Хрупкость бытия

      Юго падает спиной на траву, смотря на далёкие звезды. Они всегда его привлекали. Далёкие, прекрасные, такие одинаковые и разные, манящие своим светом. Но только теперь он задумался о том, могут ли звезды погаснуть? Еще несколько месяцев назад он был уверен, что невозможно уничтожить целое королевство и народ, невозможно устроить сущий апокалипсис лишь ради своих целей. Но теперь всё изменилось, и причиной тому был Нокс. Этот кселор так легко уничтожил целое королевство, убил его друга, а после сразил их, двух надоедливых детей, и даже несмотря на возможное уничтожение мира, он рискнул ради своей выгоды. Это поражало и ломало все те представления о жизни, что были у Юго на протяжении всей его короткой жизни. Вот так просто. Убил целый народ. И глазом не моргнув. Но после этого он стал задаваться другим вопросом, а впервые ли Нокс такое сделал? Были ли другие жертвы? Деревни, города, может, государства? Было ли ему плевать или всё же нет? Пошёл бы он на это, если бы знал каков будет результат, или же не поверил бы, и попытался сделать всё, что возможно? Нокс был сложным человеком, доселе невиданным. Юго встретил драконов, оказавшихся его братьями, сам король был у него в долгу за спасение королевства, а принцесса Садида была его лучшей подругой. Казалось бы, он встречал разных людей, и не только, и никто не мог больше его удивить и поразить. Но это было далеко не так. Нокс крепко засел в его мыслях, мешая спать. Юго мучался вопросами, желая знать ответы на них, но упиваясь лишь тишиной. Самый главный его вопрос звучал просто смехотворно.       — Ад, а есть ли другие люди, похожие на Нокса? — брат лишь фыркнул, принявшись разглагольствовать о том, что Нокс - псих, каких мир не видывал, и таких больше, к счастью, нет, но сам Юго так не думал, ведь, возможно, каждый человек является Ноксом, просто пока еще об этом не знает, но брату он об этом не сказал, тот его не понимал и понимать не пытался, будучи слишком взволнованным чувством собственной важности.       Юго медленно поднялся с земли, слегка отряхиваясь. Он взглянул на листья, колышущися на деревьях. Пожалуй, люди были на них весьма похожи. Умирали они так же быстро и легко, как листья срывались с деревьев.       Двинувшись назад в замок, элиатроп не заметил, как забрёл к статуе падшего друга. Лучшего доказательства того, что умереть в их мире легко, настолько, что почти все принялись этого не замечать. Там, как неудивительно, сидела Ева, грустно глядя на статую, что не была способна заменить возлюбленного.       — Привет, — шёпот звучал оглушающе в этой мертвой тишине, и неожиданно, посему девушка вздрогнула, тут же выдыхая, лишь мелком взглянув на друга.       — Что ты здесь делаешь? — голос звучал хрипло по многим причинам, тем не менее, Юго рад был его слышать, ведь в последние дни Ева совсем перестала выходить на контакт.       — Не спится. С тех пор как... Всё это произошло, я всё чаще не могу уснуть ночами. Меня мучают вопросы, но ответов на них нет. Ад говорит, что я должен об этом просто забыть, но разве можно? Разумеется, я не мучаюсь вопросами каждый день и каждый миг, но иногда, ночами, они берут вверх, — Юго слегка неуверенно пожал плечами, запрыгивая на скамейку, задумчиво глядя на статую, и в этот момент девушке показалось, что ребенок, которого она знала, заметно вырос.       Раньше, несмотря на возраст, Юго напоминал малое дитё лет семи, стремящиеся всех помирить и со всеми подружиться. Порой это было полезно. Порой раздражало, но это было неотъемлемой частью его самого. Теперь, пожалуй, он стал старше, немного старше своих лет даже. Задумчивый, уже менее доверчивый, слегка напуганный, что было удивительно, ведь, по громким рассказам Адамая, им с братом пришлось увидеть всеобщую смерть, точнее, увидел ее сполна только Юго, пока Адамай валялся в груде металла. Оно и было видно.       — Ты стал старше, — шепчет Евангелина, стараясь не смотреть на друга, а тот лишь коротко смеётся, всё так же наблюдая за статуей, словно ей нужен был надзор.       — Ты веришь в существование Огреста? — вдруг спрашивает он её, и девушка не знает что ответить, но всё же качает головой, на что вновь получает смешок.       — Неправильный ответ. А он-то есть, я видел. Я видел... — голос затихает, и Юго спрыгивает со скамейки, притягивая подруге руку, широко улыбаясь. — Он бы не хотел, чтобы мы торчали тут и плакала днями напролёт. Как-никак, он мечтал умереть героем, а наша скорбь идёт в разрез с его желанием. Да и слёзы он бы предпочёл хорошему сну, — Ева замирает, ошарашенно уставившись на протянутую руку, а после медленно переводит взгляд на статую, словно опасаясь, что та оживёт и осудит её, но этого, разумеется, не происходит, поэтому она хватает чужую ладонь, поднимаясь со скамьи, в последний раз за сегодняшнюю ночь бросая взгляд на статую.       — Ты прав, пойдём спать. Завтра нас ждут дела. Не знаю какие, но Амалия и Адамай что-то да придумают, — Ева глухо смеётся, впервые с тех пор, как её возлюбленного не стало, а после, услышав ответный смешок, робко улыбается, следуя за Юго, мимолетно размышляя, что, пожалуй, жизнь не заканчивается, по крайней мере он бы этого не хотел.       — Ты права, они, казалось, сговорились! Не успел сделать одно, как придумали другое! Издевательство! Я, между прочим, последний в своём роде! Вроде как вымирающий вид, меня, насколько знаю, должны беречь, разве нет? А это что! То это не так, то сё, то, видите-ли, жаркое ему не понравилось! А сам только сжигать его и умеет! — мальчик всплеснул руками, намеренно громко и ярко возмущаясь, на что Ева лишь расхохоталась, молча слушая о нелегкой доле её вымирающего друга, и в этот момент ей казалось, что жизнь ещё может наладиться.       Руэль уселся на скамейку, где только что сидела ребятня. Откинув голову, он взглянул на звезды. Когда-то он слышал бредовую историю о том, что славные герои становятся новыми звёздами и освещают путь новым авантюристам. Ну и бредятина. Тем не менее звезды и правда были хороши сегодня.       Старик взглянул на статую, усмехаясь. Он знал многих идиотов, и стольких же хоронил. Но как бы он не старался, порой он скучал по ним всем, хотя даже за все камы мира, но это не точно, не признался бы в этом. Самые лучшие умирают молодыми, поэтому такие, как он, живут уже не первое столетие. Жизнь жестокая штука.