escape from butterflies

      Пустой холст не закреплён на мольберте и попросту валяется частично под кроватью, пока пыль ложится ровными слоями уже неделю. Большая часть банок из-под энергетиков solar и белого adrenaline gold стоят в ряд на каждой полочке и также пылятся, пока виновница всего этого торжественного хауса в куче остального мусора лежит посреди комнаты с закрытыми глазами. Не спит — вслушивается в шлейф крыжовника с зелёными яблоками и гулом проезжающих мимо дома машин.       Раз.       Открывает опухшие от недосыпа глаза.       Два.       Чувствует, как тишина убивает в ней всё хорошее.       Три.       Закрывает глаза и с болезненным шипением встаёт на четвереньки.       Четыре.       Поднимается на ноги полноценно, оглядывая быстрым взглядом комнату.       Пять.       Что-то изменилось в этом новом дне.       Часы показывают семь утра. Она ещё не ложилась и, кажется, не собиралась вовсе. Нечто незыблемое покоится в воздухе и, по сути, если приглядеться сквозь утренние солнечные лучи…       Всё не то.       Ощущение чего-то нового и неизведанного улетучилось так же быстро, как и появилось. Зачем оно всё? В смысле, пытаться найти смысл. Взять себя в руки. Отдохнуть немного. Научиться снова общаться с людьми. Пойти работать…       Работа. Это то, что нужно, чтобы обеспечивать себя едой и немногими расходами на боевые пропуска в любимых играх… Одежда давно перестала быть чем-то необходимым, потому что… Ничего в ней не меняется. Всё та же неестественная бледность и худоба. На улицу не выходит почти. Покупать что-то новое не имеет из-за этого смысла.       Невероятная усталость накатывает с новой силой.       Раз.       Делает глубокий вдох. Открывает глаза.       Два.       Гул за окном наконец стихает, оставляя её в гробовой тишине.       Три.       Эта мертвенность начинает давить на виски, превращаясь в дикую мигрень.       Четыре.       Счёт не помогает собрать силы.       Пять.       Приходится снова встать наощупь и найти ночник.       Голова раскалывается невыносимо, заставляя поморщиться и идти на кухню за обезболивающим. Антидепрессанты перестают помогать как следует, но это никак внезапную глухоту не объясняет. Может, она что-то и слышит, но настолько плохо, что это сравнимо с отсутствием слуха вовсе.       Жар по всему телу начинает нарастать в геометрической прогрессии параллельно с тем, что девушка вообще перестаёт чувствовать что-либо, кроме этого. Тяжесть во всём теле остаётся до тех пор, пока она не ставит стакан воды на стол рядом с таблетками и не садится на стул, хватаясь за виски.       Чертовски тяжело делать такие обыденные вещи как ходьба и держание чего-то в руках, но она заставляет себя выпить всю воду и проглотить обезболивающее. В ушах стоят лишь стук бегущей по венам крови и её слабое сердцебиение. Очередной приступ накатывает в самый неподходящий момент, сквозь который будто бы через несколько метров под водой она слышит звук сообщения, приходящего на почти разряженный в ноль телефон. Вероятно, от психиатра, потому что больше некому ей писать — все погибли в автокатастрофе год назад. Полупустая пачка сигарет моментально оказывается под рукой, и вот Ева с лёгкостью пера оказывается у балконной двери с телефоном в кармане тоненькой, короткой курточке нараспашку.       В глазах всё ещё плывёт каждая поверхность в квартире, но трезвость мысли понемногу возвращается. Так и есть. Одно единственное сообщение, и то — напоминание о сегодняшней встрече в три часа дня.       Нужно поспать. Очень и очень.       Сил только нет.       — Матёрый волк хуйни не скажет, — раздаётся с улицы, заставляя вздрогнуть всем телом и едва ли не выронить сигарету.       Что-то происходит вокруг, похожее на изменение то ли мира, то ли личности. Всё кажется таким серым и слишком ослепляющим одновременно. Остаётся надеется только, что это закончится быстрее, чем началось.       В три затяжки докурив сигарету, Ева захлопывает дверь, возвращаясь в комнату и кидая курточку куда глаза глядят. В две секунды ложится на кровать, выключает ночник и наконец погружается в темноту, дарующую такой необходимый покой, но ненадолго. Картинка становится отчётливой, и вот она уже наблюдает как бы со стороны, хотя сон идёт от первого лица.       Две девушки бредут по коридору общежития, в котором не так давно жила Абезгауз, прежде чем закончить обучение в вузе. Они явно лучшие подруги, но она видит спутницу впервые. Общаясь на отвлечённые темы, вдвоём доходят до комнаты, где Еве должны сделать маникюр, и пока она ожидает, когда соседка по комнате закончит свои дела, ей передают открытку с улыбающейся мамой и ей самой. С другой стороны появляется постепенно надпись: «У мамы не выдержало сердце, и она умерла во сне сегодня».       Сердце пропускает пару ударов, после чего Ева оказывается то ли в церкви, то ли просто атмосфера напоминает это помещение, но на алтаре выступает мужчина с песней «puttin’ on the ritz». Все одеты примерно одинаково, из-за чего девушка достаёт — непонятно откуда, правда, — фотоаппарат и пытается сфоткать стоящего рядом певца, который, по всей видимости, решил передохнуть после выступления. Сквозь дисплей видно, как искажается реальность, показывая, что это было выступление группы Slipknot, а солист улыбается и подмигивает в камеру.       В общем потоке она выползает на улицу, где с лучшей подругой и волонтёрами фотографируется с группой. Кто-то подходит с ней познакомиться. Это оказывается забавная девушка с короткими кудрявыми волосами, окрашенными в яркий цвет. Они втроём бредут гулять в сторону какого-то то ли заповедника, то ли леса и проходят мимо туалетов, за которыми находится последняя комната без двери. Там на цепи сидит мужчина, похожий на персонажей «Безумного Макса». Он буквально пожирает подгнившую тушку свиньи с диким визгом, а после — и гепарда.       Едва ли девушки успевают выйти на нужную дорогу, он срывается с цепи и, ловко перепрыгивая на четвереньках забор, мчит в их сторону, но Ева остаётся одна. Сбежать не удаётся.       Резко проснувшись от трезвонившего будильника, Абезгауз чуть ли не на стену от страха заползает.       «Чёрт…»       Раз.       Тяжёлый вздох разрушает гробовую тишину.       Два.       Сердце бьётся как сумасшедшее.       Три.       Реальность снова ускользает из покалеченной психики.       Четыре.       Нужно всего лишь успокоиться и глубоко дышать.       Пять.       Глаза закрываются на мгновение, но снова распахиваются от тихого ужаса.       — Я схожу с ума, и мне это не нравится, — вывод напрашивается сам с собой: вряд ли найдётся хотя бы один человек, который смог бы пережить смерть абсолютно всех, кто был тебе дорог, — отсюда и проблемы.       Надежда умирает последней, но… Ева старается не думать о суициде. Она вообще старается не думать, чтобы лишний раз не накручивать себя. Часы на телефоне показывают почти два часа дня, поэтому надо собираться, что девушка и делает, вставая с кровати так, чтобы не потемнело в глазах.       По пути выпьет энергетик и съест что-нибудь, наверное. Еда, конечно, маловероятно появится в её организме, но вполне возможно, если она сможет заставить себя поесть. В последнее время всё валится из рук, что уж говорить о предательском коме в горле, не дающем даже спокойно пообедать. Хотя бы пообедать.       Время всё тикает. Оно, кажется, на исходе.

***

      Бабочки. Они словно посланники вечности, которые эволюционировали в ещё более прекрасные создания, чем были раньше. Жаль, что стали совершенно маленькими. Ева в детстве любила ходить на всякие выставки, посвящённые исключительно им, и почти никогда такие не пропускала. Однако всё разрушилось в тот момент, когда произошла авария, и сейчас, сидя в пустой холодной комнате, она старается не дышать, потому что буквально каждый шаг напоминает о произошедшем и, в том числе, об её родителях.       Странно так получается. Вроде бы ещё вчера они ехали праздновать школьный выпуск на море, а сейчас… Ничего не осталось. Она даже не уверена, что сможет со временем встать на ноги и начать жить заново, но уже без тех, кто некогда её поддерживал во всём.       Раз.       Задерживает дыхание на полминуты, закрывая глаза.       Два.       Тяжело выдыхает, ложась в позу эмбриона на кровати.       Три.       Надо открыть глаза, встать и заняться хоть чем-нибудь.       Четыре.       Нет ни сил, ни желания продолжать этот день, как и все последующие.       Пять.       Она надеется, что завтра не проснётся.       «Чёрт…»       Врач сказал, что нужно завести дневник или блог, где Абезгауз сможет писать всё, что чувствует. С его слов, «это должно помочь хоть немного притупить боль от произошедшего». Она не уверена. Попытается, конечно, но какой в этом смысл? Боль слишком сильная, чтобы она могла взять себя в руки в ближайшее время. Тем не менее… Может быть, это сможет помочь хоть на минуту? Каковы шансы, что со временем она перестанет винить себя в аварии. Это же вроде она была зачинщиком спора в дороге. Тем не менее…       Открыв какой-то рандомный сайт из поиска блогов для всех, но с сохранением анонимности, девушка начинает писать.       «Дорогой анон, приходилось ли тебе сильно тосковать по человеку? Хотелось ли тебе вернуть всё обратно?       Мне кажется, я слишком часто и отчаянно думаю об этом. Я в принципе могу тосковать очень долго, но тоскую не то чтобы по человеку, а скорее по несбывшимся надеждам. Глупо говорить, что я хотела и надеялась на большее, а теперь сожалею что не получила этого «большего»? Иногда у меня возникает спонтанная мысль, мне хочется написать этим людям и поговорить с ними, хотя бы немного, но я понимаю, что за этим желанием скрывается надежда вернуть всё обратно. Это слишком глупо и странно, потому что… Потому что каждый из них умер, и это… так грустно, что сводит с ума буквально каждый грёбаный день.       Я виню исключительно себя, ведь… Ведь если бы я не начала тогда настаивать на своём, все были бы живы тогда. Я очень хочу всё вернуть, но не могу…»       Закрыв крышку ноутбука, Ева осознает, что плачет. Плачет по несбывшимся мечтам и планам. По тому, что было в детстве, и по тому, что они больше никогда не отпразднуют Новый год, а на день рождение она не получит вкусный мамин торт, который родственница всегда дела, тратя на кухне кучу времени.       «Это всё слишком».       «Я не хочу так жить».       Руки сами тянутся к сигаретам, и девушка закуривает прямо на кровати, не беспокоясь о том, что может сгореть в пожаре. Перед глазами всё плывёт, и прежде чем окунуться в темноту, она видит неоново-синих бабочек, кружащихся по комнате. Едва успев затушить бычок о стеклянную литровую банку, в которой раньше были помидоры в собственном соку, голова Абезгауз падает на подушку.       Времени остаётся всё меньше, и вот девушка очухивается в больнице, не понимая, что происходит, но, кажется, догадываясь. Почти сразу заходит врач, которому, видимо, уже рассказали, что она очнулась.       «Быстро однако».       — Сожалею, Ваша квартира сгорела. У Вашего соседа-физика проводка не выдержала, перемкнуло что-то. Отсюда и последствия.       — Ладно.       Безэмоциональность не удивляет ни доктора, ни девушку. Они оба уже знают, что с ней произошло. Ева думает, что, возможно, это знак, что стоит попытаться, раз она выжила в пожаре. Она надеется, что сможет вынести всю ту боль, которую пережила недавно. Наверное, это к лучшему.

***

      «Моя жизнь изменилась, когда терапевт сказал мне: «Механизм выживания — это метод, который вы используете, чтобы выжить, и, даже если помогает вам выжить, он выполняет свою работу. Проблема возникает только тогда, когда вы применяете его в ситуациях, для которых он не предназначен. И если вы вернётесь в ситуацию, в которой ваш старый механизм преодоления всё ещё работает, то вы можете использовать его».       Ваш механизм выживания не является «негативным» или «нездоровым». Вы просто пытаетесь применить молоток в ситуации, когда вам нужна отвертка. Речь идет об использовании подходящего инструмента для ситуации, но цель всегда одна и та же: выжить.       При таком отношении у вас нет «негативных» или «плохих» эмоций. У вас просто эмоции. Вы не чудовище, если чувствуете что-то или, наоборот, не чувствуете, когда, казалось бы, надо. Вы несёте ответственность за свои действия, но даже в этом случае способность действий помочь или навредить зависит от вашей ситуации.       Я знаю, что Интернет ненавидит нюансы, но серьёзно. Наличие определенных механизмов выживания, чувств или совершение определенных действий не делает вас монстром.       Важно научиться находить правильный инструмент для ситуации. Если вы попытаетесь использовать ножовку, чтобы прибить книжную полку к стене, это будет очень плохо и нанесет значительный ущерб в процессе, но не корите себя за то, что у вас есть ножовка. В какой-то момент и вам она понадобится, а пока что попробуйте что-нибудь более эффективное и менее разрушительное», — это последняя запись в блоге Абезгауз до того, как она маленькими, но верными шажками решает начать жизнь с чистого листа.       Время идёт, но его достаточно, а бабочки помогают справиться с болью, потому что они — единственное, что осталось у девочки после смерти родных.

***

      «Ненависть к себе гложет меня почти с самого моего восемнадцатилетия, потому что никто никогда не спрашивал, чего я хочу на самом деле. Если я прогуливаюсь и чувствую запах свежевыстиранного белья, чьей-то готовки или костра, меня тут же охватывает волна почти непреодолимого комфорта. Это напоминает мне о радостях жизни, которые таятся буквально в повседневном быте.       Я чувствую, что всё ещё жду, когда кто-то спасёт меня или предложит мне что-то, чтобы изменить мою ситуацию, вместо того, чтобы полностью взять на себя бразды правления и делать то, что я хочу, даже когда это рискованно или у меня нет сил.       Я хочу, чтобы кто-то внезапно появился с идеальным и лёгким решением, когда жизнь беспорядочна и хаотична. На самом деле я единственный человек, который знает, чего я хочу, но иногда это так утомительно: решать проблемы, бороться, доверять себе, — что хочется оставить всё это и положиться на кого-то другого.       Самое отвратительное — безвольность при желании измениться. Да какой там! При желании просто почувствовать себя живым или хотя бы на долю секунды счастливым… Не получается. Ни-ху-я-шень-ки. Сколько бы ни перепробовал увлечений, ничего не остаётся действительно важным для меня.       Я ненавижу себя. До тех пор, пока не найдётся дело или человек, которому я смогу посвятить всё свободное время, ненависть будет забирать каждый день ту огромную часть меня, которая ещё верит в чудо. Большое. Счастливое. Дарящее желание жить для себя и, в целом, для всего мира. Дающее возможность улыбаться не просто так, не из вежливости, а просто потому, что я наконец-то могу дышать полной грудью.       День за днём — каждую секунду — я чувствую себя всё более подавленным, раздражённым и уставшим. Мой любимый персонаж — Сквидвард. Мы так с ним похожи: ходим на нелюбимую работу, не имеем возможность получить признание, не доверяем никому — иногда даже себе.       Время от времени я смотрю на чужую жизнь и хочу умереть. Другие люди стараются изо всех сил, чтобы чего-то добиться. Они видят смысл в этих ритуалах и стремлениях. Когда они чего-то добиваются, то радуются этому и даже вдохновляют окружающих. Их не всегда ставят в пример, но это и не важно, ведь главное, что их жизнь стала чуточку лучше. Им это нравится.       Я не стараюсь. У меня нет целей. Всё даже хуже — я ничего не хочу и поэтому мне тошно. Люди презирают меня. Я себе тоже не нравлюсь. Удовольствия от своих дел не получаю, да и все мои дела — это или скучная привычка или попытка поддерживать жизнь. Зачем — понятия не имею. Это забавно, но я думаю, что живу только потому, что боюсь умереть. Это такая жалкая, убогая причина.       Я искренне пытаюсь искать что-то хорошее в каждом дне. Каждый вечер перед сном я записываю в свой маленький заметочник на телефоне, что правильного я сегодня сделал: помыл посуду, почистил зубы, заправил кровать, подышал свежим воздухом, не злился, делал упражнения. Ещё я обязательно пишу, что сегодня у меня не болело тело, всё было нормально, а значит, хорошо. Я уже точно знаю, что может быть хуже. Но даже после этих записей мне не становится лучше.       Не помогает и терапия. Я выполняю определённые упражнения. Например, если у меня зашкаливают плохие мысли, то я начинаю их анализировать и стараюсь не жить исключительно эмоциями. Делаю записи, задаю себе вопросы по типу «Почему я так думаю?»       Я делаю это каждый день — так часто, как могу. На следующий день я просыпаюсь и начинается всё то же самое. Плохие мысли никуда не исчезают, удовольствия нет, всё причиняет мне боль и сомнения, страх и ужас, тоску и отчаяние. Ничто не приносит радости, а счастье других только сильнее разочаровывает, хоть я и не желаю зла другим.       Терапия не панацея. Лекарства тоже. В жизни меня держит только чувство страха перед смертью, но ведь перед смертью не надышишься, верно?       Жизнь не заканчивается на негативе. Её отправной точкой станет только смерть. Стараться стать гораздо лучше, саморазвиться до такой степени, что тебе самому станет тошно от полученных знаний, — моя единственная цель на данный момент, хотя ни одна прочитанная книга, ни один просмотренный курс по достижению успеха и уверенности в себе не помогут, пока ты сам этого не захочешь.       В целом, что такое — быть нормальным? Если верить энциклопедиям — это понятие поведения, которое может быть типовым для отдельного человека, когда оно соответствует наиболее распространенному поведению в какой-то определённой. Что мы имеем? Общество, которое плевать хотело на твою точку зрения. Им бы лишь залезть тебе в голову, «промыть мозги», переубедить тебя в правильности действий.       Я ненавижу понятие «нормальность». Не потому, что я особенный, а потому что для меня нормальный человек — человек без свободы и мнения. Однако каждый день я прихожу домой, захожу в свою комнату, смотрю на белые стены, разрисованные оранжево-жëлтыми бесформенными пятнами с кучей мелких надписей маркером: любимые песни, имена друзей и знакомых, какие-то цитаты с «глубоким смыслом» и прочие мелкие штуки. Хоть здесь я могу почувствовать себя сумасшедшим мангакой, а не неудачником, который за столько лет жизни так и не научился рисовать перспективу. И никто меня не найдёт — все эмоции здесь, они застилают собой всю комнату, перебивая даже сигаретный дым.       Сопоставление обыденности и трагедии всегда заставляет меня чувствовать себя сумасшедшим, но это буквально то, вокруг чего строится жизнь: цветы на месте автокатастрофы, телефонный звонок о том, что родственник умер, пока вы были на работе, по телевизору новостной репортаж о стихийном бедствии, который люди смотрят, не выходя из своей спальни, завтрак в день похорон. И что самое печальное: чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что нормальность — это тщательно срежиссированное представление, и никто не избавится от необходимости заглядывать за кулисы в тот или иной момент.       Я устал и ни с кем давно уже не знакомился, потому что каждый, к кому так или иначе привязываюсь, умирает спустя лет двадцать от силы, если не тридцать. Терять людей больно, особенно когда ты не можешь повлиять на это, отдать хоть кусочек вечности или своего бессмертия, чтобы человек прожил ещё хотя бы лет десять.       Говорят, в моих глазах — вселенская печаль. Что бы я ни придумывал, дабы не заскучать, рано или поздно надоедает. Изучение языков, игра на музыкальных инструментах, рисование, вокал… Всё это за пару веков приелось, хотя в зависимости от времени, в котором я живу, это помогает, чтобы не прослыть ведьминым отродьем. Тем не менее, это помогает мне и сейчас — в XXI веке, который буквально вобрал в себя всё то, что раньше было модным, кроме, наверное, моды и науки, развивающихся быстрее скорости света. Тем не менее ещё что-то остаётся или возвращается из прошлых времён, но оно настолько мизерно ощущается, что наводит абсолютную тоску в сердце».

***

      — Одиннадцатый час, детки! — громко раздаётся практически над ухом молодого человека голос бабушки, нагло вырывая из сна.       Из соседней комнаты в ответ слышится: «Уже встаём», — и приходится потихоньку возвращаться в реальность из очередного кошмара, в котором, кроме загонов, ничего не осталось. Последние несколько дней выдаются тяжёлыми, потому что до госов остаётся каких-то шесть дней, а диплом так и не готов в окончательном варианте, чтобы отправить на антиплагиат.       Отвратительно.       Через пару часов предстоит долгая дорога по жаре, от которой даже кондиционер не спасёт. Планов на это время — до и в процессе поездки — было много: собрать вещи, умыться, перекусить быстро. Главной целью остаётся подготовка к экзаменам, но вряд ли хватит времени на них, а в машине телефон будет нагреваться, из-за чего будут большие проблемы. Не хочется, чтобы сел аккумулятор.       Жизнь течёт своим чередом, и вот мы уже едем домой. На заднем сидении меня всегда укачивает, а вкупе с желанием сходить в туалет и не умереть от жары спустя два часа поездки — это настолько раздражает и вызывает тошноту, что нам приходится остановиться среди огромных только выросших борщевиков, занимающих всё место у обочины. Выйдя на свежий воздух, становится полегче, но тут возникает вторая проблема — слепни, кружащие вокруг наших потных тел и желающие укусить каждый свободный сантиметр.       Мерзко. Страшно. Просто отвратительно.       Однако выбора другого нет, приходится спрятаться где-то за особо высоким борщевиком с мыслью «К чему мне снился монолог?», — но надолго меня не хватает. Разгибаюсь с ощущением, что по приезду домой будет болеть не только затёкшая во время сна шея, но и колени со спиной.       На пару минут удастся уснуть.       Кажется, Еве снится чужая жизнь от первого лица.       «Когда кажется, креститься надо, — думает она, поднимаясь на ноги и потихоньку топая в сторону ванной. — Почему именно от первого лица? Вещий сон, может, а, возможно, и вовсе ничего не значит».       Бабочки её всё также интересуют, но это не так удивительно. Абезгауз всё ещё видит их, но ни она, ни кто-либо другой, знающий об этой причуде, не может дать ей объяснение, поэтому — по логике, что вряд ли кто-то сможет помочь с пониманием происходящего — девушка не распространяется. Остаётся только принимать свою изюминку, которая время от времени приносит ей нужные знания, помогающие решить проблему, в которой она оказалась. Например, когда на работе, учась ещё на первом курсе и устроившись лаборантом на кафедру, Еве не повезло столкнуться с аккредитацией и кучей бумаг, которые скинули на голову бедной первокурсницы. Там было слишком много непонятных слов, а тревога с паникой всё больше овладевали сознанием. Видимо, сильный стресс вполне мог вызвать появление этих синих прекрасных существ.       Замечательно.       Просто великолепно.       Сумасшедшая девчонка. Так её называли всё время в вузе, потому кто-то разнёс об этом слух. Неизвестно, откуда вообще эту информацию взяли, но сам факт, что это произошло, очень задел уже учёную, чью «болезнь» опроверг местный психиатр и отправил делать свои дела дальше. После этого в разных уголках вуза слухи ещё форсились, но быстро затихли.       «Совсем заняться нечем», — про себя каждый раз думала Ева, замечая косые взгляды в свою сторону.       Сейчас — в нынешнее время — она готовится к защите диплома, параллельно уже работая в местном музее, чтобы хоть как-то заработать себе на жизнь. Будучи уже лепидоптерологом, Абезгауз заканчивает обучение на биохимика, чтобы в будущем потратить свою жизнь на более подробное изучение всякой разной живности. Тем не менее, не это важно.       Синие, мать чью-то, бабочки только что заполонили всю квартиру, почти заставляя задохнуться не то от восторга, не то от их количества. Как же, сука, повезло, что именно сегодня — накануне диплома, который, между прочим, сдавать завтра, а через три дня потом получать аттестат и со спокойной душой кидать в блок своих одногруппников, которые не забывали напомнить о том, что они «нормальные».       Мерзко.       Неприятно.       Очень обидно.       Еве всё равно, по сути, но с момента смерти родителей у неё так и не появилось ни одного близкого друга, кромы крылатых. Поболтать хоть с кем-нибудь хочется, но в вузе и так все её побаиваются, а вне учёбы девушка никуда не ходит, потому что совмещает работу с обучением. Она смотрит на то, как пестрит кухня, пока готовится омлет и заваривается чай, и думает, что как только университет закончит, снова посетит психотерапевта, к которому закончила ходить ещё года полтора назад. Кроме него, ей не с кем поговорить.       «В чём проблема сейчас? Почему же вы летаете?» — спрашивает она саму себя, ожидая любого ответа, пока надевает пальто и побитые мартинсы в прихожей.

***

      Улица встречает холодным отвратительным ветром и столкновением с молодым человеком, чьи глаза она уже помнит, хотя видела их только один раз и то — во сне. Те самые, которые смотрели на неё через стекло заднего вида, когда останавливались на обочине в поисках туалета. Цвет такой — лазурный с уклоном в штормовое море. И взгляд грустный, уставший, но… заинтересованный?       Просто потрясающе.       И голос естественно знакомый. Тот самый, который вначале читал монолог, а потом заботливо что-то у неё спрашивал. Тоже во сне. Бархатный с насмешкой, но всё ещё заботливый и осторожный, будто бриться навредить.       — Осторожней, — бабочки потихоньку начинают пропадать из поля зрения почти сразу, а после неловкой паузы снова голос над макушкой произносит. — Я Игорь, кстати. Может, пообедаем вместе сегодня?