исключение

хорошо, когда есть кому тебя защитить. особенно когда этот 'кто-то' голоден настолько, что остервенело бросается на себе подобных. намгю перезаряжает ствол. делает это до неприличного редко — и это чертовски льстит. это как раз та причина, по которой он все еще держит таноса рядом с собой — приятно, как медленно заканчиваются у него патроны. иногда хватает одного меткого выстрела, чтобы сбить очередную ходячую трупчину с ног и оставить самую грязную работу уже надрессированному таносу. намгю про себя называет это то кормёжкой, то утилизацией. чешет за ушком, когда на него поднимают тупой, инстинктивный взгляд. — молодчина, танос, сегодня заслужил вкусняшку, — нежничает, меняя интонацию, потому что танос сейчас в состоянии только провести параллель слова 'вкусняшка' с притуплением ноюще-воющей боли. и то в лучшем случае. они уходят оттуда очень быстро — намгю не нужны лишние проблемы, потому что глушитель не решает и половины проблем с шумом, а танос просто доволен тем, что его покормили, и этого ему достаточно. он урчит, когда намгю затаскивает его в охранную комнату в небольшом трц — что-то вроде их временного места жительства. намгю настаивает: это мурчание, а не клокотание полусвернувшейся крови в чужом полузасохшем горле. торговый центр — хуевейшее место для остановки в их условиях. но всяко лучше, чем студия-развалюха, в которой они жили до этого. сейчас намгю хотя бы уверен, что это вынужденная мера и его выбор, а не последствие чужой инфантильности. или финансовой неграмотности. или совместных трипов. ещё здесь осталась парочка не до конца разграбленных аптек на последних этажах, а из универмага на первом всё ещё можно урвать несколько консерв со склада — благо, без ключей туда не попасть. которые танос чуть не сожрал, пока доедал труп охранника вместе с ошмётками униформы. в комнате охраны — камеры, и намгю, хоть и немного, но в состоянии контролировать, что происходит на территории, ими оккупированной. правда, по большей мере он пачкает руки сам; танос всё ещё неуверенно и несмело нападает на тех, кто пахнет неразложившейся человечиной. намгю винит в этом шокер, который всё ещё лежит в правом кармане его просторной ветровки. тишину рвёт клацанье чайника; танос залипает на камеры — повторюшка. совсем как кот, что выглядывает очередную мышку на экране планшета. намгю заливает бичпакет кипятком, засыпает приправы — повторюшка. делает вид, что ему всё ещё не похуй, и он бы не выжрал лапшу всухомятку, потому что вкус еды перестал иметь значение уже давно. укутывается в плед, усаживаясь на стуле; танос подходит ближе, укладываясь на тонкий матрас рядом. даже здесь намгю попытался выстроить до сюра смешное подобие уюта. очеловечить таноса, очеловечить себя. он давится лапшой, скользит взглядом по столу: у монитора лежит пара ручек, пара тетрадей, в которых он иногда пишет — вообще насрать что. приятно держать в руках что-то легче огнестрела. парные кружки, хотя танос теперь предпочитает пить из миски, лужи, блять, унитаза — всё, что не требует усилий по использованию рук. пара пледов под кроватью, но это только его. несколько упаковок осветлителя и фиолетовой краски. это не его. на кровати — книга. идиотские кислотные постеры на серой обшарпаной стене. собрать это всё не составило никакого труда. магазин с бытовухой, протянутые пальцы, карман, подобие дома. всё. тем, кто остался, стало похуй. отделы с такой мелочёвкой остались почти нетронутыми, потому что все теперь ищут себе что-то полезное; то, что поможет протянуть подольше. в книжном, куда они заходили с тогда ещё соображающим таносом, смели подчистую только полку с медицинской литературой. намгю тогда посмеялся над человеческой тупостью: как обычно, хватаются за что-то только тогда, когда становится поздно. лапша просится наружу вместе с мыслью о том, что в ближайшие дни им нужно отсюда съехать. волосы у таноса жёсткие, выжженные нестабильными, нещадными покрасками, но намгю всё равно запускает в них руку. снова. уже гладит, а не чешет; резковато дергает, разделяя слипшиеся от крови пряди. слушает, как дыхание учащается, словно танос вот-вот завиляет хвостиком, перевозбуждённый неожиданной лаской. — ну что? — понятия не имеет, зачем с ним разговаривает. наверное, чтобы мозг в черепной коробке разлагался хоть немного медленнее. активирует остатки отмирающих нейрончиков. — устал? танос снова клокочет, и намгю со вздохом опускается на колени рядом с ним. подхватывает кончиками пальцев крест-подвеску на его шее: грязную, с налипшей, уже давно засохшей кровью — даже и не думал забрать её себе. пальцы выученно откидывают крышечку, выуживают пару таблеток, бьют дернувшегося таноса электрошокером. блять. у намгю готова взорваться голова, плечи бьёт крупная и дерганая, нервная дрожь. горло сдавливает, и не даёт испуганному сердцу через него же сбежать. мышцы атрофируются в секунду, и всё, что он может сейчас — сжать работающее до поры до времени оружие в руке чуть крепче. кто бы что ни говорил — это не то, к чему можно привыкнуть. к намеренью сожрать тебя живьём. не просто намерениям — попыткам. каждый раз, когда ты расслабляешься или опускаешь взгляд. причём смешным, слабым, предупредительным, словно готовят к этому, наблюдают за реакцией, выжидают момента, пока руки начнут дрожать или выдернуть из кармана шокер не позволит совесть. именно поэтому каждый раз намгю заталкивает её поглубже. — танос, заебал, — дрожащий вдох, забивающий лёгкие запахом горелого мяса. намгю тянет руку ко рту, то ли, наконец, запихнуться этими ебаными таблетками, то ли подавить тошноту. возможно, причина, по которой эту дрянь обзывают синтетикой, заключается в том, что она вечно отстаёт от ебаной лавины мыслей в голове. такая же паршивая дешевка. — долбоёб, — пальцы смыкаются на чужом лице, чтобы притянуть таноса ближе; упирается своим взглядом в его, чтобы уже животная натура почувствовала — он не боится. надавливает сильнее, заставляя разомкнуть челюсти. из них двоих именно таносу нужно держать себя в руках. — если бы ты... танос клокочет, когда намгю силой запихивает ему в рот экстази. и уже плевать, доволен он или нет. отчасти — ему же легче в этом подобии трипа: ночной скулёж разбавляется тишиной, а на догнивающей руке перестают появляться рваные раны вперемешку со следами от неправильного прикуса. по большему счёту — намгю любит, когда они оба угашенные. и сейчас намгю делает это для себя; та прилипшая к ним ненормальность сейчас хоть как-то возвращает намгю в норму. — какой пиздец. совершенно случайно вспоминается их кошка. зажимает таносу рот ладонью, не позволяя выплюнуть жжёную, горькую дрянь. с кошкой было проще. и говорит об этом таносу, который будто успокаивается. и может даже начинает вслушиваться. намгю роняет голову на край его матраса, смотрит снизу вверх, говорит без умолку о том, какая нежность просыпалась в таносе, когда эта пушистая паршивка ошивалась рядом. настаивал на собаке каждый раз, когда речь заходила о питомцах, но блохастый комок с улицы принял с распростёртыми объятиями и почти родительской заботой. и в итоге окутан её любовью оказался тоже он — сделавший исключение для неё. животные всё понимают, и отвечают взаимностью, несмотря на гордость. или страх. переступают через такие человеческие чувства, чтобы обратиться к чему-то даже более очеловеченному. если бы это услышал кто-то трезвый — он бы умер от смеха. — ты же понимаешь, что для тебя я тоже сделал исключение? — глупости. глупости-глупости-глупости вылетают из намгю одна за другой. та ерунда, которая не прозвучала бы в другой ситуации. — конечно, ты понимаешь. ластишься. мне жаль, что приходится... вот так. пальцы скользят по татуировке на шее, совсем рядом с рассыпчатым ожогом от шокера. — ты же знаешь, с тобой по-другому не получается. что тогда, что сейчас. намгю чувствует, насколько холодная и сухая у таноса кожа, когда он впечатывается своим лбом в его. болезненное обрамление былой осознанной нежности. прикрывает глаза, позволяя грязно-фиолетовым прядям щекотать лицо. танос, почему-то, всегда цеплялся именно за него. за дурацкий, подростковый и бунтарский фиолетовый. синтетический оттенок. — …ты бы тоже не позволил мне себя сожрать. разве это так хуёво? танос неловко наклоняется ещё ближе, мурчит, потираясь щёкой о намгю. наверное, это полумолчаливое понимание. руки сами тянутся притянуть чужое тело ближе, несмотря на отсутствие былого тепла; прильнуть ближе, хватаясь за крупицы осознанных проявлений ласковости. холодные губы почти невесомо касаются горячей щеки, и намгю прикрывает глаза, совершенно не желая вспоминать о том, где они. и кто они. за очередной попыткой укуса следует почти истерическое выпихивание таноса в каморку. сброшенные на пол вещи; поиски спрятанных денег, спрятанной дозы, чего угодно, что облегчит воющую боль в мышцах; несдержанные громкие угрозы и умоляющие сладкие просьбы; 'ну пожалуйста, намгю, my boy'; дверь ванной комнаты противно хлопает, а намгю закрывает её своим ключом как можно скорее. завтра. завтра станет лучше. завтра откроется дверь ванной-каморки; завтра таносу будет менее паршиво; завтра они снова проведут время вместе. сегодня кровать остаётся пустой, в отличие от дырявого матраса на бетонном полу.