Пущинский фрак

Выпитое шампанское отозвалось очередным приступом рвоты. Пушкин сожмурился и утер рот рукавом, свесившись прямо к Неве. Дойти до Пущина без извозчика - ещё то приключение. Он бы не за что не ввязался в такую авантюру, будучи пьяным, но количество долгов перевалило за тысячи рублей и теперь его бедный кошелёк сам определял судьбу хозяина. Главное, что на шампанское всегда оставалось. Александр нетвердой походкой доковылял до ближайшей трактирной, с громкой просьбой записать все на его счёт. Голова загудела еще больше от духоты внутри тусклоосвещенного помещения. Пахло травами и спиртом, местами - блевотиной. Пушкину не привыкать. Он успел побывать и в кругах аристократов, но сейчас быть на светском мероприятии было совершенно не к настроению. Не думал, что князи и вельможи будут рады видеть блюющего поэта, который тянется к очередному бокалу с новым возгласом в рифму, критикующим власть. Недовольный на первый взгляд мужчина за стойкой кивнул, но предоставил скромный, до блеска отполированный фужер, будто специально припасенный только для Александра Сергеевича. Грязные, даже на замыленный взор Пушкина, липкие склянки с настойками и медовухой вокруг него, как и терпкий запах алкоголя, только подтверждали это. Сударь явно подметил и так еле стоящего на ногах Александра, что был совсем не простолюдных кровей, но увы, без состояния. Мужчина хорошо знал поэта в лицо, совсем не горел желанием снова вписывать растущие и растущие с каждым днем цифры на чеке, но все меняла...Поэзия. Даже то, как Пушкин говорил. Он был готов простить любые долги. Простой, по-сути, слуга, был невероятно предан своим мечтаниям о прекрасном литературном будущем поэта. Если он не сопьется, конечно. И раздаст долги. Эта изрядная скупость раздражала помутненный разум Александра. Как так?! Солнце русской поэзии! И ему боятся предоставить больше жалкой капли игристого?! Думают, не расплатится? Вообще-то, да. Он не планировал отдавать долг какой-то жалкой трактирной. Хотя мужик за стойкой никогда не казался ему обычным трактирщиком. За все недели беспросветного пьянства Пушкин лишь пару тройку раз видел его воочию, не под шофе, и всегда отмечал понимающий блеск в бесцветных и усталых чужих глазах. –Александр.–Шестёрка грозно нахмурился устало припадая на столик между ними и зажал под мышкой бутылку только что открытого шампанского,–Неужели никак не просохнете? Что случилось, вдохновение покинуло? –Бутыль, mon ami! Мне нужна бутыль!–Расплылся в дружелюбной улыбке Александр, чуть ли не залезая на хлипкую столешницу, что разделяла их с трактирщиком и минуя противный комок тревоги, что поселился после такого нескромного вопроса.–Желаю выпить как мо-ожно больше, mon cher!–Решил сыграть в пьяного идиота тот. Он не хотел вспоминать повод, из-за которого битые дни не мог перестать прикладываться к бутылке или излучая хтонь на весь Петербург, маяться без дела в совершенно отрешенном от реального мира состоянии. Пушкин решил не дожидаться ответной реакции. Все перед глазами плыло, звуки и действия вместе с его гнетущими мыслями смешались в одну противную какофонию. Он ухватился дрожащими пальцами за прохладное стекло бутылки, которую держал мужчина и дёрнул на себя. Затылком поэт почувствовал множество взглядов других пьяниц, что сидели сзади и медленно потягивали свои крепкие настойки. Александр и думать не хотел о том, как выглядит со стороны. Театр есть театр! –Grand merci!–Прерываясь на уже неподдельную икоту воскликнул Пушкин, радостно обнимая шампанское. Едва удерживаясь на ногах, он с большим трудом толкнул массивную дверь заведения (если это можно было таковым назвать), и побрел по тёмным улицам Петербурга, возвращаясь к ночной прохладе и свежести, всем сердцем желая оставить тягомотину из собственных переживаний прямо там: в духоте и в обилии пьянеющих мужиков. Густое чёрное небо будто паутина вплела в себя тысячи мерцающих звёзд. Морозный воздух слегка отрезвлял и ему это совсем не нравилось. Александру хотелось большего. Его весьма очаровывала идея напиться до одурения! Не оставаться же один на один с собственным и не помутненным алкоголем разумом! Желудок опасно сжался. О нет, надо сбавить темп. Он наконец дошагал до "скромного и нищего пристанища", каким его называл хозяин дома. Пущин всегда преуменьшал достаток своей семьи будучи в Лицее, а получив в наследство все то, что называл "мелочным", продолжал тактично умолачивать в разговорах, где хвастовство, должно быть, оказывалось необговаримой нормой. Имение было новым: явно отстроили с расчётом на будущую семью Ивана, потому что по знаниям поэта, супруги Пущины, что приходились его товарищу родителями, все еще жили в Царском Селе. Пушкин сощурился, так как по пути выхлестал половину алкоголя, плескавшегося в бутылке у него за пазухой и надо было как-то более детально рассмотреть сея творение. –Скромно и не пошло.–Возможно, слишком громко хохотнул Саша, когда решил вступить в обход. Дерево, вполне себе спокойно растущее не так уж и далеко от окон, зашелестило жухлыми листьями на холоднеющем с каждым порывом ветру. Это знак! Пушкин со всей решительностью засунул полупустое шампанское во внутренний карман старого фрака, который, на самом деле, как и его все одежды, был изрядно изношен и давно принял форму как раз под бутылку нужного размера. Только сейчас Александр заметил, как оказывается трудно стало перебирать конечностями. Руки едва слушались, и совершенно не так крепко, как того хотелось непослушно, хлипко, хватались за сучки и ветви дерева. Ужасно везло, что он облегчен хотя бы головою в прекрасном опьянении. На высоте снова замутило. Неприятное чувство покачивание на верхушке растения только больше добавляло пущего ощущения, что его вывернет наизнанку. Новая порция рвоты готовилась к выходу, но Пушкин настойчиво игнорировал все эти "прекрасные" позывы. Он нетвердо ступил на карниз, что капризно прогудел от половины веса мужчины. Ну, что ж... Окно пришлось разбить. Коленом. Не жалко! Тогда ему было совершенно не до жалости. Было плевать на ссадину, на разбитое стекло в комнате у друга, на порванные брюки, покоцанный фрак и на последующую реакцию его товарища к такому визиту. А ещё, он оказался в гардеробе. Вокруг Пушкина были многочисленные шкафы и даже буфет, где великий чистоплюй Иван хранил... Обувь? Это знатно рассмешило его, но исследовать покои нарядов своего старого друга-модника казалось гораздо стоющей перспективой. Такая огромная комната, сплошь и рядом отделанная тёмным лакированным дубом, с высокими потолками и приятным запахом дерева, была отдана только одеяниям. Везёт же! Пушкин вспомнил свой скромный набор из двух фраков и одних брюк. Рубашка осталась с лицея. Не расти с пятнадцати лет - весьма экономно. Вообще-то, Александр рассчитывал на кухню. Может, Ваня припас немного алкоголя. Хотя, для начала бы стоило приодеться. А что? Чувствуя себя великой замухрышкой в окружении ста тысяч новых и дорогих фраков, в его пьяную голову внедрилась лишь одна мысль. Пущин никогда не был против того, чтобы одолжить ему один. А он сейчас, между прочим, свой единственный фрак и брюки нагло испоганил, пытаясь просто попасть к нему в дом! Вполне оправданные риски. Виски стали неприятно пульсировать слабой болью, что предвещало подбирающуюся трезвость. Александр, как раз по этому поводу, осушил бутылку до дна и бросил куда-то за спину, совершенно деловито копаясь в чужих одеяниях. Он подобрал себе самый вычурный фрак, который только мог. На кой черт Иван скупал одежду такого противного цвета? Пушкин с недоверием оглядел весь бардак что развел и ему оставалось только надееться, что темно-фиолетовый будет ему к лицу. Горло собственной рубахи стало предательски душить и Пушкин сначала расправил ленту на шее, что раньше служила благородным, пусть и покоцанным бантом, а спустя время и вовсе стянул с себя все, что мешалось, оставаясь в полном негляже. Решив не тратить больше времени на марафет, Александр с трудом пропихнул свои широкие плечи в размер одежды всегда худощавого телосложения Пущина и отправился бороздить поместье в самом похабном виде, что даже при его бурной фантазии ни разу не могло привидеться.

***

Иван никогда не терпел ревности. Он не желал, чтобы дама из класса "на один вечер", вспоминала о нем через день. Не любил, когда крохотная ладонь через перчатку хлестала его по щеке, за то что он пять минут полыбызался с другой девушкой. Пущин не понимал самой концепции: разве женщины не понимали, что он просто играется? Не было ли это игрой и для них? Полнейший вздор. Пущин шагал по залитому дождём Петербургу, умело перепрыгивая лужи. Вечер прошёл отвратительно: Данзас был на службе, Пушкин - в недрах творческого забвения, как и все прошлые пару недель, поэтому посягать дамский гнев по причине разгульства оставалось одному Пущину. Раньше он гордился своим товарищем, честно хотел помочь, приезжал в его родное захолустье, состоящее из развалин, и нагло требовал его присутствия на каком-нибудь светском праздновании. –"Не все же писать да писать!"–Улыбка разразила бледное лицо мужчины, скрип дерева оконных рам заставил что-то внутри груди радостно воспеть. Все рвение угасло, когда Пушкин выглянул из окна и уперся на Ивана тем самым расфокусированным взглядом. Голубой оттенок его очей можно было заметить лишь приглянувшись: его радужки почти не было видно из-под прикрытых тёмных ресниц. Поэт даже не постарался улыбнуться. Александр качнулся влево, что-то неясно фыркнул под нос и снова закрыл рамы. Он не хотел его видеть. Он хотел пить и быть эгоистом. Поэтому больше всего гнева, исходящего из Пущина, было по причине действий старого друга. Золотой поговорке "Талант не пропьешь!" он раньше верил, но в случае Пушкина... Он бы пропил. Иван распахнул дверь и заперся на ключ, машинально сбрасывая выходную шинель на вешалку. Кровь в жилах бурлила. В голове одна мысль: "И сдались ли мне эти балы?" Он вспоминает про забытое вино в погребе, и появляется возможность выдохнуть. Даже саднящая щека от недавнего удара почувствовалась облегченной. Вечер был до того испорчен, что даже глоток в окружении сей компании в горло не лез, а в одиночестве пить всегда было приятно. Ни тебе лишних разговор, ни расспросов: спокойная обстановка и счастливая, лёгкая печаль на сердце. Поднимаясь из погреба, с бутылкой алкоголя в охапку, Пущин заметил как чья-та макушка опасно маякнула на пути в столовую. Иван тут же пригнулся и затих: даже дыхание затаил. Не уж то воры и замки научились взламывать, а потом закрывать обратно? И кому это понадобилась безпафосная усадьба молодого дворянина? Он же даже не при службе сейчас! Все стало ясно, когда он, крадучесь, добрался до самой кухни. Пушкин вальяжно расселся у стола, обнажая голые, стройные и смуглые ноги, закинув их друг на друга и с важным видом закуривая трубку. На нем был чужой фрак. Его. А под ним - ничего. По-крайней мере, тупо уставившийся на широкую грудь поэта Пущин, явно бы заметил какой-нибудь элемент одежды. Взгляд мужчины был ровно такой же, каким он смотрел на него из окна пару дней назад. Замыленный и несчастный. Даже недовольный. Пущин устало выдохнул и покачал головой, ступая в столовую и выставляя бутылку вина перед другом на стол. –И как ты сюда пробрался, mon cher?–Иван закусил внутреннюю сторону щеки, не смея больше смотреть в сторону почти что обнаженного Александра. Пушкин хохотнул, и выхватил вино у него из рук, слегка приподнимаясь со стула с совершенно деловитым видом. –Нынче модно стало деревья усаживать прямо под окном, а, сударь?–Пушкин с громким хлопком открыл бутыль, пробка с глухим стуком упала на дубовый пол.–Муза привела сюда. –Муза?–Ваня выгнул светлую бровь, все ещё не отрывая взгляда от укатившейся пробки, что до этого закупаривала алкоголь.–Стой, ты разбил моё окн‐ –Ревность.–Быстро перебил его Александр. Пущина будто огрели огромной кувалдой по затылку. Ревность? –Я тебя приглашал пойти со мной на променад. Тогда, ты закрылся от меня и не желал слушать. Дописал поэму?–Сухо кивнул тот и стал наблюдать как Пушкин пьёт прямо из горла. Не морщась. Жадно и голодно. Капля тёмного, густого алкоголя скатилась по аккуратному смуглому подбородку и приземлилась прямо тому на оголенную грудь. Ваня сглотнул и снова отвёл взгляд. –Я вообще не писал.–Он громко поставил бутылку на стол и прикатил её к Пущину, сидевшему по левую руку,–Не хотел мешать тебе ловить дам. Не хотел мешать. Обычно они занимались этим вместе! Что за идиот? –Я думал, тебе как по обыкновению захочется стеречь дам вместе.–Он схватил вино и потупился. Нашел глазами бокал, но мысленно махнул рукой и тоже прислонился к стеклянному горлышку губами,–Ты приглядел себе какую-то нимфетку, с которой у меня могло что-то быть?–Прокряхтел Пущин, утирая рот рукавом тёмного фрака и морщась. Ужасно крепко. Пушкин расплылся в самой пьяной улыбке, которую Иван только видел за все годы дружбы. –По-крайней мере, он в сознании.–Четко поразмыслил Пущин и принялся ждать ответа от друга, который подозрительно медлил с разъяснением. Внезапно Пушкин подорвался со своего стула, и нетвердо оперся на ничего непонимающего Ивана. Он присел, вжимаясь трясущимися ладонями в чужие плечи. Пухлые губы поэта уперлись в его ухо, обдавая нежную кожу горячим-пригорячим дыханием. Пущин попытался смириться с табуном мурашек по всему телу, и не думать ни о чем, кроме пейзажа за собственным окном, куда спрятал смущенный взгляд. –Нужны ли эти дамы? Иван промолчал с минуту, но не сдержался. –Конечно. Кто будет...–Сдержанно начал тот, странно дрожащим лепетом. Еще и полушепотом. Блеск.–Детей рожать. Воспитывать. На балах с кем...Целоваться. Пущин услышал как Александр облизнул свои губы. Влага непринуждённо задела его кожу. –А давай. –Что давай? Саш, ты пьян, и... Иван не успел отпрянуть, как Пушкин нагло прислонился к его губам. Вжался в них. Впустил свой язык в его рот. Запустил пальцы в его волосы. Сел на него верхом, боже упаси! Голым телом! Дыхание перехватило. В столовой стало чересчур душно. Он слишком четко ощущал горький вкус всего спиртного, что было во рту у Пушкина до этого. Веки налились свинцом, он еле мог передвигать собственным телом - но это и не нужно было. Пьяный Пушкин умело управлял и своим, и чужим ртом, стонал в поцелуй, его рука скользнула к горловине рубахи Пущина и поспешно, до смешного небрежно, развязала шёлковый бант. Лёгкие не выдержали. Пущин нашёл силы отпрянуть назад и посмотрел на разгоряченного товарища. Кудри растопорщились, зрачки расширились, а ему в бедра упиралось что-то твердое, что Пушкин умело, совершенно невзначай, прикрыл фраком. Его фраком. На голом теле. –Саш, погоди. Остановись, я прошу, давай поговорим.–За один раз выплюнул Иван, с тягостью переводя дыхание. Пушкин выгнул бровь, никак не открещиваясь от своей устало-пьяной улыбки. –Нет.–Икнул тот, делая вид что все ровно так, как и было, и Иван прыснул со смеху. Пущин обхватил его за тонкую талию и прижался подбородком к груди, вглядываясь в бездонные голубые глаза поэта. Он был так красив, боже Царя Храни, так красив! Смуглая кожа словно сияла в приглушенном свете лампады, что он включал на ночь из-за страха темноты. Волнам его волос каждая дама обязана позавидовать! Его тонкой талии, одновременных гибкостей и сил. –Давай ты поспишь. А потом будем чинить окно.–С ноющим сердцем вздохнул Иван. Больше всего ему не хотелось больше терпеть. Он нашёл, что искал. Он понял, о чем мечтал, когда очередной раз оставался с девушкой наедине. Ему не нужно было противиться представлениям Пушкина в постели. Он прямо здесь. Но он пьян. Это не дело.

***

Пушкин сидел на чужих коленях. Он, дразнясь, ерзал, кряхтел, хохотал и целовал бледную, измученную шею Пущина. Оставляя цепочку багровых следов за своими губами, Александр чуть прикусывал фарфоровую кожу Ивана. Иван извивался и тихо стонал на его ухо. Пушкину нравилось ощущать это. Ощущать его. Он чувствовал как возбуждение пронизывало его кожу, пропитывал каждый миллиметр кожи, не мог оставить его в покое и вечно заставлял двигаться. Пущин высвободил чужой набухший половой член и опасно сжал в руке, пробуя отдышаться последний раз за эти полчаса. Изо рта поэта вырвался тихий хрип. Каштановые кудри у лба намокли от пота, потому и прилипли к чужой, но такой родной и прекрасной смуглой коже. Смущенный и красный Пушкин приводил Пущина в полное беспамятство: он был уверен, что не вспомнил бы и своего имени. Пущин резким движением сбросил его вниз, на диван, и наконец приспустил с его плеч собственный потертый фрак. –И где ты вообще оставил свою одежду?–Хмыкнул Пущин, пока его рука делала аккуратные подступательные движения вверх-вниз, а глаза Александра закатывались от наслаждения,–Отвечай, Сашá.–Выгнул бровь Иван, ликуя собственной стойкости перед своим невозможным возбуждением и возможности наконец вдоволь подразнить поэта. Пушкин видел фейерверки закрытыми глазами. Яркие вспышки, невероятно приятные ощущения в паху, желание прижаться к Ивану и никогда не отставать. Он подался бёдрами вперёд в такт к его движениям руки, но Иван тут же его осадил обратно, все еще нависая над товарищем. –Быстрее, пожалуйс– Не успел прокряхтеть он, как Пущин прильнул к другу и взял его член в рот, постепенно наращивая темп. Пушкин запустил руки в его мягкую копну волос, и выгнулся в спине, запрокинув голову к потолку. Да! Да! Неописуемое блаженство растеклось по телу, ноги дернулись в судороге, а жар и узел, что давно поселились в его животе, наконец расползлись напрочь. Пущин прокашлялся, быстро сглатывая эякулят Пушкина. Он тут же уселся прямо и посмотрел на Александра взглядом скучающего кота. Но ужасно довольного. –Так что? –Ты придурок.–Ослабевше закатил глаза Пушкин, с огромными усилиями подтягиваясь к нему, и оставаясь в самых тёплых объятиях, что можно представить. Сердца забились в унисон. Дыхание обоих выравнилось, а отпускать друг друга ни за что и никогда - не хотелось.