Я верю в человечность

Еще пару дней назад на полу, от которого исходил яркий свет, было изображено четыреста пятьдесят шесть игроков. Минус один, если не считать волка в овечьей шкуре. Теперь игроков было двое. Минус один, если бы не чертова ошибка Ин Хо. Если бы не VIP-ы. Если бы не жестокие люди. Если бы не это место. Если бы не Хван. Было много развилок этой истории, где игрок четыреста пятьдесят шесть мог остаться в живых. Где механический голос объявил бы мужчину победителем второй раз, где он ушел бы с ребенком, убив тех алчных мразей, что покушались на их жизнь ради денег. Был еще один вариант, далекий и самый интересный. Тот, где Ки Хун никогда не встретил Ин Хо. Тот, где Сон остался азартным дурачком, который вечно улыбается и всем пытается помочь. Тот, где он несчастлив, но не хочет умереть. Хван помнил того Ки Хуна. Помнил Ки Хуна неделю назад. Помнил Ки Хуна десять минут назад. Ин Хо стоит над изображением Чжун Хи. Каждая секунда дорога сейчас, но мужчина стоит и смотрит на милое молодое лицо, которое никогда больше не увидит вживую. Он видел в этой девушке отражение своей жены, как бы ни пытался заглушить это гадкое чувство. Эти воспоминания, которые должны были давно лечь глубоко в землю вместе с охладевшим телом дорогого Хвану человека. Тогда, сидя в зале рядом с Чжун Хи и Ки Хуном, Ин Хо не мог себе представить смерти кого-то из них. Игры неизбежно требовали крови, но Хван, крепко ухватив устаревшее для своей души чувство отчаяния, не хотел смерти кого-либо из них. Ни Сона, ни молодой мамы, ни, тем более, ее ребенка. Это была нерешаемая загадка. Лабиринт, где вместо выходов можно было найти только тупики. Таймер громко пищал, оповещая о каждой прошедшей секунде. Еще двадцать минут, и все это место взлетит на воздух. Яркие взрывы поглотят цветные коридоры, массивные декорации и темные подвальные помещения. Витражные стекла в роскошных покоях VIP-персон вылетят из четких рамок, треснут и разлетятся по дорогому паркету под давлением огня. Яркие фигурки джазового оркестра в музыкальном автомате не смогут спеть свою коронную расслабляющую песню, сопровождая уже не смерти игроков, а смерть этого места. Хван сжал кулаки, сразу услышав скрип своих кожаных перчаток. Он пытался спасти. Пытался. Он не хотел того, что произошло. Тебе просто нужно было нажать на кнопку. Нажать на кнопку, больше ничего. Тебе нужно было начать раунд, посмотреть на пол, Ки Хун. Ты был бы жив. Ин Хо не думал, что когда-нибудь испытает истинный страх за кого-то другого после всего, что он прожил. После всех смертей, убийств и смен игроков, после нахальных голосов VIP-ов, после потери своей жены. Хван думал, что он больше никогда не почувствует себя живым. Просто человеком, которому бывает страшно, больно, грустно. У которого есть прошлое, висящее грузом на шее. Но Ки Хун… Ки Хун что-то изменил. Повернул какую-то ржавую шестеренку в механизме души и сознания Хвана, с нежной любопытностью нажав на металлический зубчик. И все внутри холодного и расчетливого ведущего смертельных игр зашумело. Закрутилось. Заискрилось. Ему вдруг стало жаль. Ему стало страшно. Ему захотелось что-то изменить, но он не знал как. Не знал ничего. Хван оказался слишком мелкой фигурой на шахматной доске золотых масок. Ин Хо поджал губы, наконец подняв голову и взглянув на экраны сверху. Теперь на поверхности высокой цилиндрической колонны не было никого, кроме победителя этих игр. Но кто был настоящим победителем? Хван знал это. Знал, что проиграл. Сделал неверный ход в этой игре, когда с надеждой и жалостью заглядывал в глаза Сона, стоя напротив и хватаясь за последние патроны. Когда Ин Хо охватило горькое чувство при виде мертвого Чон Бэ, который был так дорог Ки Хуну. Когда ведущий, сидя в своем роскошном кресле и попивая любимый виски, почувствовал тяжесть на сердце от слов Сона. «Вы победили! Убейте меня, убейте!» Ин Хо сжал челюсти, ощущая острое покалывание в носу. Тогда, в кресле и перед большим экраном, Хван лишь залпом опрокинул крепкий алкоголь, силясь прогнать гнетущее чувство в груди. Сейчас было тяжелее. Сейчас это нельзя запить виски, нельзя убрать. Еще одна потеря легла свежей раной на ледяное сердце. Ведущий развернулся к выходу из комнаты управления, когда его глаза снова намокли. В который раз за последние два дня. Руки снова тряслись. Также, как тогда, когда Хван следил внимательным взглядом за каждым прыжком Ки Хуна на игре. Ин Хо восхищался Соном. Больше не интересовался, не хотел посмотреть, как далеко зайдет эта стойкость. Хван уже видел сломленного Ки Хуна, но ребенок… Ребенок заставил Ки Хуна играть. Не сдаваться. Не ради себя, ради Чжун Хи, ради малыша. Сидя в зале с VIP-ами, Ин Хо не мог даже неровно вздохнуть. А хотел. Хотел вскочить с места, прислониться к стеклу и приказать остановить эту чертову скакалку. Все волнение выходило через тряску рук. Сон подпрыгивает, прижимая к груди ребенка – сердце Ин Хо замирает. Он так хотел спасти малыша. И Хван хотел. Хотел спасти их двоих по-своему. Когда ведущий клал на стол кинжал, он не думал о проверке Сона на человечность. Он думал о ребенке. О Ки Хуне. Об их будущем, о том, как Сон будет хотя бы иногда улыбаться, слыша смех младенца. Будущего же у Ки Хуна и Ин Хо не было. Оно умерло, когда Хван снял маску перед игроком, направив взгляд темных глаз на милое сердцу лицо. Они разошлись, сказав друг другу «люблю» без слов. Только действиями. Сон, держа в руке кинжал и с болью в глазах, со слезами, осматривая родное и одновременно с этим чужое лицо ведущего, не смог убить. Мужчина лишь тяжело дышал сквозь сжатые зубы. «Я любил тебя» Хван мог не снимать маску. Мог просто отдать кинжал и дать «приказ», наставить на убийство, ничего не объяснив. Но Ин Хо снял. Снял и с сожалением посмотрел в глубокие темные глаза. «Я люблю тебя» Ведущий громко шагал по опустевшим коридорам, слушая пищание таймера. Осталось пятнадцать минут. Пятнадцать минут, и для этого места все будет кончено. Мечта Ки Хуна исполнилась. Частично. Острова больше не будет, но игры продолжатся. Спрос рождает предложение. На рынке развлечений спрос велик. Хван не будет больше участвовать. Он больше не наденет эту маску. Больше никогда не позволит себе ломать людей. Пусть кто-то другой, но не он. Пусть эти чертовы игры проходят без Ин Хо. Его холодная роль умерла вместе с Ки Хуном. Ин Хо не знал, что он будет делать после взрыва, но был уверен, что больше не возглавит смертельные игры. Отказаться от удобной роли сложно. Хвану было удобно быть жестоким и холодным. Было удобно прятаться в месте, где все идет по правилам, где его не настигнут никакие неожиданности, где нет места человечности. Так думал Ин Хо, пока в его жизни не появился Сон Ки Хун. Игрок четыреста пятнадцать шесть. Хван проиграл. Окончательно. С огромным отрывом в пользу Сона проиграл, когда тот, стоя с кинжалом в руке, не убил спящих игроков. Пересилил страх. Решил защищаться до последнего, не пачкая рук в крови. Ин Хо сжимал подлокотники кожаного кресла, чувствуя, как из темных глаз катятся по щекам слезы. Горячие слезы проигрыша на моральном уровне. Хван так не смог. Он, судорожно дыша и прислоняясь всем телом к стене, стоял в почти пустом зале. Один. Ему некого было защищать, кроме себя, но Ин Хо знал, что в больнице его ждет жена. Беременная жена, больная, ждущая помощи Хвана. Ему пришлось убить. Или он мог этого не делать? Может, он мог сражаться, как это сделал Ки Хун? Хван не верил в человечность, но дело все это время было не в ней. Не в людях. Он не верил в человечность, потому что сам поступил бесчеловечно. Легко оправдать себя, обобщив свой поступок на всех. «Каждый поступил бы также» Не каждый. Ки Хун так не поступил. Было много игроков, которые так бы не поступили. Они просто не дошли до финала из-за своей доброты и наивности. Человечность есть. И она – это Ки Хун. В этом воплощении человечность настигла Хвана, отрекшегося от любого сожаления. Ворота, ведущие в огромное помещение с тремя высокими колоннами, были открыты. Из всех лежащих на бетонном полу тел, Хван сразу узнал Ки Хуна. Окровавленная рубашка, черные короткие волосы. Ин Хо слишком поздно понял, что влюблен. Что дорожит Ки Хуном. Что тот изменил Хвана. Изменил систему. Он никогда не узнает, что VIP-ы молчали, смотря на его падение. Что они не проронили ни слова, стоя и не двигаясь. Траурное молчание. Восхищение. Слом бесконечного наслаждения от смертей. Золотые маски треснули под давлением благородности. Человечности. Стук черных низких каблуков летел эхом наверх. В стороны. Заполнял пространство. Хван шел медленно. Каждый шаг – нож в сердце. Он смотрит в карие глаза сидящего рядом мужчины. Они блестят золотом висящей у потолка свиньи-копилки, такие прекрасные и глубокие. Живые. Сочувствующие. – Мне нужны эти деньги, – говорил сдавленным голосом Ён Иль, переводя взгляд на приз, – Чтобы спасти себя и мою семью… Нет. Тебе не нужны эти деньги. Тебе нужно вернуться к жене, взять ее за нежную руку в последний раз, сказать, как любишь ее. Побыть с ней рядом, а не исчезать. Ён Иль бросается на шею Сона, крича от радости. Теплая рука сжимает ткань зеленой олимпийки. Ки Хун бросает полный счастья за выигравшую команду взгляд на лицо друга, срывая голос и приобнимая тело Ён Иля в ответ. Ты так тепло смотрел мне в глаза. Ты тоже любил меня. Ты понял это раньше, чем я. Сон протягивает Ён Илю патроны, кладя крепкую ладонь ему на предплечье. Последний мельком замечает ранение в плече Ки Хуна, и взгляд его обретает легкое, неконтролируемое беспокойство. Ён Иль смотрит в милые глаза. Видит в них что-то. Что-то благородное. Возвышенное. Чего никогда не достигнет больше. Прости меня. Прости за то, что у тебя ничего не получилось. Хван встал над телом Ки Хуна, смотря на его лицо сквозь прорези маски. Нет. Больше эта маска не нужна. Мужчина медленно снимает черный пластик, не сводя темных глаз с Сона. Кидает маску на пол. Снова пелена слез, блестящих в ярком свете прожекторов сверху. Снова боль в сердце. Нет, это не может быть Ки Хун. Он не мог умереть. Перед глазами мутным силуэтом возник образ прошлого Сона. Того азартного дурачка, который кричал о несправедливости этого места. Он разбился. Его больше нет. Ни того Сона, что неловко улыбался и был просто несчастен, ни того, что хмурил брови и хотел умереть. Мышца на щеке Хвана дрогнула. Он молча смотрел на истекающее кровью тело. Взгляд медленно плыл с лица ниже, на грудь, укрытую белой рубашкой. Ин Хо в глубине души надеялся. Надеялся, что Ки Хун жив. – Сон Ки Хун, – тихо проговорил Хван, вернув взгляд в глаза, заполненные невытекшими слезами, – Я верю в человечность. Вы научили меня верить. Сверху, с колонны, откуда летел Сон на глазах Ин Хо и всех VIP-ов, послышался громкий детский плач. Ведущий медленно поднял голову, пару секунд задержав взгляд на краю колонны. Кадык дернулся, когда мужчина сглотнул ком боли в горле. Ком несказанных слов. Зачем говорить сейчас, когда Сон ничего уже не слышит? Глубокий вдох. Нужно идти. До взрыва осталось десять минут. Может, меньше. Нужно быть сильным. Нужно унести отсюда ребенка. Нужно сделать хоть что-то. Если бы ребенка унес кто-то другой, Хван бы не торопился. Он бы лег рядом с Ки Хуном. Лег и повернул голову на игрока, разглядывая лицо того, кто смог надломить эту систему. Умереть вместе с Соном. С этим местом. Но так было нельзя. Ин Хо, отвернувшись от трупа игрока четыреста пятьдесят шесть, сделал шаг к лифту. Ребенок плакал, ища руками и глазами своего защитника. Малыш еще долго не будет знать, кто был его настоящим папой. Маленький мозг забудет красивое лицо Сона, заботливую улыбку и теплые прикосновения. Может, когда-нибудь в будущем, когда эта милая девочка подрастет, ей расскажут про ее настоящего папу. Того, кто подарил ей жизнь. И неплохую жизнь. На деньги приза можно было обеспечить ребенку самое счастливое детство. Главное, найти заботливого опекуна, который сможет стать малышу семьёй. И им будет не Ин Хо. Он не сможет дарить тепло. Больше никогда не сможет быть прежним. – Вы были хорошим отцом, Ки Хун, – проговорил Хван, заходя в лифт и смотря на бездыханное тело через плечо, – Даже в тех обстоятельствах, вы были хорошим отцом для своей дочери. Вы не виноваты. Бетонная платформа поехала вверх. Мужчина пустым взглядом смотрел в пол, почти не моргая и не дыша. Неужели… Ки Хун правда мертв? Тот, кто чудом выживал все это время… Тот, кто терзал сознание Ин Хо. Мировоззрение. До взрыва остается восемь минут. Единственное, за что волнуется Хван – ребенок. Теперь он понимает Сона. Полностью. Кому Ин Хо отдаст ребенка, когда выберется отсюда? Быть может, своей семье. Матери и брату. Хван никогда не был хорошим сыном. Не был хорошим братом. Может, малышка сможет заменить им Ин Хо, который больше не вернется в семью. Хван никогда в жизни не сможет объяснить матери, почему его не было столько лет. Не сможет донести это брату, который все эти годы отчаянно искал Ин Хо, ходя по морям и проводя собственное расследование. Пусть его считают мертвым. Лучше так, чем снова увидеть маму. Похудевшую, бледную от стресса. Изменившуюся. Хван Ин Хо будет мертв для матери. Может, когда-нибудь и для Джун Хо. Лифт поднял ведущего на поверхность колонны. Мужчина умеренным шагом подошел к лежащему на земле малышу, заглядывая в зеленый кулёчек. Там было лицо. Маленькая девочка с розовыми щечками. Хван поджал губы, присаживаясь, чтобы взять ребенка на руки. Он не умел этого делать. Было страшно уронить его, поэтому Ин Хо сразу отошел от края, повернувшись к нему спиной. Ведущий с любопытством взглянул на малыша, который сразу замолчал. Успокоился, глядя карими глазками на мокрое от слез лицо Хвана. Интересно, девочка понимала, что это – не Ки Хун? Она помнила его лицо? – Ин Хо! – послышался знакомый крик откуда-то сзади, далеко. Хван на мгновение округлил глаза. Семь минут до взрыва. Тебе нужно уходить. Тебе нужно уходить, Джун Хо, пожалуйста. Я не смогу тебе ничего объяснить. Мужчина лишь обернулся, посмотрев на брата. Тот стоял на месте, где ранее находилось стекло, в зале VIP-ов. Оттуда он сможет уйти за короткое время. – Почему?! – кричал Джун Хо, срывая голос, – Почему, брат?! Ин Хо вздохнул, отвернувшись и встав на платформу. Уходи, Джун Хо. Прошу тебя. Я лишь запугивал, говоря, что ты умрешь. Я не хочу. Уходи. У тебя есть будущее. Хван уезжал вниз под крики брата. Под его вопрос. Почему? Почему… Невозможно ответить. Это нельзя описать. Джун Хо просто нужно забыть. Забыть своего брата. Удалить из жизни. Так будет проще, легче. Хвана Ин Хо не должно больше существовать. Не для его семьи. Ведущий посмотрел на ребенка в своих руках. Девочка была обмотана двумя кофтами – маминой и кофтой Сона. Ин Хо медленно, аккуратно, будто боясь сделать ребенку неприятно, развернул узел олимпийки, которая служила держателем для малышки. Номер четыреста пятьдесят шесть… Четыреста пятьдесят шесть… Хван почувствовал теплый запах, исходивший от кофты. Еле заметный аромат тела. Тела Ки Хуна. Запах его кожи, волос. Рука ведущего дрогнула. Он не был уверен в своих действиях. Ин Хо, снова уставившись пустым взглядом в пол и держа одной рукой ребенка, притянул кофту Сона к своему лицу. Медленно вдохнул запах. Нежный, естественный. Запах человека, которого рядом с Ин Хо больше не будет. Никогда. Горло сжалось до боли. Хван судорожно выдохнул через рот, зарываясь носом в зеленые изгибы ткани. Вдохнул запах снова. Мужчина всхлипнул. Затем еще раз. И еще. Руки задрожали. Горячие слезы потекли по щекам снова, с еще большей силой, когда Хван, пытаясь не упасть, оперся спиной на едущую вниз стену. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Я не смог. Я не такой как ты. Не такой сильный. Прости меня. Ин Хо прижимал кофту к своему лицу. Соленые слезы впитывались в ткань, оставляя темные мокрые следы. Платформа опустилась вниз, остановившись и уперевшись в бетонный пол. Хван не смотрел на труп Ки Хуна. Не мог. Не было времени. Он быстро прошел мимо, наступив ногой на лежащую на полу маску. Черный пластик треснул под весом Ин Хо, но тот ничего не слышал. Он слышал лишь свои слезы и бесконечные извинения. Обещания. Хван пообещал позаботиться о жизни близких Сону людей. О малышке тоже. Десять секунд до взрыва. До конца всего. Просторные яркие залы, залитые кровью, опустели. Декорации одиноко стояли в свете ламп и прожекторов. Тишину разрывало каждую секунду лишь пищание таймера. Белый свет отражался в темных глазах, блестел в соленой жидкости, застывшей на них. Где-то, в каком-то зале из, наверное, сотен, умер Сан Ву. Он лежал, истекая кровью и захлебываясь ей, пока Сон рыдал и прижимал его тело к себе. Вот что значит – умереть за ближнего?... Человечность… Человечность. Она была. Она существовала, как бы ни пытались жестокие люди доказать обратное. Люди – прекрасное и ужасное этого мира. Лучшее и худшее творение природы. Пять секунд. Он поверил в человечность. Поверил. Четыре. Плакал. Три. Ведущий проиграл. Два. Они все проиграли. Один. Сверху раздался громкий взрыв. Похоже на летний гром. Тот самый раскат, от которого просыпаешься ночью. Яркий теплый огонь мягким отражением ложился на мокрые открытые глаза Сона. Перед своей смертью, прежде, чем взрывы добрались до подвальных помещений, этот огромный остров услышал хриплый выдох. Облегчение слетело с сухих губ парализованного тела игрока четыреста пятьдесят шесть.