно монетку в фонтан — на удачу. Подумаешь, в этом ведь ничего такого страшного, правда? — Какой кошмар… Это просто уму непостижимо, правда, — качает головой Ёнъи. — Ладно, перейдём к более важным вопросам, — она наклоняется над сливом, цепляет пальцами отверстия в решётке и срывает её одним болезненным рывком, как въевшийся в кожу пластырь. — Простите, парни, но вам придётся спуститься туда. Сухо заглядывает в чёрную пасть ямы и цокает языком: — Я аж готов прослезиться от твоей искренности. — К сожалению, не я заправляю этим миром и это отнюдь не моё решение, — пожимает плечами Ёнъи. — Давайте, время не ждёт. Сиын пойдёт первым, а Сухо — за ним. Хорошо? Сиын кивает, прежде чем протянуть Ёнъи свой рюкзак и исчезнуть в этой червоточине — без колебаний, без оглядки. Сухо ворчит, но сразу же бросается следом. Спуск вниз ощущается отнюдь не как падение — по крайней мере ведь именно этого ожидал Сухо. Хотя ему нужно бы уже привыкнуть к мысли, что этот мир не вписывается в рамки чьих-либо ожиданий. Он будто на время теряет себя, проваливаясь в густую темноту бессознательного, всё это мгновение чувствуя, как прохладный ток струится от запястья вверх по руке, мурашками перебегает на грудь и растекается дальше по всему телу, прежде чем раствориться в глухое ничто. Это скорее похоже на скольжение, а не падение — проскальзывание сквозь слои реальности. Чувствует ли Сиын то же самое? Ветер рвёт барабанные перепонки, луна гаснет — выключается, словно лампочка — но он всё равно видит Сиына впереди. У него растрёпаны волосы — точно как в тот день, когда они пошли на площадку рядом с квартирой Сухо, и Сиын разрешил ему раскачать качели слишком сильно. Сухо помнит, как тот ахнул, когда полетел вниз — и как сам он, захлёбываясь восторгом, наблюдал, как Сиын инстинктивно сводит колени, шаркая подошвами по песку в попытке затормозить: жест совершенно детский и вместе с тем по-нелепому отчаянный. — Где мы? — спрашивает Сиын. Его вопрос превращается в осязаемые слова — они игриво взмывают в воздух буквами из алфавитного супа. — Это твой первый вопрос? — Мгм. Сухо замирает, затаив дыхание. Мрак всё ещё плотный, как шерстяное покрывало, но стоит напрячь чувства, как мир проступает вкусом-воспоминанием на кончике языка: запахом застоявшегося детства в углах, скрипом балок — это дом переминается с ноги на ногу, меняя позу, — и шершавым ворсом ковра под подошвами ног. Да, теперь он твёрдо стоит на поверхности. Больше не падает. — На самом деле… Думаю, это моя комната. — Я ни разу тут не бывал. Свет заполняет глаза порциями: сначала проникает в левый, потом — в правый, будто он просыпается посреди ярко освещённого класса. Это его комната. Сиын — в его комнате. Сиын подходит к длинному зеркалу у окна, его пальцы прижимаются к собственным щекам, будто проверяя, настоящие ли они. — Это правда я? — он трогает отражение и обнаруживает, что может менять лицо сквозь стекло, вылепливая себя заново. Сухо наблюдает за этим и думает: Сиын — настоящее чудо. — Ты о чём? — Сухо подбирается к нему сзади. — Конечно же это ты, — и в доказательство он пальцем тычет в щёку Сиына — реального Сиына, а не того, что смотрит на них из зеркала. — Мой Сиынни. Удивительно, но Сиын не пытается отстраниться от прикосновений. — М-м. Сиын-а, Сиын-а, — протягивает Сиын, копируя ту самую интонацию, с которой Сухо совсем недавно произносил его имя. — Правильно-правильно, — поддакивает Сухо. — Именно так я тебя и называю. — А «Сиын-ши» не называешь? — О, кажется, припоминаю. Так тоже называл. Точно, было. Они обмениваются взглядами — короткими, как вспышки светлячков. В последнее время это случается всё чаще: молчание вместо диалога, вздохи взамен объяснений — они просто смотрят друг на друга и понимают без слов. Сухо, который, будучи слишком неугомонным и громким, обычно терпеть не может тишину, воспринимая её едкой неловкостью, это кажется удивительно взрослым. — А что насчёт тебя? — А что я? — Сухо тычет пальцем в свою грудь, одаривая зеркального Сиына дружелюбной улыбкой. Вопрос кажется ему странным. — Да кто ж знает. Я — это просто я. Твой Сухо. Ответа на это не следует. Сиын молча отдаляется и начинает копаться в его вещах: поднимает разбросанные безделушки, поправляет книги. Вот же любопытный наглец. Сухо не находит, что ещё сказать, поэтому плюхается на кровать, закидывая руки за голову. И только теперь, когда его тело наконец-то перестаёт двигаться, он понимает, насколько сильно всё болит. Пальцы скользят по груди, впиваются в ноющие мышцы — от нажима перехватывает дыхание. И тут он вспоминает. — Ах, блин! Он поднимается, оборачивается — и стонет: наволочка пропиталась кровью насквозь. Она кажется тяжёлой, как камень, и в то же время невесомой, как пух. Мозг отказывается понимать этот контраст. Его испуганный, разочарованный вскрик хотя бы напоминает Сиыну, что он в комнате не один. — Какой твой любимый цвет? — спрашивает он, роясь в шкафу Сухо, перебирая куртки и свитера, оценивая одежду, словно товар на распродаже. Сухо кусает губу, сдерживая порыв отдать ему весь свой гардероб целиком. Это желание разбухает внутри него — мягкое, как бисквит. Вместо этого он поднимает окровавленную подушку, демонстрируя её Сиыну с игривым наклоном головы, будто это милый сувенир. — Красный, — говорит он. — Разве не очевидно? В ответ Сиын закатывает глаза: — А я говорил тебе быть аккуратнее. Так что не ной теперь и не жди от меня сочувствия. — Ну ты и злюка, — Сухо отшвыривает подушку к изголовью кровати. — Злюка? — Сиын делает шаг вперёд. Его тон, ещё минуту назад равнодушный, теперь становится острым, как лезвие заточенного ножа. Может, он нашёл что-то компрометирующее в его комнате? Голова кружится от догадок, но Сиын продолжает: — Я буду говорить серьёзно и честно: я не собираюсь тебя жалеть. Ты ждёшь слёз? Не дождёшься. Ты сам напросился, сам вляпался в это дерьмо. Так что… Сиын замирает у кровати, засовывает руки в карманы и пожимает плечами. Сухо задерживает дыхание в ожидании финального удара, который должен добить его — но его не следует. Ну и ладно. И вдруг его накрывает ослепительно сильной волной боли. Раскалённой иглой она пронзает глаз и вспышками взрывается где-то в затылке. Сухо слышит собственный крик — сплошная агония, смешанная с шоком. Словно мозг выжигает череп изнутри. Жар пульсирует под кожей. В воздухе пляшут миражи запахов: палёной проводки, нашатыря, больничной стерильности и едкой хлорки. Он хватается за лицо, рушится на постель, ныряет под одеяло — глубже, глубже, пока ткань не перекроет свет. Пальцы скребут простыни, будто могут вырыть убежище, пока Сиын не ловит его кисти и не повторяет близко, отчётливо: — Хватит. Перестань. Не делай этого. Боль отступает медленно, скребётся когтями по коже на прощание. Даже прикосновения рук Сиына — осторожные, будто он гладит испуганное животное — не могут смыть остатки этого ужаса. Липкая тяжесть дискомфорта не хочет отпускать. А потом — разом — всё внезапно приходит в норму. Словно этой вспышки боли и в помине не было. Он даже не может вспомнить, как она ощущалась, не может найти её отголоски в своём теле. Сухо с шумом выпускает воздух — будто выдыхает в последний раз. — Ты ведёшь себя как невротик, — голос Сиына звучит почти ласково, но каким-то образом Сухо понимает, что подразумевается скорее оскорбление, а не комплимент. — Невротик? Я даже не знаю, что это слово зна-а-ачи-ит, — ноет Сухо, нарочито растягивая слоги последнего слова. Он трёт закрытые глаза кулаками и раскачивается на кровати вперёд и назад — точь-в-точь как избалованный ребёнок, который не получил конфету. — Значит: чрезмерно тревожный, эмоционально неустойчивый. Тот, кто реагирует на любой стресс острее, чем обычный человек. — Это неправда! Я не такой! — Сухо вскрикивает слишком громко, вскакивая с кровати в притворном ужасе. — Не нужно наклевётывать на меня, донсэн. Сиын прикрывает рот костяшками пальцев, спрятанных в рукавах свитера, — глушит смешок. В его глазах что-то переливается — искристое, весёлое и вместе с тем совершенно прекрасное. Сухо внезапно хочется лизнуть их и попробовать на вкус, словно это сочные жемчужины тапиоки. — Я тебе уже говорил: слова «наклевётывать» не существует. Так не говорят. — Мне как-то пофиг, — отвечает Сухо. — Пошли перекусим чего-нибудь. Месяц назад Сиын бы отказался, сказав, что не голоден, или отчитал бы Сухо за обжорство (при этом задаваясь вопросом, как, вопреки логике, у Сухо не сводит живот от такого количество еды), или заявил бы, что предложенные варианты блюд не кажутся ему достаточно аппетитными. Теперь же он следует за Сухо с тихим знанием: можно клевать с его тарелки, можно брать без спроса — и Сухо отдаст ему всё до последней крошки — конечно, перед этим поворчав для виду. Сиын — словно самый привередливый на свете котёнок-попрошайка: согласен есть только то, что ест сам Сухо — но при условии, что тот притворится, будто не замечает, как Сиын стягивает самый аппетитный кусок у него из тарелки. — Я тут думал… — голос Сиына звучит за спиной Сухо, пока они бредут по небольшому, узкому коридору на кухню. — Ты слушаешь музыку? — Думал обо мне, значит? — ухмыляется Сухо. — Это хорошо. На кухне его пальцы скользят по безымянным сосудам, контейнерам и загадочным свёрткам, которыми набит холодильник. Разумом он понимает: тут нет ничего знакомого, ничего съедобного. Но тело движется само — он перекладывает неизвестные ёмкости, ищет, пока не выуживает контейнер с чапче — конечно же, без крышки. Для них с Сиыном сгодится. Сиын восседает на кухонной столешнице, болтая ногами в воздухе, то и дело задевая пятками шкафчики внизу. В руке у него уже готовые к бою палочки — как и у Сухо. Еда исчезает из контейнера большими кусками, как в древней пиксельной видео-игре с угловатой графикой. Они едят, но вкуса нет — даже стеклянная лапша не ощущается привычным крахмальным привкусом и приятным скольжением на языке. Сухо складывает палочки на стол. — Мне нравится Crush. И… Punchnello, — он пробивает воздух хуком, будто в очередной раз подтверждая, что имя исполнителя значит удар. Сиын ковыряется в остатках еды, щекой прижавшись к плечу — от этого его лицо невозможно мило сминается, от чего у Сухо сводит сердце и пальцы. Он снова бьёт воздух, лишь бы не наброситься на своего лучшего друга — Сиына хочется попросту сожрать. — В принципе, чего-то такого я и ожидал, — отвечает Сиын. — Давай как-нибудь послушаем что-нибудь вместе. Можно даже в одних наушниках. Ты мог бы включить то, что нравится тебе, что думаешь? — с энтузиазмом спрашивает Сухо. Он торопится узнать, что нравится Сиыну, чтобы и ему это тоже понравилось. Чтобы присвоить себе его вкус. Раньше он никогда не спрашивал о таком, но «сейчас» — уже не «тогда» — и он прёт напролом, когда Сиын не отвечает ему: — Да даже если ты слушаешь девчачьи группы, я осуждать не буду! Может, я даже смогу узнать пару песен. Назови мне хоть одну. Сиын выпрямляется. — Я не знаю… — лениво пожимает плечами он. — Хо-хо-хо, лгунишка! Ты же не расстаёшься со своими беспроводными наушниками, они всегда у тебя в ушах. — Я просто… Действительно не знаю, — Сиын окидывает взглядом комнату, прежде чем спрыгнуть со столешницы. Голос его звучит совершенно искренне — кажется, он не пытается обмануть. Они меняются ролями: на этот раз Сухо следует за Сиыном в гостиную, где его бабушка сидит за низким столиком, безмолвно срезая кожуру с фруктов. Сиын устраивается напротив неё с умиротворённым выражением лица. Кажется, его совсем не беспокоит тот факт, что он не может вспомнить ни одной песни из тех, которые обычно слушает, чтобы удовлетворить жгучее любопытство Сухо. Сам Сухо садится рядом с бабушкой, прислонившись к её плечу, как в детстве. — Доброе утро, — произносит он нараспев — так, как ей это всегда нравится. Она не отвечает. Присмотревшись, Сухо осознаёт — бабушка словно совсем не замечает их: её голова опущена, она продолжает методично очищать фрукты. Морщинистые руки должны блестеть от сока, но вместо этого они выглядят размытыми — пойманными в движении на старой фотографии. В один момент её волосы убраны в аккуратную причёску, в другой — распущены, как кадры из разных времён, наложенные друг на друга. — Некоторые люди сопротивляются сильнее, когда их втягивает в сны. Сухо может уловить и понять только половину сказанной фразы, поэтому он переспрашивает: — Чего? — Сколько ей лет? — меняет тему Сиын. Прекрасно, теперь они перешли к вежливым, светским беседам. — Ты тратишь на это один из своих вопросов? Сиын кивает в подтверждение. Сухо вздыхает: — Я мог бы рассказать куда более интересные истории о бабушке… Но раз тебя так уж сильно интересует её возраст, то она родилась в 1945 — его взгляд скользит по неподвижной фигуре. Пальцы сжимаются — он хочет протянуть руку к фруктам и почистить их для неё, за неё. Он заставляет себя сдерживаться, подавляя этот порыв. — Только смотри, не говори ей, что я раскрыл тебе её настоящий возраст. Она гордится своими байками о довоенном Сеуле и любит их всем рассказывать, так что не порть удовольствие: половина шуток теряет смысл, если знать, что ей было всего пять лет, когда началась война. Сиын кивает — один точный наклон головы, словно он подписывается под услышанным — с абсолютным пониманием. — Можешь дать мне свои умные часы? — спрашивает Сиын тоном, не допускающим отказа. В любом случае Сухо не смог бы сказать ему «нет». Для Сиына он безотказен — всегда, целиком и полностью. — Да, вот… Но они, кажется, сломаны. Сиын застёгивает ремешок на своём запястье, игнорируя — или попросту не замечая — тревожный писк часов. А может, Сухо кажется, и этот писк — воображаемый шум в ушах. Он ждёт действий: вот сейчас Сиын коснётся экрана, вот сейчас загорится интерфейс… Но ничего не происходит. Они просто сидят — бесцельные, как эти сломанные, погасшие часы. Сухо поднимает голову — и вот они уже в школе. Ох. Плечи мгновенно расслабляются: слава Богу, не проспал. Он даже и не осознавал этого подспудного страха опоздать на уроки, увязнув в хаосе этого утра-вечера-непойми-чего. Какой вообще сегодня день? Хотя это неважно, ведь солнце уже сонно выглядывает из-за тёмно-синего одеяла неба, виднеющегося за окном, которое приоткрыл Сиын — а значит, всё в порядке. Всё идёт своим чередом. Сиын сидит впереди, но на этот раз их парты развернуты лицом друг к другу. Когда Сухо ёрзает, чтобы устроиться поудобнее и сложить голову на парту, они стукаются столешницами. Видя, как Сиын вцепляется в свою парту, стараясь её обездвижить, Сухо понимает: это его бесит. И ему ещё больше хочется устроить возню, развести шум — просто чтобы посмотреть, удастся ли вызвать ещё одну эмоцию на этом очаровательном лице. Такие моменты — когда они вдвоём в пустом классе, наедине с тишиной — всегда ощущаются чем-то личным, почти интимным. Сердце стучит быстрее под ритмичный «тик-так» часов. А вдруг кто-то проникнет в их маленький, тихий мирок? И, возможно, увидит, как Сухо петляет между партами, полный непонятных намерений и невысказанных желаний, в попытках настигнуть Сиына — и задастся вопросом: «А что Сухо будет делать, когда наконец-то поймает его?». Сухо шумно выдыхает и зарывается лицом в наручную подушку. — Откуда это у тебя? — приглушённо спрашивает Сиын, будто боится собственного любопытства. Сухо поднимает голову, ненароком снова тряся парту, и переводит взгляд на свою розовую подушку с мордочкой кролика. Прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. — А, знакомься: это Валентина, — торжественно представляет Сухо своего верного компаньона. Присмотревшись, он понимает: пора бы уже её постирать. От неё пахнет потом и подростковой беспечностью. — Я выиграл её в дартс во время женского боя UFC. Мой соперник отвлёкся на матч, поэтому я окрестил её в честь той самой спортсменки — как дань нашей с ней общей победе. Волна усталости, вызванная воспоминаниями, заставляет его снова уронить голову на парту — он вот-вот готов провалиться в сон. Сиын трясёт его за плечо. — Эй, скоро начнётся урок. Сухо зевает, не разлепляя глаз. — Ничего не знаю, классный час создан для дневного сна. — Сухо, я не шучу… — Ещё бы ты шутил — от тебя шуток не дождёшься, Сиынни. Присоединяйся ко мне, давай поспим вместе. Давай же, обними своего хёна, ну. Спать всегда лучше в обнимку. Но в следующую секунду его уютное гнёздышко для сна растворяется — и Сиын уже тянет его за руку по бесконечно длинному, широкому коридору, пустому, как вымерший город, а за ними шлейфом тянется пелена недосыпа. Неужели они собираются прогулять уроки? Не может такого быть: Сиын и прогулы — вещи несовместимые. Это охренительно странно, сама мысль звучит как бред сумасшедшего. — Эй! — возмущается Сухо, когда они поворачивают за угол, ныряя в тёмный проход аварийной лестницы, ведущей наверх. — Я думал, ты не хочешь, чтобы я пропускал уроки. Сиын ничего не говорит в ответ до тех пор, пока они не вываливаются на крышу — тяжёлая металлическая дверь протяжно воет им вслед, сломанный замок бренчит, безуспешно пытаясь захлопнуться. Звуки, оглушительно громкие, бьют по перепонкам, но голос Сиына сглаживает их — мягкий, словно ватный тампон, прижатый к кровоточащей ране. — Сухо-я, — зовёт он, и Сухо понимает, что никогда раньше Сиын не произносил его имя так бережно и нежно. Его живот тоже реагирует на эту хрупкую ласковость: всё внутри переворачивается, кувыркается — как акробат под куполом цирка — от неожиданного восторга. Сухо забывает, как дышать. А затем Сиын спрашивает: — Почему ты совсем не думаешь об оценках? Сухо в ответ фыркает и по старой привычке тычет языком в щёку. Ну вот. Неужели вся эта нежность была только для того, чтобы подсластить горький вопрос? Да, Сиын тот ещё хитрец. — Это не совсем так, — Сухо подходит к парапету, пряча ладони в карманы школьных брюк. Совсем не ради этого разговора он карабкался на крышу в самый закат. Сиын никогда не давит, не лезет в душу — так что сейчас изменилось? Зачем он задаёт вопросы, на которые уже знает ответ? Это так на него не похоже, что Сухо начинает злиться — почему-то не на Сиына, а на себя. — Тогда объясни, — не сдаётся тот. Он вспоминает землю у реки — чёрно-коричневую — прилипшую к пальцам Сиына, когда тот выдёргивал траву и прятал ослепительно жёлтые цветы в карманах. Ведь так всё было, память его не подводит? Интересно, Сиын взял эти цветы с собой? Сухо не может вспомнить точно. В любом случае это не так уж и важно. Он резко трясёт головой и выплевывает изо рта ответ — быстро и грубо, словно матерное слово, только чтобы испортить момент, испачкать грязью эту тему и отпугнуть Сиына. — Ха, даже не знаю, как тебе объяснить. Да и ты всё равно не поймёшь. Но, конечно же, это не срабатывает. Сиын, кажется, и не замечает язвительности, не воспринимает колкости — он слишком невинный, слишком чистый для подобного. Даже когда поднятое вверх облако дорожного гравия въедается в его кожу, Сиын всё равно пахнет и выглядит как пенящееся мыло с тем самым молочным привкусом детства — вечно чистое, не знающее грязи, легко скользящее по фарфору ванны, пока Сухо пытается поймать его, в итоге раз за разом хватая пустоту. — Ты прав. Я не понимаю, — говорит Сиын. Любопытство мотыльком кружится вокруг его надутых губ, а в глазах — недоумение. Сухо вцепляется в подкладку карманов своих штанов, чтобы не поддаться потребности обнять Сиына. Крепко-крепко. Эта его наивная, чистая невинность слишком уж невыносима. Лучше думать о Сиыне как о музейном мраморе — неприкосновенном, холодном, далёком — чем разбиваться об иллюзии взаимности, величия и равенства. Сиын — тот, кого нужно защищать, а не тот, кто разделит вместе с ним его тяготы и проблемы. — Во всём виновата эта… Система. Я не верю в неё. Не верю, что она работает, — Сухо морщит лоб, отводя взгляд вдаль — к горизонту — и шаркает подошвой по бетону. Отсюда школа кажется самым высоким зданием во всём Сеуле — вершиной пирамиды. Весь остальной мир под её фундаментом, беспомощно цепляется за её крутые склоны и кажется ничтожным и маленьким. Земля урчит, ворчит — и вдруг начинает пожирать их древнюю и вместе с тем по-младенчески незрелую страну, как ломтик пиццы. Здания рушатся в зияющую пропасть её пасти, отовсюду раздаются крики. Сухо не может сосредоточиться на том, как должен реагировать на увиденное и как в принципе трактовать происходящее. Что это вообще такое? Долгожданный конец света? Месть Годзиллы? Очередные галлюцинации? И так далее, и тому подобное, и т.д., и т.п. — как обычно пишут. Изнутри его распирает хохот. — И вообще. Мне нравится идеология Чучхе. Он с каменным лицом запускает в Сиына шуткой — та приземляется у его ног неуважительной грубостью. — Ты хоть иногда можешь быть серьёзным? — Сиын недовольно хмурится. Эта гримаса, которую Сухо видел десятки раз, но никогда — направленную на себя, — болезненно жжёт глаза. Страх получить этот взгляд в свою сторону снова вгрызается в грудную клетку. Бабочки в животе Сухо — ещё секунду назад ликовавшие и радостно резвившиеся внутри — замирают и падают на дно желудка, отравленные едкими химикатами тревоги. — Просто… Скажи, в чём твоя проблема? Почему ты не можешь относиться ко мне как к равному? Почему ты постоянно что-то скрываешь от меня? Однако проблема совсем не в том, чтобы открыть душу Сиыну и вывалить ему все свои мысли, а в том, что слова не выходят вовсе — застревают костью в горле. Облечь мысли в форму, не чувствуя себя при этом слабым, бесполезным младенцем, не ощущая себя тонущим на глубине миллионов миль под водой, где водное давление его вот-вот раздавит — кажется невозможным. Он не заслуживает терпения Сиына. Не тогда, когда сам восхищается его упорством и старательностью, но при этом корчится от презрения к себе — что сам так не может. Как признаться, что ему наплевать на всё это — на школу, на правила выживания в ней — тому, кто буквально живёт этой рутиной? Были ли они вообще когда-нибудь равны? И если нет, то кто стоит выше? Мир не делится строго на чёрное и белое, как думает Сиын — всё отнюдь не так однозначно. Сухо открывает рот, чтобы выразить эту мысль вслух, но… Он снова падает. Сиын сталкивает его с крыши и следит за падением, не отрывая глаз. Так, с этой высоты, Сиын остаётся над Сухо — там, где он и должен быть. Всё встаёт на свои места. Он падает и падает — но земля никак не приближается. Бесконечная спираль: чувство тошноты вперемешку с адреналином и невесомое ощущение свободного падения, которому, кажется, нет конца и края. Сплошная пустота — без единой мысли и какой-либо опоры. Его сердце колотится в груди — тысяча ударов в минуту, будто в такт пищанию часов, но… Нет, такого быть не может. Ведь он отдал свои часы Сиыну — Сухо отчётливо помнит красный ремешок на его запястье и раздражённую кожу под ним. Он тянется к руке Сиына, чтобы схватить её и убедиться в своей правоте… Сухо обнаруживает себя на земле: из лёгких будто выбили весь воздух, по телу растекается боль — жгучая, липкая, словно клей, скрепляющая вместе его рассыпавшиеся кости и разорванные мышцы. Голова снова кровоточит, напитывая землю под ней алой влагой. Тёмная, густая кровь напоминает: он так ведь и не сходил в душ. И тут появляется старший командир, ором приказывая Сухо подняться. «Вставай!» — кричит он, багровея от непонятной ярости — будто судьба целого мира зависит от того, поднимется ли Сухо. Он напоминает его дядю — те же мохнатые брови, пухлая верхняя губа. Остальное плывёт перед взором. Сухо всё же поднимается, расправляя ноющие плечи — так, что хруст костей разрывает тишину. И тут он чувствует: в складках его камуфляжно-зелёной армейской формы что-то копошится. Одной рукой он отдаёт честь командиру, а другой прижимает к животу таинственную дрожь напротив кожи — будто сотни внезапно оживших крошечных хрустальных шариков перекатываются под тканью. Командир обхватывает его лицо грубой, мозолистой лапой и сжимает, пока черты Сухо не расплющиваются, как у выброшенной на берег рыбы. — В следующий раз — пеняй на себя. Чтоб я больше такого не видел, — рычит он голосом дракона-курильщика. Слова громыхают внутри, как валуны во время оползня, пока не врезаются в грудную клетку. Сухо вскипает, ему хочется сказать что-нибудь едкое в ответ, но он помнит наставления бабушки: перед власть имущими стоит держать себя в руках и не говорить лишнего. Хотя это уже не имеет значения. Командир отпускает его лицо, но только чтобы тут же со всей силы ударить ладонью по щеке. А потом он уходит, оставляя Сухо разбираться в одиночку с крутящимся вокруг миром и обожжённой ударом щекой. Два полушария его сознания смыкаются разнополярными магнитами, по жилам струится призрачное электричество. Это какой-то новый, ещё неизведанный вид боли — ослепительной и невыносимой. Такую ни криком, ни улыбкой не заглушить. Она парализует всё тело. Сухо замирает и не двигается, словно покойник. Трупное окоченение холодом разливается по всему телу, в то время как лицо, напротив, вспыхивает жгучим, алым жаром. Он не замечает, что его карманы опустели, пока нечто не пробегает по переносице. И тогда он видит: из формы высыпались крошечные Сиынчики, облепившие его с ног до головы. У каждого в руках — те самые цветы с реки Хан. Сиынчики растирают их в липкую жёлтую пасту и намазывают её на его ноющие суставы, синяки на спине, пылающее лицо — быстро и сплочённо, как отлаженный механизм. Они все, как один, одеты в школьную форму Сиына: миниатюрные чёрно-белые крапинки, которые на фоне его камуфляжа смотрятся как рассыпанная пыльца. «Интересно, а Сиыну нравятся военные?» — проносится в голове. Как только к нему возвращается способность двигаться, он хватает одного из Сиынчиков за шиворот, словно бездомного котёнка, и стаскивает со своей макушки. — Ты прямо вылитый Пикмин, — улыбается Сухо, разглядывая Сиына на своей ладони. Затем подносит его ближе к лицу. — Ну что за прелесть… Крошка-Сиын пропускает комплимент мимо ушей и вместо этого интересуется: — Какие у тебя планы на будущее? Сухо поджимает губы, будто всерьёз задумывается над вопросом, хотя в голову ничего толком не приходит. — Ну… Вот такие, наверное, — он обводит рукой раскинувшийся вокруг них военный лагерь. — Сразу после школы ты… — кажется, крошка-Сиын не может — или не решается — сформировать мысль до конца. — Да, — кивает Сухо. Он уже обсуждал это с бабушкой. Вопрос Сиына выдергивает из омута памяти тот давний разговор, спасая его от вечного забвения. Сухо не верится, что он почти забыл это: парные кружки с душистым травяным чаем, тихое, неспешное изучение программ сертификационных курсов, бабушкины мудрые советы — она подсказывала ему такие идеи, до которых сам Сухо никогда бы не додумался самостоятельно. — Ты не сможешь остаться здесь навсегда. — А почему, собственно, нет? Вполне могу. Может, мне даже посвятят статью в Namuwiki — в награду за выдающиеся заслуги. — Нет, не можешь, — Сиын поднимается на свои крохотные ножки. Несмотря на пятисантиметровый рост, он излучает всю ту же твёрдую непоколебимость и неумолимую решимость, как и обычный Сиын. С ним спорить всё ещё себе дороже. — Ты же сам сказал, что терпеть не можешь систему. Остаться здесь — значит стать её частью. Ты предашь свои слова и идеи. Сухо, громко вздыхая, усаживает крошку-Сиына на плечо. Остальных, не таких разумных Сиынчиков, он просто стряхивает — те шлёпаются в грязь и тут же убегают в сторону леса неподалёку. Сухо невольно думает, что никогда ещё на его памяти Сиынообразные существа не бегали так быстро. — Ну и вопросы ты задаёшь. Совсем унылые. — Извини, — слышится в ответ. — Да ладно, — говорит Сухо. — Тут уже ничего не поделаешь, думаю. Такой уж ты есть. Он неспешно идёт к общежитию, шагая широко, чтобы размять ноющее бедро. Луна молчаливо наблюдает за ними сверху, и Сухо отчётливо ощущает немой укор — ей кажется, что им уже давно пора в кровать. Сухо с ней согласен. В тот самый момент, когда он уже собирается подняться вверх по кирпичным ступенькам к общежитию, Сиын возвращается к своему обычному размеру — так стремительно быстро, что Сухо не успевает его сбросить с плеча, и сваливается под тяжестью веса. Он снова оказывается в грязи, только на этот раз ещё и с живым грузом на спине. — А ну слезь с меня, — хрипит Сухо, пытаясь найти опору и оттолкнуться, но земля такая мокрая и вязкая, что руки проваливаются глубже, увязая в грязи — его словно засасывает. Это чувство беспомощности мгновенно разжигает в нём ярость. — Я, чёрт побери, сейчас утону. Слезай уже! Сиын не слушается. Вместо этого он переворачивает Сухо на спину — именно в то самое уязвимое положение, за которое его отчитал командир — и садится верхом на бёдра, коленями зажимая талию. Сухо так потрясён этой позой, этой близостью, что почти пропускает момент, когда рука Сиына опускается вниз, как в слэшере — шариковая ручка, зажатая в его пальцах, превращается в настоящее орудие убийства. — Эй, ты чего?! — Сухо успевает выдернуть руки из грязи и перехватить его запястье, пока кончик ручки не проткнул ему глаз. — Ты совсем с катушек съехал, что ли? Ну ты и псих! Ответом служит лишь глухое ворчание — Сиын помогает себе второй рукой, надавливая на сжатую в кулак ладонь в попытке преодолеть сопротивление Сухо, его губы дрожат — так, словно он сдерживает желание расплыться в кровожадном животном оскале. Сухо вдруг осознаёт: они никогда не дрались вот так. Тот случай в классе, когда Сиын был, кажется, под наркотой — не в счёт, тогда они едва знали друг друга. И хотя в этом хрупком, миниатюрном теле всегда клокотала ярость, Сухо никогда не боялся, что она обернётся против него. На самом деле, если говорить совсем уж честно, то с того неожиданного удара левой в челюсть, который ему пришлось нанести Сиыну, чтобы остановить его, Сухо всегда хотел быть нежнее с ним. Отчасти из жалости, отчасти — из чистого эгоизма. Так что подобное развитие событий он никак не мог предвидеть. — Какой же ты слабый, — Сиын выдавливает из себя слова с последними каплями сил. Сухо впервые слышит его голос в пылу драки — раньше он, кажется, только молча наносил удары. Ручка опускается на сантиметр ниже, аккомпанементом служит стон. — Давай же, не сдавайся! Не позволяй мне выиграть, сволочь. — Я не… Я не сдаюсь! Не позволю тебе выиграть, — сквозь зубы цедит Сухо, резко подкидывая бёдра вверх в попытке сбросить Сиына с себя. Ноги ему для драки, в принципе, не нужны, но они уже почти полностью утонули в грязи, и если застрянут окончательно — у него не получится убежать от этого психованного, если он решит снова напасть. — Ты уже позволяешь. Уже проигрываешь, — Сиын сжимает его талию своими упругими, мягкими — почти плюшевыми — бёдрами. — Давай, вставай. Вставай же! Его голос из тихих бормотаний срывается на всхлипы. На мгновение — мимолётное и вместе с тем совершенно изумительное — перед ним предстаёт совершенно другой, неизведанный Сиын — и Сухо отчаянно хочется исследовать эту его новую грань. Но тут вязкая жижа заливает уши, приглушая мольбы Сиына. Грязь поднимается выше, пожирая скулы. — Вставай, Сухо, чёрт тебя побери! Поднимайся. Ненавижу тебя… Я убью тебя, если ты не сможешь одолеть меня, если ты не победишь. Земля окончательно поглощает его — и он приходит в себя на чёрном мраморном полу, холодном и твёрдом. Над ним — всё та же грязь, но теперь сквозь неё пробиваются руки Сиына, беспомощно плавающие, блуждающие в воздухе в поисках чего-то — словно он пытается ухватиться за что-то. Всё остальное вокруг — сплошная, оглушительная пустота. Она пульсирует сдавленной энергией, как напряжённая мышца. Душная, влажная, болотная бездна тьмы. — Сухо, — чей-то голос зовёт его по имени. Он разворачивается. Перед ним — незнакомец. Взлохмаченная стрижка под горшок, острые черты вытянутого лица, худые ноги, босые, покрытые грязью ступни с узкими щиколотками. — Ты вернулся за мной, — говорит он, на цыпочках подходя ближе. Низкий голос дрожит от плохо сдерживаемых слёз. — Не могу поверить, что ты вернулся за мной. Сухо поднимает взгляд к рукам Сиына — теперь они погружены в потолок-болото по самые плечи. Для этого Сиыну явно пришлось щекой прильнуть к земле, но, похоже, он не брезгует грязью — лишь бы дотянуться до Сухо и спасти его. — Хватит на него смотреть, — на этот раз голос незнакомого паренька звучит строже, его пятки глухо стучат по полу, когда он приближается. Теперь он уже больше напоминает не летучий невинный одуванчик, а, скорее, упрямый, назойливый сорняк. — Чего? — переспрашивает Сухо — просто потому что не знает, что ещё сказать. Но каким-то образом он понимает: нужно тянуть время, чтобы выяснить, как вернуться к Сиыну. Даже если тот хочет его вернуть себе лишь затем, чтобы собственноручно прикончить. Мальчик кривит губы в подобии улыбки. — Как голова, всё ещё болит? Рука непроизвольно тянется к затылку, но замирает на полпути. Сухо оглядывается в поисках следов крови, однако мраморный пол подмигивает ему безупречной чистотой. Где-то в глубине души шевелится страх, пока ещё запрятанный в самом углу, но уже рвущийся наружу. Кажется, он начинает потеть. — Откуда ты знаешь про мою травму? — Так это же я ударил тебя, — улыбка мальчика становится шире. Сцепив ладони перед собой, он сплетает пальцы в странном танце, играясь с ними. — Ты должен это помнить. Ну же, соберись с мыслями и вспомни. — Тот… Бой? — спрашивает Сухо и чешет грудь, будто это поможет рассеять скопившееся там напряжение. Мальчик торопливо кивает в ответ и ждёт в предвкушении — но он хочет почти невозможного. Сухо не может обнаружить это в памяти. Он помнит отрывистые вспышки: боксерский ринг, поставленная на запись камера, чья-то рука, хватающая его за лодыжку. Но как он дрался с этим мальчишкой — нет — да и как такое вообще могло произойти? Неужели он смог ударить Сухо? Он ведь и весит-то от силы сорок килограммов, всё его тело будто сплетено из ветра — лёгкое, безобидное, невесомое. Где-то вдали раздаётся стук в дверь. Тошнота накатывает внезапно — густыми лопающимися пузырями, разрывающими живот. Сухо едва не складывается пополам, хватаясь за бока — едкая желчь прожигает насквозь. Она поднимается вверх по пищеводу, царапая горло, как волна обжигающего песка. В глазах мутнеет, когда он поднимает взгляд на человека перед собой — точнее, на его сгорбленный силуэт. Сухо внезапно становится мерзко от этого зрелища. Это похоже на созерцание сбитого животного, выбежавшего на дорогу, когда вдруг осознаёшь: это именно ты сбил его, ты виновен в этом происшествии. И ты смотришь на безжизненную, израненную тушу и уговариваешь себя в попытке заглушить вину: это ведь всего лишь животное, оно не такое, как я, мы разные; оно в любом случае было обречено. — Нет-нет-нет, — исступленно повторяет мальчишка, семеня ещё ближе к нему. Он оседает рядом с Сухо, однако не прикасается. — Вспомни. Пожалуйста. Умоляю, просто вспомни… Вспомни всё. Пожалуйста… — Бом… — говорит Сухо первое, что приходит ему на ум — слово вертится на языке. — Д-да… Сухо вымученно стонет и падает на четвереньки. — Скажи, что ты ненавидишь больше всего в мире? — задаёт вопрос Сиын. Они оба находятся в вагоне метро, укутанные в зимнюю одежду. На Сухо — меховые наушники, на Сиыне — вязаная шапка. — В этом мире или в нашем? — уточняет Сухо. Сиын улыбается ему поверх толстого шерстяного шарфа, обмотанного вокруг шеи. — В нашем мире. Сухо наклоняется к Сиыну, слегка подталкивая его плечом — и этот игривый толчок говорит сам за себя. — А если я скажу, что больше всего ненавижу тебя? — Ну какой же ты засранец, — Сиын зарывается лицом в шарф, но Сухо видит, что он не перестаёт улыбаться. Он снова толкает его плечом, а затем отводит взгляд. Поезд летит сквозь тёмный коридор подземелья, а за стёклами — пустота. Ни пёстрых рекламных плакатов, обычно расклеенных на стенах, ни случайных попутчиков — ничего, что могло бы подсказать ответ. Ненависть — слишком сильное, опасное слово. Так, во всяком случае, ему говорили. Всегда будь открытым — но не беззащитным. Сохраняй баланс: ровно настолько, чтобы тебя не смогли застать врасплох. Осторожность — прежде всего. Защита — это необходимость, принцип выживания, а вот ненависть — уже крайность. Не пересекай границы. Когда он пытается сосредоточиться на этом чувстве, перед ним возникает образ родителей и их пустые обещания. Они всплывают перед его взором скользкими, вязкими, дегтеообразными подобиями фигур, что смотрят на него сверху вниз с порога бабушкиного дома. Однако всё это уже давно забылось в прошлом. Эти чувства принадлежат другому Сухо, тому, что остался в паршивом детстве. Теперь он изменился, стал совсем другим человеком. Повзрослел и больше не пробирается одинокими ночами в бабушкину спальню в поисках старых, пожелтевших от времени фото. Он уже готов отшутиться чем-нибудь банальным — «О, ненавижу коровье молоко, фу!» — но затем вспоминает, как Сиын вышел из себя тогда, на крыше — и рёбра тут же ноют призрачной болью-предупреждением. Поэтому Сухо осторожно и медленно — словно перебираясь через ручей по скользким камням; словно роясь в папках старого архива, чьи страницы грозятся пылью рассыпаться в руках — пытается подобраться к чему-то, что ощущается как честный ответ. Он переводит взгляд на Сиына — его карие глаза чудно сверкают искренним, нескрываемым любопытством. Чёрт. В поезде пусто, других пассажиров всё ещё не наблюдается, однако они прижаты друг к другу, как в час-пик. Сухо чувствует разливающийся по телу жар, но расстегнуть куртку — значит разрушить магию этого хрупкого момента. — Эм-м… Сухо тяжело сглатывает — в горле по-странному щёлкает. — Думаю, это… Ах, это сложно объяснить, но думаю… Знаешь, это чувство, когда тебя используют. Неважно, касается это меня или кого-то ещё. Вот просто берут человека и… Ну, используют его — вообще без разницы как. Относятся просто как к средству, — Сухо скребёт переносицу большим пальцем. — Это чувство… Оно меня чертовски бесит. Сиын задумчиво мычит. — Возможно, ты имеешь в виду эксплуатацию? Сухо щёлкает пальцами. — Точно! Сиын молча кивает. Он понимает Сухо. Эта мысль выводит Сухо из того странного, меланхоличного состояния, в которое он сам не заметил, как погрузился. Его ладонь находит щёку Сиына, пальцы сжимают плюшевую кожу, легонько щипая — жест, в котором на самом деле сквозит невысказанная благодарность. Сиын тут же пытается отстраниться — словно нелюдимый котёнок — недовольно морща нос. Но ничего личного, никакой неприязни — скорее даже наоборот: подобное поведение своеобразным катализатором подогревает их вечные, бесконечные догонялки, где один постоянно убегает, а другой — догоняет. И эта игра затягивает их, как наркотик. Чем ближе они становились, тем смелее Сиын позволял себе отталкивать Сухо. Он забавлялся, играя с ним, заставлял стараться лучше в попытках добиться его, с притворным безразличием наблюдал, как Сухо пускает в ход самые слащавые фразочки, заимствованные из дорам, и пытается повторить понтовые подкаты из рилсов Instagram. — Эй, — зовёт его Сухо. Сиын поднимает на него глаза — и в который раз у Сухо перехватывает дыхание. Ну кто позволил Сиыну так смотреть на него — почти неприлично, будто он флиртует? И вместе с тем его взгляд проникает в самую душу. — Помнишь, как что-то подобное ты сказал мне тогда, в больнице? — говорит Сиын, словно прочитав его мысли. Он прокашливается, а затем, намеренно понизив голос, имитирует Сухо: — И твои глаза… И поведение… И манера разговора… Даже лицо… Всё это так странно… — Вот негодник, — Сухо замахивается кулаком, будто собирается нанести удар. Сиын в ответ на это даже бровью не ведёт. — Ну всё, больше комплиментов от меня не жди! Да и пародия у тебя вышла не очень, я звучал куда круче. — Нет, ты звучал именно так, — спокойно возражает Сиын. — Но всё в порядке. Мне так нравится — другого не надо. Серьёзно? Вот так вот неожиданно? После всего того, через что они вместе прошли сегодня, Сиын решил подбросить сладкую крошку нежности в это месиво сюрреализма? Он так долго продирался к этой его очаровательной, нежной стороне; к моменту, когда Сиын наконец-то станет раскрытой тайной, разложит все свои карты на столе — для Сухо, чтобы тот мог перебирать их, щупать и изучать, как одержимый. Все его эмоции и едва заметные реакции на красивом, совершенном лице, освещённые пламенем свечи, — лишь для Сухо, для него одного, пока сам он пытается познать суть прекрасной, чарующей загадки под кодовым шифром Ён Сиын. И вместе с тем — странные чувства по отношению к нему. Это ощущается, как что-то, что вертится на кончике языка… И Сухо хочет, чтобы это оказалось именно тем самым. Так, может… Сухо расплывается по сиденью довольной, бессильной лужей. Весь боевой пыл обращается в прах — Сиын раздавил его в беспомощную пыль, даже пальцем не пошевелив. — Так, ты говорил о?.. — терпеливо напоминает ему Сиын. — Я уже забыл, о чём говорил, — Сухо утыкается лицом в собственные колени. Странно: колено не ноет, несмотря на лёгкое чувство растяжения. Тело словно обрело новую невообразимую гибкость. — Задавай следующий вопрос. — Я хочу… — начинает Сиын, но тут же резко замолкает. Кажется, он всерьёз обдумывает свои слова. Сухо выпрямляется и весь подбирается — каждая клетка тела наэлектризована нетерпеливым ожиданием. Их взгляды пересекаются. В тишине между ними Сиын вдруг скользит пальцами по его руке и сцепляет мизинцы. Сердце в грудной клетке взрывается сверхновой — и, чёрт, они оба дрожат от её ударной волны, но, по крайней мере, вместе. Голова идёт кругом. Кровь растерянной рекой мечется по жилам, не находя русла и бурля шумом в ушах. — Сухо-я. Я хочу побыть эгоистом, — шепчет Сиын. Его голос надламывается на последнем слове. — Не бойся этого, — отвечает Сухо тем же шёпотом, но слова срываются с губ слишком быстро — отчаянной мольбой. В глубине души Сухо напуган до смерти. — Ты можешь быть эгоистом. По крайней мере со мной — всегда. Пока Сиын обдумывает его слова, поезд выныривает из чрева туннеля — и мир пестрит ослепительной лазурью дня. Сухо видит Сиына с непривычной ясностью — той самой, которую никогда себе не позволял: глазеть на своего друга и рассматривать его слишком долго — всё это он старательно запрещал себе сам. Теперь же — бледные веснушки, подростковые несовершенства кожи, каждый изгиб, каждый штрих — соединяются в милый сердцу образ, за которым Сухо следовал, словно преданный пёс — жадно ловя каждый взгляд и радуясь малейшему вниманию. Пусть часы остановят свой бег — он не хочет, чтобы этот день заканчивался. — Ты любишь меня? — спрашивает Сиын, смущённо краснея. Ох, эти румяные щёки… Так мило. Сухо зацикливается на этом румянце и даже не слышит собственного ответа — а сказал ли он вообще хоть что-нибудь? — но ощущает, как голова послушно кивает. И тут его озаряет, будто кто-то переключил проектор в сознании. Он осознает разницу между тем, чтобы самостоятельно переживать момент и искусственно: ощущение такое, словно он сидит в кинозале собственного тела и механически нажимает кнопку, чтобы не забыть моргнуть. Но это понимание быстро растворяется и забывается. Ведь Сиын уже притягивает его в свои объятия, и Сухо охотно тонет в них, утыкаясь лицом в его куртку и жадно вдыхая его запах. Мир гаснет. Звуки и образы исчезают за театральным занавесом. Начинается антракт. — Сухо, — зовёт Сиын, хотя его губы остаются неподвижными. Розовый рот приоткрыт в немой мольбе. — Пожалуйста… Они с размаху влетают в квартиру — так, что входная дверь ударяется о стену. Верхняя одежда летит на пол уже у порога, они остаются только в пропитанных потом офисных костюмах. Сиын хватает Сухо за галстук, свободной рукой нащупывает дверь спальни — и вот они проваливаются сначала в комнату, а затем — в кровать. Та оказывается гораздо больше, чем кровать Сухо из воспоминаний, но на ней всё то же привычное постельное бельё. До этого момента он не находил причин носить галстуки. Но вот Сиын тянет Сухо за него, как за поводок — и это переворачивает его мир с ног на голову. В конце концов галстук тоже оказывается на полу. — Скажи, чего ты хочешь, — просит Сухо, расстегивая рубашку и отбрасывая её куда-то к галстуку. Он слышит свой голос, но при этом знает — слова не были произнесены вслух. Они словно могут читать затуманенные похотью мысли друг друга; желание ощущается густым, вязким маревом, паром покрывающее зеркала их душ — и они считывают туманные буквы с прозрачной поверхности. Он не может налюбоваться Сиыном: его мягкие волосы разметались по подушке, несколько верхних пуговиц рубашки уже расстегнуты, являя миру трогательно острые ключицы, ремень туго затянут на тонкой и вместе с тем по-мальчишески неявной талии. Он тяжело дышит, губы слегка приоткрыты — и Сухо может видеть мокрый, блестящий от слюны язык. Порнография в её чистом виде. Неужели это происходит на самом деле? Жгучая вина смешивается с не менее пылким желанием, член болезненно ноет — и этого всего так много, что всё внутри Сухо кипит. Он со стоном ласкает себя через ткань брюк. Тут он внезапно вспоминает, что сегодняшний день был каким-то адовым: они работали на износ всю рабочую смену, им не позволили даже отлучиться в туалет во время обеденного перерыва. Теперь Сухо испытывает такую степень возбуждения, что она кажется иррациональной и не укладывается в голове — а всё из-за того, что ему не удалось позажимать Сиына в туалете, несмотря на риск быть обнаруженными. — Попроси меня… Сиын-а, попроси меня. Пожалуйста. — Н-нет, — отвечает Сиын, пытаясь спрятать лицо в подушке и судорожно комкая в ладонях простыни. — Какой же ты извращенец. Только посмотри, что ты творишь со мной. — Прости, — извиняется Сухо, но в голосе — ни капли раскаяния. Он продолжает уговоры: — Ну же, давай, тебе нужно всего лишь попросить, и я сделаю то, что ты хочешь. Сиын мучительно медленно расстегивает рубашку до конца, позволяя ей соскользнуть со своего тела, чтобы Сухо мог прикасаться к его груди, самоуверенно ласкать самые чувствительные места — так, чтобы Сиын вздрагивал от удовольствия. Он прикусывает мягкий, белый живот, с силой сжимая бока — так, чтобы полотно кожи запестрело красными отметинами принадлежности. Сухо ощущает себя ненасытным псом, дорвавшимся до лакомого кусочка: он не способен оторваться от тела Сиына дольше, чем на несколько секунд. Гладкая, шелковистая, раскрасневшаяся от возбуждения кожа манит его и вместе с тем сводит с ума. — Я даже не знаю… — отвечает Сиын. Сухо представляет, что в рамках этого сценария они занимаются этим часто и много. Он чувствует это каждой мышцей своего тела, это знание живёт в его плоти, и беспричинная стыдливость Сиына только сильнее распаляет его: тот лежит, бесстыдно распятый на кровати, открытый и откровенно вульгарный, но при этом не способный произнести вслух грязное, развратное. Но ничего страшного: развратности Сухо хватит на них двоих. Он наклоняется, чтобы провести языком по центру груди Сиына и чувствует, как во рту разливается солёный вкус пота и аромат его лосьона для тела. Жар накатывает дурманящими волнами, поднимая температуру в комнате до невыносимой, и он не понимает, как не растаять в этом сладком, удушающем, таком приятном мареве. — Я хочу… Сиын, я… Чёрт, — запинаясь об слова, бормочет Сухо, пока ожерельем покусываний спускается вниз, к поясу брюк Сиына. Он жадно вылизывает алебастр кожи, смакует каждую часть его тела, до которой только может дотянуться. Испарина скапливается во впадинах под коленями и под мышками. Если Сиыну раньше не нравился его естественный запах, то теперь ему уж точно придётся его полюбить — иного выхода нет. Он хочет укутать Сиына в себе, накрыть собой целиком и полностью. — Сиынни, мне это просто необходимо. Давай, ради хёна, ну? Хённи очень сильно хочет это услышать, давай же, ты… Ах… Чёрт возьми. Сухо не осознаёт, что трётся членом о кровать, трахая матрас, пока Сиын не тянет его обратно на себя — на этот раз за волосы. И вот: они оба обнажены, член Сухо в опасной близости от того самого сокровенного, потайного, сладкого места — от той дурманящей теплоты, где он жаждет оказаться. Однако без разрешения Сиына он не может и глазом моргнуть — не то, чтобы пошевелиться. Наконец тишину разрезает вопрос: — Хочешь трахнуть меня, хён? Да. Пожалуйста… Умоляю — очень хочу. Сухо торопливо кивает, игнорируя боль в затылке. Кровяная змейка ползёт вниз по его шее — густая и насыщенная по сравнению с прозрачным потом. — Тогда… Скажи ещё раз, что любишь меня, — просит Сиын, поднимая на него эти свои невозможно большие, прекрасные глаза. — Ты ведь так тогда мне ничего и не ответил. Из головы ровной струйкой вытекает новая порция крови. Вероятно, её так много из-за того, что его сердце колотится, как сумасшедшее. И он произносит то самое — заветное — что Сиын хочет услышать. Что сам он хочет услышать — сладкое, сочное, счастливое и до дрожи искреннее. Сухо рвётся вперёд, чтобы поцеловать Сиына. Однако Сиын останавливает его, хватая за шею и не позволяя приблизиться к своим губам. — Нет, — протестует он, прижимая подбородок к шее, словно защищаясь. — Это я хочу сохранить на будущее — когда мы окажемся вне этого пространства. — Вне этого пространства? — переспрашивает Сухо, с интересом склоняя голову набок. «Не ожидал от тебя: не думал, что ты любишь так рисковать», — проносится в его голове мысль, которая наверняка транслируется в мозгу Сиына. Её догоняет другая: «Или я ошибаюсь?» — Неважно. Не думай об этом сейчас, — тихо бормочет Сиын сквозь улыбку, а затем скользит влажными пальцами вниз и прижимает Сухо туда, где так сильно нуждается в нём — в пульсирующее, горячее, влажное, желанное. Как только Сухо погружается внутрь до самого конца — кровать начинает скрипеть и раскачиваться. С губ Сиына срывается тот самый тихий, восхитительный звук — полувскрик-полустон, нечто среднее между испугом и болью. Этот прелестный, полуплаксивый звук ещё долго будет полузадушенным эхом звучать в ушах Сухо, клеймом выжжется на подкорке его мозга. Если раньше он слышал его только в разгар драки, то теперь он будет ассоциировать его с проникновением в это податливое тело, с их единением. Этот звук — это любовь. То, что сейчас происходит — любовь. Сиын — это любовь. Lovelovelove — твердит его первобытная, животная часть почему-то на английском. — Super love. Сухо помогает Сыну обвить ноги вокруг своей талии, пальцами впиваясь в мякоть сочных бёдер, и самодовольно, по-подлецки улыбается, когда замечает надувшиеся пухлые губы и едва заметную томную складку между бровей. — Малыш, что такое? Почему ты хмуришься? — Ты… Ах, — Сиын зеркалит хватку Сухо — только пальцы сжимаются на его руке, тянут на себя, заставляя лечь сверху, буквально вмазывая Сухо в себя, чтобы их тела были ещё ближе друг к другу. Ох, этот сверкающий от пота, сладкий Сиын, чьи чудесные глаза блестят от слёз, а нижняя губа раскрашивается в ало-белый от постоянных укусов… Он сладко стонет, но при этом тело его напряжено, словно он пытается побороть удовольствие с помощью сопротивления. Его голова взметается вверх с подушки, ноги крепче обвивают талию, прижимая к себе; он льнёт к Сухо — напряжённый, доведённый до предела и такой нуждающийся. — Пожалуйста, — молит он. И для Сухо это звучит как божья благодать, потому что больше всего в мире Сухо хочет лишь одного: иметь возможность удовлетворить все потребности Сиына, дать ему всё, что нужно. Господи, как же ему повезло с этим мальчиком. Он вдавливает Сиына в матрас, упирается предплечьями в кровать по обе стороны от его головы и начинает трахать грубо и глубоко — так, словно знает, что делает, словно мастерски умеет это. Нависать над Сиыном, почти размазано лежать на нём — кожа к коже, чувствовать разгорячённые трением и бушующими гормонами тела друг друга — всё это ощущается так правильно и так крышесносительно. Его бёдра подаются вперёд, в Сиына, в быстром темпе, и он задыхается от того, насколько это хорошо. Сухо распирает счастливый смех, пока он наслаждается этой скоростью, с которой мчится к оргазму. Он трахает своё личное, нежное, прелестное чудо, наблюдая, как Сиын плавится под ним. Замечает, как у него сносит крышу, он словно глупеет на его члене: взгляд плывёт, зрачки расширены, пока Сухо долбится в его простату. — Тебе хорошо? Приятно, д-да? Сиын отупело кивает. Сухо пропихивает большой палец во влажный рот Сиына, заставляя его раскрыться — и наградой ему становятся тихие «ах-да-да-да» полузадушенными всхлипами — как будто они в каком-то любительском порнофильме, но Сухо это нравится. Он словно был благословлен самими ангелами. Этот прелестный голос, это прекрасное лицо. Он хочет выйти из этого восхитительного тела, только чтобы кончить на него, разукрасить его холст густыми белыми разводами спермы, чтобы Сиын в ответ недовольно поморщился — один глаз закрыт, потому что сперма разлетелась так сильно, что испачкала ему лицо, окропив одно веко, и… Ох, чёрт, Сухо совсем близко. Картинка перед его глазами неожиданно сменяется другой: Сиын сидит перед ним на лодыжках, его член зажат между плюшевыми бёдрами, ляжки прижаты друг к другу с девичьей скромностью. Сухо дрожит, его колени подгибаются. Теперь Сиын сжимает в руке член Сухо, а его розовые губы испачканы его семенем. — Какой же ты противный, — говорит Сиын, прежде чем слизать с губ чужую сперму. Зрение Сухо скользит по мутным, не дописанным сценам — словно кто-то переключает перед ним телеканалы на телевизоре с плохим сигналом антенны. Наконец картинка останавливается на кадре с церковью. Белоснежное здание, окутанное тишиной, стоит среди изумрудного моря травы, под сенью сосен-великанов, чьи кроны пронзают небо. К нему ведёт выложенная брусчаткой дорожка, на стене — вывеска, но буквы расплываются на экране, Сухо не может их прочесть, как бы ни старался. Солнце надрывно рыдает в вышине, с журчанием разливаясь слепящими лучами слёз сквозь разорванные облака. Кажется, что небеса разверзлись от горя. Камера плывёт сквозь распахнутые двери, меж ровных рядов скамей, где сидят люди — большинство из них одеты в форму школы Бёксан. Сухо не узнаёт их: лица размыты, как старая выцветшая акварель на холсте, головы склонены в торжественном, но вместе с тем натянутом, показном почтении. На возвышении, перед алтарём стоит гроб. С леденящей ясностью Сухо понимает: это его гроб. Это его тело покоится в деревянной колыбели, в ложе из белоснежных тканей, облачённое в костюм, что он когда-то уже надевал на чьи-то — не свои — похороны. Сухо осознает, что не может пошевелиться: он словно пленник собственного тела. Он даже моргнуть не может — веки ощущаются свинцовыми ставнями, а пальцы — умерщвленные ветви, сложенные на груди. Тело его мертво, однако разум жив, заточённый в этой темнице. Интересно, кому ещё удалось познать эту пытку: быть заживо погребённым в склепе собственной плоти и испытывать покалывание приближающегося приступа клаустрофобии при мысли о том, что крышку гроба вот-вот неминуемо закроют? Кожа зудит: грубые швы одежды неприятно впиваются, каждая бирка — ядовитый шип, жалом отравляющий его плоть в этой невыносимой предсмертной агонии. Но тут кто-то поднимается со своего места. Чьи-то шаги шарканьем по ламинату раздирают тишину, приближаясь к Сухо. Это Сиын — слава Богу! — Сиын мгновенно всё поймёт. Он должен увидеть: за стеклянными, безжизненно устремлёнными в потолок глазами, за восковой маской неподвижности — Сухо всё ещё тут, запертый в этом катафалке сознания. Клочья пыли пушистыми снежинками оседают с церковных балок на толпу незнакомцев, кружась в медленном танце забвения. Сиын склоняется над ним, словно щит, оберегая от осадков. Лёгкие заполняет ароматом цветка с лацкана его пиджака. Теперь предстать перед лицом Господа — того самого, в которого так верит его бабушка — не так страшно, когда Сиын в последнюю минуту благословляет его взглядом влажных от слёз глаз. Но вот внимание Сухо снова переключается на этот неприятный, неумолимый зуд, пока он ждёт, когда Сиын скажет — хоть что-нибудь. Чёрт возьми, это сущая пытка! Шевельнуться не получается, но он всё равно пытается. Снова. И снова. Это хуже, чем в армии — там хотя бы были крошечные Сиынчики с этими своими волшебными цветами. Теперь же он полностью обездвижен — лишь кровь сочится из раны на затылке, расползаясь тонкими алыми щупальцами по белой ткани. Она наверняка доберётся до вишнёвого дерева гроба, и тогда за считанные недели этот ящик пропитается тяжёлым, сладковатым смрадом гниения, который будет витать на его могиле. Но вдруг — кровь останавливается. Неожиданно и резко, будто перекрыли кран. Даже не остаётся следов. Он чувствует себя выжатым досуха — и тогда тревога голодным зверем набрасывается на него. Кожу стягивает, мышцы съёживаются, пожирая сами себя, атрофируясь и впиваясь в кости — те ломко скрипят под давлением. Он ощущает себя как-то самое мясо в вакуумной упаковке, которое он когда-то фасовал на подработке. Давление нарастает, плоть сжимает всё сильнее и сильнее, кости трещат, мир сужается до размеров гроба. Сиын нарушает тишину. Его голос льётся ровной молитвой. — Ты считал меня слишком тихим, — говорит он. Слова звучат сухо и монотонно — как будто он читает доклад перед классом. — Не так ли? Эхо священника повторяет за ним: не так ли? Нет, неправда. Ничто в Сиыне не было слишком для Сухо. Он всегда был для него ровно тем, что так нужно, чего так не хватало — той самой нотой, что звучит в унисон с его душой. На самом деле это Сухо — слишком. Слишком громкий, слишком навязчивый, слишком жадный до чужих границ, прорывающийся сквозь друзей и семью. Он просто не умеет быть умеренным, не может сдержать себя, как бы ни старался — словно огонь, который не умеет гореть тихо. — Ты считал меня безнадёжным. Не так ли? Безнадёжным? Если кто и был безнадёжен — так это Сухо. Закованный в своих рутинных привычках, вынужденный топтаться на месте, неспособный преуспеть в чём-либо по-настоящему — вечный неудачник. Не прошло и минуты с начала церемонии, как он с леденящим безжизненное сердце ужасом понимает, что под слоем формалина, сковавшего тело, он разлагается. Тлеет. Рассыпается пеплом. И дыхание Сиына — теплое, живое, наполненное кислородом — только подстёгивает тление, превращая его в пылающий костёр из гниющей плоти. «Помоги мне», — хочется закричать Сухо. — «Сиын, помоги мне. Где же ты?» Но даже в его голове слова звучат безжизненно и слишком искусственно. Сиын со вздохом отворачивается. Его нижняя губа дрожит. — Ты считал меня слишком жестоким. Не так ли? Сухо на инстинктивном уровне хочет возразить, но слова застревают в перерезанном языке. И тогда он мысленно выстраивает защиту: да, Сиын — отнюдь не ангел. Возможно, он не такой уж вежливый, но эта его теплота важнее всех любезностей. А Сухо любит тепло и ценит его гораздо больше пустых улыбок. Это главное. Сухо нравится это, нравишься ты, Сиын — поверь. Каждый раз, когда мир вокруг рушился, погружаясь в хаос, а они лишь переглядывались — осуждение, запертое во взглядах, смех, застрявший комом в глотке из-за их эмоциональной заторможенности, Сухо вспоминал: он никогда не искал идеал. Он искал того, кто будет равен ему в этом безумии. Он ныряет в смерть ладонями вперёд, оставляя после себя на её вязкой пелене лишь пустые слепки — отпечатки пальцев и ладоней, застывшие в шеллаке, и на дне — лёгкую россыпь серого пепла. — Это всё уже слишком для тебя, — говорит Сиын, отстёгивая траурную брошь с лацкана и кладя её Сухо на грудь. Затем он отступает спиной вперёд — шаг, два — и разворачивается, чтобы уйти по проходу сквозь полумрак церкви. — Сосредоточься на том, чтобы поправиться. Пыль смыкается над Сухо, хороня его заживо. Время замерло — то ли на минуты, то ли на месяцы, то ли на годы — а может, и вообще на целую вечность. А потом его вытаскивает из-под камней парамедик, на бейджике которого значится имя «Ён Сиын». — Сэр, Вы меня слышите? — Ён Сиын забирается в карету скорой помощи и оттуда, склонившись над ним, смотрит сверху вниз — прямо как Человек-паук, застывший над городом. — Мгм, — отвечает Сухо. Перед глазами плывёт. Сирены режут слух — воют, словно ветры, под аккомпанемент неоново-зеленых вспышек огней аварийки — живое свидетельство того, что что-то жестокое и кровавое нарушило сонный покой этого района Сеула. Сухо подбрасывает на носилках, когда его грузят в машину с металлическим лязгом фиксируя его тело ремнями. Он чувствует себя хрустально-хрупким — наверное, впервые настолько слабым за всю свою жизнь. Будто его собрали из осколков и стоит только тронуть — как он рассыпется. Но он не сопротивляется этой слабости. Одна лишь мысль о борьбе с ней вызывает тошнотворное головокружение. Сиын скользит по скамье, тянется поочередно за кислородной маской, тонометром, пакетом крови и капельницей — и всё это время не сводит с Сухо своих широко распахнутых глаз. Может, он новичок? Невольно проскальзывает мысль: возможно, он станет первым трупом в карьере Ён Сиына? — Просто… Продержись как-нибудь, ладно? Никакого врачебного такта, ни намёка на утешение. — Разве ты не должен сказать мне что-нибудь ободряющее? Типа попытаться заверить меня, что я не умру? — вяло шевелит губами Сухо, с трудом выговаривая слова сквозь вату уплывающего сознания. Он пытается шутить — в своём обычном стиле — смесь напускной искренности и чёрного юмора, но получается криво, неубедительно и неуместно. Мысли расползаются — он даже не может вспомнить, как говорить. Целый семестр лингвистики, на котором они проходили морфологию и синтаксис, вытекает из него, как спинномозговая жидкость — сквозь трещину в черепе. — Молчи, — приказывает Сиын. — Лучше побереги силы. Сухо фыркает в ответ, голова беспомощно откидывается набок. А затем следует неожиданная нежность: тыльная сторона ладони Сиына прижимается ко лбу Сухо, пальцы осторожно разглаживают мокрые от пота волосы, будто этими мягкими, гипнотическими движениями пытаются стереть следы боли. Сухо чувствует, как скорая срывается с места и несётся вперёд. — С тобой всё будет хорошо. Главное — не засыпай. Каким-то чудом его всё же выписывают из больницы. Он клятвенно обещает исправно принимать все прописанные лекарства и беречь голову, усердно — но аккуратно! — кланяясь медсёстрам и врачам, вытянувшим его с того света. А затем пятится к автоматическим дверям, чуть не спотыкаясь о порог. Едва выйдя из больницы, тут же пишет менеджеру с просьбой о том, чтобы тот прислал букет цветов и какие-нибудь ночные закуски для персонала отделения неотложной помощи. А теперь его ждёт долгожданное участие в развлекательном шоу. Перед до смерти уставшими операторами и сценаристами, которые продали свои души в рабство двенадцати — а возможно и больше — сезонов, Сухо предстоит рассказать о своем новом проекте: истории школьника, ставшего бойцом. Вспышки камер ослепляют, стоит ему лишь выйти из вагона метро. Репортёры Dispatch слетаются, как стая голодных гиен, готовых разорвать его на цитаты и фотографии — сцена похожа на отрывок из какой-нибудь голливудской комедии, где главному герою приходится едва ли не смертельные трюки совершать — нырять под машины и прыгать через крыши — лишь бы сохранить крупицы личного пространства. Сухо хотел бы, чтобы его взяли на такую роль — вместо этих приторно-сладких шоу, где он должен улыбаться, раздавать автографы и делать вид, что весь мир — это поле ароматных, пёстрых ромашек. Может, у него просто подходящее лицо для таких вот шоу? Охранники материализуются буквально из ниоткуда, рассекая толпу, словно ножницы, на две части — ровно по линии воображаемой красной дорожки. Сухо делает рывок вперёд, взлетая по ступенькам метро, преодолевая две за один шаг, улыбается сквозь жгучую боль в бёдрах, пока наконец не добирается до студии. Его тут же подхватывают визажисты и стилисты, стирают с лица следы напряжения и усталости, переодевают в новый, стильный льняной костюм. Он терпеливо сносит их дотошную возню — и вот уже стоит на краю съёмочной площадки, пружиня на носках от нетерпения, готовый прыгнуть в кадр. Пространство перед ним скучное и безликое: белые стены, белые стулья, разноцветные кубы разных размеров, разбросанные, как детские игрушки. Похоже чем-то на шоу Weekly Idol, если бы у них было больше ведущих, как из Knowing Brothers — оба шоу он обычно любит смотреть в телефоне в перерывах на съёмках. Однако менеджер подчеркнул: это шоу — не просто для дурацких челленджей или унизительных заданий. Здесь он должен показать себя как серьёзного актёра — показать, что понимает и роль, и собственное амплуа, и самого себя — тоже. — Дамы и господа! — провозглашает один из ведущих после того, как они завершили свои стандартные вступительные фразы. — Встречайте нашего гостя — актёр Ан Сухо! Он резко разворачивается на каблуке, уходя от камер влево от сцены, и один из членов съемочной группы подталкивает Сухо в спину планшетом. — Ни пуха ни пера! Смотри не споткнись, а то ещё ногу сломаешь, — шепчет девушка из стаффа, и её слова падают битыми камнями под его ноги. Ох, точно ведь. У Сухо ведь травмирована нога. Как он мог забыть об этом? Тогда, в метро, похоже его поразило онемение от холода, поэтому он мог свободно передвигаться и не отвлекаться на боль. Прихрамывая, он выходит в центр площадки, машет рукой в сторону сотен тысяч объективов, ловящих каждый его жест. Уже слышны легкомысленные, милые звуковые эффекты, некоторые камеры прицельно фокусируются на его больном колене — жужжание зума, будто молния, рассекающая кадр. — Ох! — восклицает ведущий. И вы только взгляните! Это же Сиын, с которым они вместе учились в средней школе. Сухо и подумать не мог, что он будет одним из участников шоу. — Твоя нога… — произносит он, прикрывая рот кулаком и разыгрывая для зрителей шокированное выражение лица. — Эй-эй! — он хлопает одного из своих коллег по плечу. — Принесите для него стул, быстрее. Сухо улыбается и благодарно склоняет голову. Два человека тут же спешат к нему и помогают забраться на табурет, пока остальные участники занимают свои места. — Ан Сухо-ши, — начинает Сиын. — Прошло столько времени, ох… — он замолкает, поворачиваясь к камерам с притворной застенчивостью и алеющими румянцем щеками. — Поясню для наших зрителей: мы, эм… В общем, мы были одноклассниками. Другие ведущие и зрители откидываются назад с преувеличенным удивлением и начинают переглядываться. Сиын кивает в ответ на их реакцию: как будто он и сам не знал, что Сухо появится тут в качестве гостя. А может, и правда не знал. Может, он вообще забыл его. Может, имя «Сухо» ему больше ни о чём не говорит, не вызывает никаких воспоминаний? Сколько лет они не общались? Кажется, прошла целая вечность. Сухо ведь даже не знал, что Сиын — фанат точных наук, человек-калькулятор — переключился на развлекательные шоу. Он бы ни за что не мог предположить, что в конце концов Сиына занесёт в эту индустрию — такой вариант развития событий казался попросту абсурдным. В этом новом, незнакомом Сиыне Сухо обнаруживает остатки прежнего: мешковатая одежда, эта его юношеская стрижка, сухие, потрескавшиеся губы — всё осталось тем же. Просто теперь упаковано в новую, взрослую версию того, кем он был. Сухо включается в разговор на автопилоте, не забывая пустить в ход своё отработанное, заученное обаяние: — Он говорит правду. Но, честно говоря, я удивлён не меньше вашего. Если бы вы знали этого заучку в школе, то вы бы точно забыли про меня и сосредоточили своё внимание на вопросе, как он оказался здесь. Ведущие и зрители тут же навостряют уши, но Сиын гасит их любопытство одним движением руки — его тело словно высечено из гранита, плечи отведены назад, в каждом мускуле — готовность дать отпор. — Мы все собрались здесь, чтобы поговорить о Вас, Ан-ши. Хотя Вы только что дали моим коллегам достаточно поводов доставать меня вопросами после эфира, — произносит он с лёгкой улыбкой, так, будто шутить и болтать для него — что-то само собой разумеющееся. Раньше он так не умел. Прежний Сиын едва ли не задыхался от долгих разговоров и терпеть не мог чужого внимания, а теперь — шутит, улыбается, играет на публику, словно всегда этим жил. Сухо не понимает: это камера делает его таким — раскрепощенным, почти сияющим? Или мир действительно изменил его до неузнаваемости? И самое странное — Сухо осознаёт это, пока проходит обычный ритуал презентации его дорамы. Когда они делают перерыв, чтобы посмотреть трейлер к ней — он ловит себя на мысли, что не помнит, почему они с Сиыном перестали общаться. Ведь они были очень близки какое-то время — примерно месяц, если память его не обманывает. Воспоминания того периода накатывают внезапной волной — липкие и раздражающие, как потные ладони в шестнадцать лет. Он вытирает их о ткань брюк и пытается не отставать от шуток, но взгляд упорно возвращается к Сиыну, задерживаясь на красивых чертах его лица. Почему они в итоге оказались здесь? Как дошли до этого? Что произошло? Он отдал бы всё, чтобы узнать. — Итак, первый вопрос, — говорит Сиын, указывая на него стопкой карточек с подсказками. — Почему Вы перестали бороться? Зал взрывается нестройными охами и ахами. Сухо встряхивает головой и недоуменно хмурится: — Вы имеете в виду… Когда я перестал участвовать в боях? Спрашиваете, почему я решил бросить боевые искусства? Или Вы про моего персонажа-бойца из дорамы? — Интерпретируйте вопрос, как хотите, — в глазах Сиына мелькает тот самый знакомый вызов и лёгкое поддразнивание — намёк на старую игру. — Э-э, — Сухо застревает в паузе, вопрос выбивает из колеи, словно прилетевший непонятно откуда мяч-вышибала. Его менеджер, наверное, уже нервно дёргает ногой за кадром — Сухо слишком долго тянет время, — оператор приближает камеру, ловя момент нерешительности. — Видите ли, в сериале мой герой знает, как драться на ринге — и в какой-то мере гордится этим. Эту гордость он переносит на всё, что делает, поэтому он привык решать все проблемы кулаками — это единственный язык, на котором он может говорить. Борется, чтобы защитить, борется, чтобы прокормить. На самом деле он чем-то похож на меня в молодости. Но затем мой персонаж, он… Хм-м… Он задаётся вопросом: «А правильно ли это? Неужели драка, борьба — единственный способ выжить?». И тогда он отступает, пробует жить иначе. Однако всё ещё продолжает горой стоять за своих друзей, даже когда мускулы слабеют, а кулаки утрачивают былую силу, — Сухо замолкает, задумчиво склоняя голову набок. — А я, наоборот, хоть и перестал тренироваться и бросил боевые искусства, всё равно не могу представить себе, что смогу отказаться от этого полностью. Наверное, это часть моей жизни, часть меня. Соведущий Сиына задумчиво кивает, пальцами поглаживая подбородок, как будто Сухо только что изрёк великую мудрость, старую как мир. — Ого, — расплывается он в ухмылке. — Вам просто мастерски удалось увернуться от каверзного вопроса Ён Сиына, но при этом дать исчерпывающий ответ, чтобы зрители остались довольны. Хорошая работа! Кто вообще этот парень? И почему он говорит о Сиыне так, будто знает, о чём тот думает? Сухо ощущает вскипающую в горле необъяснимую ярость — горячую и острую. Он весь вздыбливается, как сторожевой пёс, заслышавший шаги приближающегося чужака. Эта мысль мигает в голове короткой вспышкой и тут же гаснет, но ощущение остаётся — ядовитое зерно, упавшее в почву и уже пускающее невидимые корни в его сердце. Ведущие и зрители дружно аплодируют — все, кроме Сиына. Тот смотрит на него с той же колючей злостью, что и тогда, на крыше. Сухо в ответ растопыривает пальцы и раскидывает руки, слегка пожимая плечами, словно наслаждаясь аплодисментами, словно говоря — да, я избежал вопросов-ловушек великого Ён Сиына — и всё это специально, назло, чтобы раздразнить ещё больше. — Сухо, — как и ожидалось, одёргивает его Сиын. Сухо всегда обожал провоцировать его. — Да? Но это больше не его Сиын. Столько лет прошло… Их привычный, в прошлом отработанный ритм сбился, превратившись в корявые ноты на пыльном, расстроенном пианино, рвущие слух фальшивыми минорными аккордами. Когда ржавчины отчуждённости совсем немного — это хорошо: есть повод поухаживать, подкрутить, настроить, починить там, где болит. Но что, если эта ржавчина врастёт в плоть? Когда любая попытка очистить её будет стоить крови? Голова раскалывается от яростной пульсации — из зала как будто выкачали весь воздух. — Вопрос номер восемнадцать, — говорит Сиын. Сухо незаметно упирается ладонью в сиденье. Одна нога — на перекладине стула, другая — твёрдо стоит на полу, словно он вот-вот готов сорваться в бегство при малейшей возможности. Будто он вообще ещё способен бегать с больным коленом, что подкашивается при малейшем напряжении. — До того, как ты появился на нашем шоу, я всё задавался вопросом: «А что, если он умрёт, прежде чем наши пути вновь пересекутся?», — Сиын вяло обмякает на стуле, словно сам вопрос рвёт его на части, причиняя физическую боль. Нарочитая вежливость незнакомца уходит из его речи вместе с обращением на «Вы». Сухо тоже больно. Его пальцы дёргаются на колене, ему приходится сдерживать желание вцепиться в череп, где под кожей, кажется, ржавеют скобы от давно зашитых ран. — Этот вопрос всё не давал мне спать по ночам. Но на самом деле я хотел спросить у тебя другое: что мне делать, если это случится? Последовать за тобой? Поэтому мой вопрос: что станет со мной, когда ты исчезнешь за той гранью, откуда нет возврата? И что это вообще должно значить? — Такого никогда не случится. Я не исчезну, — отвечает Сухо. Он уверен, что правильно подобрал слова, хотя на языке они ощущаются чужими — словно это не совсем то, что он думает на самом деле. Реакция зала оглушает — будто он только что произнёс самую крутую фразу из возможных. Может, так оно и есть. Но затем он смотрит на Сиына — и тот кажется отнюдь не впечатлённым. Хотя в этом ничего удивительного — всё как обычно. Шумная волна преувеличенного восторга растекается по помещению фальшивым сиропом лжи, но Сухо видит только Сиына, словно они снова в том душном караоке-баре, прячутся в угловой кабинке, согнувшись друг к другу, делясь шёпотом и обещаниями, которые больше никто не услышит. Этот миг длится считанные секунды, но Сухо хватается за него, как утопающий — за последний глоток воздуха. Он идёт ва-банк. Плевать на эту ржавчину, покрывшую их отношения — Сухо всё равно чувствует, что они предназначены друг другу. Ведь Сиын тут, перед ним. Остальные — ведущие, зрители, съёмочная команда — просто фон, они не имеют значения. Он даст Сиыну то, чего тот так сильно жаждет — это желание легко читается в его влажном, полном надежды взгляде. Сухо снова повторяет: — Даже если я не совсем понимаю, о чём ты говоришь, я всё равно уверен: я всегда буду достаточно близко к тебе, чтобы ты смог до меня дотянуться. Я всегда буду в пределах твоей видимости. Сиын смотрит на него — теперь в его глазах сплошная пустыня холода и пустоты. Сухо совсем ничего не понимает. Сиын в сердцах швыряет карточки-подсказки на пол. Освещение меняется — остаются лишь два прожектора, которые заливают жёлто-белым светом Сухо и Сиына. В следующую секунду вокруг Сухо взмывают стебли бамбука, меняя декорации, и тот, дезориентированный, замирает на месте. А Сиын тем временем расцветает под светом прожектора: комната наполняется густым ароматом сливовых лепестков и роз — приторная сладость атакует чувства Сухо, он захлёбывается в этом сладком удушье, теряя способность говорить и давая слово Сиыну. — Сухо-я, очнись. Ты прекрасно знаешь, о чём я сейчас. Так что не смей даже говорить со мной, пока не примешь это. Откуда-то раздаётся громкое «Снято», и Сухо тут же сгибается, внезапно осознавая, что всё это время он не дышал. Среди разбросанных по полу бумаг, книг и клейких стикеров Сухо собирает воедино три неоспоримых истины, торопливо записывая их формулы, будто на уроке химии — так же, как когда-то записывал наблюдения Сиына, его тихие пояснения о том, что получится, если смешать две колбы с этим и тем, чтобы создать что-то новое. Он следует за этим воспоминанием, как за путеводной звездой. Во-первых: небытие подчиняется его воле. Если он захочет, чтобы настало Ничто — так оно и будет. Это Ничто не похоже на сон или бегство в другой мир. Это — сознание, запертое в камере сенсорной депривации, конечности, беспомощно бьющееся в утробе небытия. Во-вторых: он ненавидит, презирает эту пустоту, это небытие, но вместе с тем осознаёт, что не может вечно кружиться в этом бесконечном дне-самоповторе. Пустота в конце концов вновь накроет его — возможно, на этот раз навсегда. Тут нет никаких полутонов: либо одно, либо другое. Сухо же хочется рвануть прочь от этой тошнотворной пустоты — и с размаху врезаться обратно в реальность. В-третьих: просвет есть. Ясность жизни ближе, чем кажется. Но всему есть цена, и Сухо из мира реальности наверняка будет отличаться от нынешнего. Осталось сделать лишь последний шаг, чтобы найти себя настоящего. — Я почти всё понял, Сиын-а, — восклицает Сухо, оживлённо размахивая рукой, как щенок — хвостом, привлекая внимание Сиына, что на этот раз сидит у окна. Сиын растворяется в воздухе, чтобы в следующее мгновение появиться у порога. Он толкает дверь плечом, пряча руки в карманах худи, отчего та съезжает ещё ниже по его фигуре, пока он идёт к Сухо. Затем он высвобождает руку, чтобы достать наушник. — И что же ты понял? — Пошли со мной — и я покажу тебе. Они запрыгивают на мотоцикл Сухо и мчатся по бесконечно длинной улице, пока не оказываются у его дома. Разделит ли Сиын с Сухо его восторг? Будет ли гордиться им? Сухо кивком показывает Сиыну следовать за ним наверх, в прачечную маленького, скромного здания. Деревянные ступени скрипят под их синхронными, гулкими шагами. Облупившаяся голубая дверь вздрагивает, осыпая хлопья краски каждый раз, когда из-за её перекошенной серебряной ручки доносятся грохочущие звуки. — Ты готов? — спрашивает он Сиына. — Подожди, — останавливает его тот. — У меня есть… Вопрос. — Давай, задавай, — подбадривает его Сухо, готовый ко всему. Он думает, что может принять всё — любой удар, любой вопрос. В конце концов они почти добрались до самого конца… Или начала? — Ты всё ещё хочешь остаться здесь? Сухо ловит этот вопрос и перекатывает его в ладони, словно антистрессовый мячик. Здесь — это где? И что значит «хочешь»? Тот ли это вопрос, который Сухо задавал самому себе, находясь в кромешной тьме небытия? Вариантов толкования — множество, а Сиын всегда был плох в объяснении тех вещей, которые считал очевидными. Поэтому Сухо набирается терпения, копает глубже в попытке понять — и в конце концов добирается до сути. Лицо озаряет улыбка. — Доверься мне, ты увидишь, что я чувствую и думаю. И что в итоге понял. Сиын в ответ кивает. На его подбородке появляется очаровательная ямочка из-за того, что он неосознанно дует губы. Сухо знает: это его классическое растерянное выражение лица — частый гость в их отношениях, однако сейчас в нём, помимо прочего, читается обнажённая открытость и готовность довериться Сухо. Сухо переплетает их пальцы вместе. — Держи меня крепче и не отпускай, — предупреждает он, прежде чем распахнуть дверь. Галлоны воды вырываются на свободу, сметая всё на своём пути и увлекая Сухо и Сиына в свой поток вместе с хлопьями пены от того самого бабушкиного стирального порошка с нотками пачули. Живой поток несётся через мосты и здания, очищая всё кругом — и самое себя — в бешеном танце. Пенная смесь сверкает и искрится в солнечных лучах — хрупкая, нежная на фоне неистового потопа — шумного, бурлящего — сплошная великолепная истерика, прекрасная катастрофа. Вопреки ожиданиям Сухо, Сиын не исчезает в пенном кружеве, не превращается в скользкое, неуловимое вещество, готовое утечь сквозь его пальцы. В нём нет грязи, но нет и девственной, невинной чистоты — он, скорее, подобен диатомиту: порошкообразный, ослепительно белый, слегка шероховатый на ощупь, но всё ещё рождённый самой землёй. Что же это сулит им обоим? Быть может, то же самое и с Сухо: он тоже не теряет формы, хотя они оба пропитались водой насквозь, отяжелели и теперь не могут всплыть на поверхность течения. Оба — оказавшиеся на дне, но не сдавшиеся. Неспособные противостоять друг другу. Это то, что одновременно тяготило его мысли всё это время и о чём Сухо даже не подозревал. — Смотри! — говорит он, свободной рукой указывая на свой рот, надеясь, что этот жест передаст истину, которую он всё это время подсознательно стремился постичь. Их качает взад-вперёд на волнах в ритме стихийного бедствия, но Сухо чувствует необычайную лёгкость. Голова наконец-то больше не болит — совсем. — Я дышу под водой! Сиын улыбается в ответ. Должно быть, он гордится им. Вся эта ситуация — как сказка Дисней, переосмысленная в стиле Гибли, но его всё устраивает. Главное, что у них получилось. Сухо понимает: как только поток воды вернётся обратно в реку Хан — они будут в безопасности. Природа возвращается к своему естественному порядку, тела занимают положенные места. Они плывут к берегу, и Сухо обнаруживает, что может упрощать всё простым усилием воли — эта способность помогает им в их пути. Жаль, что он открыл её у себя только сейчас — если бы он обнаружил её раньше, весь день прошёл бы намного легче. — И вот мы уже сухие, — восклицает Сухо, оглядывая себя, когда они оказываются на суше. — Невероятно! — Сухо-я, — зовёт его Сиын. Но Сухо не сбавляет ход. Они перебираются через скользкие от мха камни и выходят на покрытую травой лужайку — туда, где всё началось. Однако Сухо не останавливается и идёт дальше — он попросту не может затормозить сейчас, когда набрал нужную скорость. Солнце и Луна в обнимку наблюдают за ними с неба, словно гиперопекающие родители. Сухо слышит их перешёптывания: они надеются, что он найдёт правильные слова, чтобы подарить их своей первой любви. — Знаешь, это был один из лучших дней во всей моей жизни. Поэтому я… Я боюсь того, что будет после. Боюсь забыть это… Ну, боюсь забыть всё то, что было, понимаешь? Сиын резко втягивает воздух. — Но! — тараторит Сухо. — Но, но, но! — он хватает Сиына за вторую руку. — Кажется, я готов отпустить. Думаю, теперь я исцелился. Мне просто нужен был последний пинок, чтобы убедиться, что… Что всё это было именно тем, что я предполагал, понимаешь? И именно ты привёл меня к этому осознанию. Спасибо тебе за это. — Куда ты пойдёшь теперь? — задаёт вопрос Сиын, прикусывая щёку изнутри в очевидной попытке сдержать улыбку. Сухо притягивает Сиына ближе к себе — намеренно резко, чтобы тот споткнулся и упал в его объятия. А затем, словно большой ребёнок, показывает ему язык. — Ты уже задавал этот вопрос. Мы играем без повторов. — Нет. Тогда вопрос звучал «Где мы»? А теперь я спрашиваю, куда ты собираешься пойти? И почему с этим мальчишкой они в конце концов постоянно спорят о формулировках? Сухо втягивает воздух сквозь зубы. — Вот же мелкий придира. Ты слишком много внимания уделяешь деталям. Но ладно, так уж и быть. Задавай. Я-то хотел сделать сюрприз. Сиын делает паузу, словно решает, действительно ли ему следует повторить уже озвученный вопрос. — Куда ты… Собираешься пойти? — Я собираюсь проснуться, — отвечает Сухо, крепче сжимая Сиына в своих руках, пытаясь передать ему свою уверенность через дрожащие от усталости руки. — Твой прекрасный принц слишком уж заспался, да? И — Сухо может поклясться самим Господом-Богом — хоть вне этого подростково-коматозного сказочного сна всё будет совершенно по-другому, смех Сиына, который сейчас мягким звоном раздаётся в его ушах, там будет звучать так же — совершенно по-настоящему. От одного этого осознания ему хочется вернуться в реальность ещё быстрее и найти способ снова заставить Сиына рассмеяться, чтобы услышать этот прелестный звук. — Заспался — это ещё слабо сказано, — отвечает Сиын. — Ты будешь в шоке. — Тогда не спойлери мне тут, я сам хочу всё выяснить. — Скорее всего, медсестра доберётся до тебя раньше меня. М-м. Эта фраза кажется сотканной из слишком тяжёлых слов — слишком откровенных, слишком прямолинейных. Он чувствует себя старым — нет, ещё старше. Вот так вот, совершенно внезапно? Всё это с трудом укладывается в голове. Очертания вокруг тают, превращаясь в мутные кляксы. Его объятия вокруг Сиына ослабевают, но его окутывает дикая, неистовая благодарность — он заново учится возвращаться к жизни. Сначала к нему возвращается осязание, затем по очереди вкус, обоняние, слух, и в конце концов зрение — сначала в один глаз, затем — в другой. Сад заливают лучи солнца — безучастного и недосягаемого. К нему кто-то приближается. Тот, кто когда-то был всего лишь неоформившимся мальчишкой, а теперь вырос в прекрасного парня. Этот парень задаёт свой последний вопрос и вместе с тем первый — в этом новом, реальном мире. — Ты помнишь меня?