Любовь в лунном свете

Чонгук бессознательно ворочается во сне, пытаясь принять для себя удобную позу, чтобы ему ничего не мешало забыться в сновидениях. Целая неделя для него выдалась крайне тяжёлой из-за бесконечных проблем не только с запасами, но и из-за ремонта обветшалых домов жителей поселения. Подобные казусы в виде недостатка провизии случались редко и по крайне особым, неприятным случаям. Ещё около трёх недель назад на их поселение пытались напасть чужаки, решившие, что смогут одолеть небольшую стаю, встретившуюся на их пути, за что поплатились своей ничтожной жизнью. Все прекрасно знали, что тот, кто вступит на чужую территорию со злым умыслом, лишится головы. То же самое произошло и с глупцами, отбившимися от собственной стаи, пытаясь забрать чужую территорию себе. Так как все силы были вложены на то, чтобы одолеть противников, не было времени позаботиться о еде, которой хватало на то, чтобы прокормить целую стаю во время боя. Когда же противники были одолены, стая в который раз признала Чонгука прекрасным вожаком и стратегом, сумевшим победить врага без смертей в поселении. Естественно, без ранений не обошлось, но регенерация делала своё дело, помогая оборотням восстановиться в кратчайшие сроки. После битвы, которая длилась четыре дня, пришлось пропустить несколько ночей охоты, дабы уделить это время восстановлению. Но то время было для альф стаи, пока за ними ухаживали лекари и их родственники. Для Чона же никакого времени не было, он сразу же начал пропадать ночами на охоте с несколькими альфами из стаи, что не были ранены в бою, в итоге теряя большую часть добычи, которую они смогли бы достать, если бы выходили на охоту все вместе. Радует только то, что в последние три дня их положение стабилизируется, запасы пополняются, альфы восстанавливаются. Наконец-то можно немного отдохнуть и не думать о насущных проблемах. Юнги — его лучший друг и правая рука — вообще постоянно гонит его отдохнуть. Потому что зачем им такой вожак, который и сам на последнем издыхании находится?.. Чон на подобные высказывания недобро хмурился и бурчал невнятно, строя из себя обиженного. Он ведь для них же и старается! Не может он просто взять и заснуть спокойно, когда стае нужна помощь. Мин на недовольство друга только смеялся и хлопал по плечу понятливо, но продолжал говорить об отдыхе и спокойствии на какое-то время. Защиту они укрепили: теперь альфы обходят территорию не только ночью, но и днём, меняясь сменами. Потихоньку повседневная жизнь восстанавливается и приходит к прежнему порядку, что и был до вторжения. Никто не может знать, что будет завтра, но и жить в вечном страхе тоже нельзя, обрекая себя на постоянный стресс. Главное, что все силы уходят на защиту, которую вожак точно предоставит любому из своей стаи. Все наглядно убедились в этом, когда Чонгук набросился на чужака, перегрызая его глотку острыми клыками, дабы защитить омегу, на которого напал тот глупец. Чон, как истинный глава, не думал ни секунды, не испытывал страха за свою жизнь, накинулся на неизвестного, лишь бы успеть защитить стаю. Сейчас же, хоть всё и осталось в прошлом, продлить глубокий спокойный сон так и не удаётся. Его и так в последнее время мучает бессонница, а теперь же ещё и мерещится, что под боком что-то возится. Что-то явно мягкое, тёплое, фырчащее… Живое. Чонгук моментально открывает глаза, как только успевает осознать происходящее. В его спальню кто-то проник, и этот кто-то может причинить ему вред. Легко загрызть, в конце концов, спящего и обезоруженного альфу. Так и не поняв, кто именно пробрался к нему в дом, мужчина резко переворачивается на бок, чтобы в ту же секунду схватить незнакомца за горло, придавливая к мягкому матрасу. Светлая, словно сотканная из солнечных лучей, шерсть, шелковистая и лоснящаяся, нежно проникает сквозь его пальцы, щекоча кожу мириадами крошечных, почти невесомых волосинок, будто легкое дуновение летнего ветерка. Белоснежный оборотень под тяжелой мускулистой рукой, сжимающей шею, тихонько скулит — жалобно, прерывисто. Розовый язык скользит по оскаленной пасти, лихорадочно облизывая зубы, будто пытаясь урвать хотя бы глоток воздуха, который с каждым мгновением становится все драгоценнее. Он совсем не хотел нападать, о чём говорит его покорность под альфой. Чон по прошествии нескольких секунд, немного отойдя от сонного состояния, понимает, кто именно находится перед ним. Ким Тэхён. Так доверчиво на него смотрит, тихонько поскуливая, облизывает свой мокрый розовый носик и пытается привлечь к себе внимание, совсем слегка царапая бок альфы. Старший, почувствовав, как трепетное тело омеги под его ладонью нетерпеливо ёрзает, в долю секунды осознает свою оплошность — он придушил своего члена стаи, того, кого обязан защищать. Сердце сжимается от внезапного ужаса, и он резко отдергивает руку, будто обжегшись, позволяя младшему дышать. Рассматривает его в кромешной темноте, улавливая каждую деталь из-за остроты волчьего зрения. Ким наконец может вздохнуть полной грудью и немного отдышаться, так и не пытаясь покинуть кровать вожака. Внутреннего омегу данная ситуация ни капли не напугала, а наоборот, распалила желание быть ближе. Сила и мощь альфы приятным образом закручивали узлы внизу живота, пронизывая всё тело мурашками. Мужчина, чуть ли не придушивший его пару секунд назад, не вызывал в нём и доли страха. Тэхён как ни в чём не бывало продолжал фыркать, облизываться и преданно смотреть на альфу. Чонгук, нахмурив брови и обречённо падая на спину, потянулся к выключателю ночника, которым вообще не пользовался, в основном падая на кровать в сонном состоянии после продуктивного дня. Тусклый тёплый свет заставил прищуриться, привыкая к искусственному освещению. Наверное, альфа включил лампу по инерции, ведь как таковой свет ему не так уж и необходим с хорошим зрением в темноте. Милый белоснежный волчонок теперь освещался тусклым светом одиночной настольной лампы, свет которой выделял его вычесанную и лоснящуюся шёрстку. Фыркнув еще пару раз — жалобно, по-щенячьи, — младший потянулся к альфе всем своим ослабевшим телом, будто в слепом поиске защиты, утыкаясь своим розовым холодным носом в горячую шею старшего. Дрожащие веки прикрылись, когда ровный пульс под кожей альфы застучал ему в такт, успокаивающе и властно. Чонгук вздрогнул даже от такого напора, которого раньше никогда не было, а омега добивал ещё тем, что без лишних противоречий разместил свою мохнатую лапу прямо на широкой груди альфы, грея её мягкой подушечкой. Боже… И это прелестное создание напугало его до усрачки? Чон ведь на какой-то момент подумал, что его собираются загрызть в собственной постели… — Что происходит, Тэхён? Какого чёрта ты вламываешься ко мне в дом посреди ночи? — выходит даже слишком эмоционально, о чём альфа тотчас жалеет, рассматривая печальные голубые глаза напротив, готовые заслезиться в любой момент. Ким издаёт пронзительный, дрожащий скулёж, но теперь в нём нет прежней игривости, только едкая горечь вины, разливающаяся по жилам, как ледяной яд. Он сжимается, будто пытаясь стать меньше, невидимым, пока мурашки стыда бегут по его спине, будто осыпая кожу колючим инеем. О чём он думал, когда в кромешной тьме, содрав подушечки лап, цеплялся за узкую щель окна, едва приоткрытого, словно случайная лазейка в запретный мир? Когда скребся, задыхался, но лез вверх, на второй этаж, рискуя сломать шею, лишь бы... Лишь бы прижаться к этому телу, вдохнуть знакомый запах, услышать хриплый голос. Лишь бы на миг обмануть себя, что он имеет право на это тепло, на эту заботу, на эту любовь, которую сам же поставил под удар. Потому и думать о том, как его присутствие будет выглядеть со стороны, времени особо не было. Омегу даже не страшила возможная злость альфы, пока он был увлечён дорогой к нему. Только теперь, различая явную неприязнь и транслируя её на себя, младший закрывает глаза пушистой лапкой — будто пытаясь спрятаться от мира в собственной мягкой шерсти. Его белоснежные ушки, аккуратные, словно выточенные из фарфора, прижимаются к голове, выражая упрямый протест... И всё же омега даже не думает покидать тёплое убежище чужого дома. — Тэхён-а, прости меня, я не хотел грубить, просто ты меня испугал, и я сгоряча ляпнул лишнего, — Чон спешит извиниться, потому что понимает, что это далеко не естественное поведение омеги. Тот, наоборот, обычно шарахается от него подальше, нежели прибегает прямо в постель. А Чон после тех чужаков в последнее время слишком дёрганый стал из-за отсутствия хорошего отдыха. — Тебя что-то беспокоит? Сначала младший громко фыркает, дёргает одним ухом и наконец отстраняет лапу от глаз, часто моргая, чтобы привыкнуть к свету. Всё-таки внутренний омега слишком тянется к альфе, чтобы долго на него обижаться. Он ещё какое-то время не использует волчью связь, просто обнюхивая мужчину и прижимаясь к нему ближе. Чон ощущает чужой усилившийся феромон пихты, который охватывает постепенно его тело. Шершавый розовый язычок принимается вылизывать широкую шею ничего не понимающего альфы. Мужчина, чувствуя прилив возбуждения, прикрывает веки, но не даёт себе забыться в блаженстве, запуская пальцы в мягкую шерсть на загривке парня, чтобы легко оттянуть забывшегося волчонка от своей шеи. Тэхён вновь недовольно принимается фырчать и тихонько рычать, когда его отстраняют от такого необходимого запаха свежего морозного леса, источаемого альфой. Он рычит на своего вожака не с агрессией, а с неподдельным непониманием, почему же его прервали от увлечённого слизывания феромона. Омега принимается спорить и выпрашивать доступ к чужому феромону, который сможет успокоить его буйную омегу. Старший совсем растерялся от упорства Кима, решая вновь притянуть влажный розовый нос на место. — Что происходит, Тэ? Расскажи мне, что случилось. Поговори со мной по волчьей связи, помоги мне узнать, чтобы я смог помочь тебе, — Чон пытается не обращать внимания на то, как усердно вынюхивают его феромон и легонько царапают грудную клетку. Ким не хочет причинить ему боли, просто желание быть ближе разрывает изнутри. — Мне было плохо без тебя, мне нужно было прийти к тебе прямо сейчас, я больше не мог терпеть, — совсем немного притихает младший, переставая безостановочно вылизывать мужчину. Тэхён просто укладывает голову ему на грудь и смотрит своими большими голубыми глазами на старшего. — Как именно плохо? У тебя что-то болит? — Чон в мгновение становится серьёзнее, сосредоточеннее. Хмурит свои густые брови и тянется к волчонку, чтобы почесать его за ухом. Предчувствие его не обмануло, просто так младший не стал бы врываться в его дом. Небольшое предположение закралось в его мысли, но он захотел точно убедиться в своих догадках, обсуждая самочувствие одного пугливого омеги. Тэхён всегда безбожно стеснялся его, убегая куда подальше, лишь бы с ним не пересекаться, а теперь ластится и в глаза заглядывает, нежность выпрашивает. — Душа болит, мой омега к тебе хотел, — оборотень продолжает тихонько скулить, облизываться и фыркать, жалуясь альфе. — Как ты себя чувствуешь сейчас? — Чон успокаивающе поглаживает мягкую шерсть на макушке, слушая тихое урчание. — Спокойнее, мне сейчас намного лучше, только всё равно чего-то не хватает… — Тэхён игриво взмахивает своим пушистым белоснежным хвостом. Его нежные лапы с мягкими подушечками деликатно, но настойчиво исследуют мускулистый торс мужчины, тонут в рельефных изгибах его тела, словно пытаясь запомнить каждый изгиб, каждый шрам. Тэхён с упрямой нежностью проводит шершавым розовым языком вдоль чёткого контура челюсти альфы, ощущая под собой лёгкое дрожание то ли от щекочущего прикосновения, то ли от сдерживаемого возбуждения. Его язык скользит медленно, будто вырисовывая невидимый узор, а затем, когда старший непроизвольно сжимает зубы, он с довольным урчанием утыкается в ту же линию челюсти влажным холодным носом, оставляя за собой лёгкий прохладный след. — Чего не хватает? Тебе что-нибудь принести? — Чонгук уже давно чувствует, как его внутренний альфа бушует, словно зверь в клетке, яростно рвущий цепи. Это глухое, непрестанное рычание под кожей, пульсирующее в висках, сжимающее кулаки до хруста костей. Он чувствует, как инстинкты вскипают в крови, требуя заявить права, загнать, прикусить, оставить следы, чтобы никто не усомнился, кто здесь главный. Но он сдерживается. Потому что этот омега не добыча. Не территория. Не трофей. Он — тот, кого нельзя просто взять. Тот, кого нужно заслужить. И Чонгук стискивает зубы, подавляя себя. Ему хочется помочь омеге, дать тот самый покой и сделать его счастливым. — Нет! Никуда не уходи, я не хочу оставаться один. Мне ничего не нужно, только ты и твой феромон, — Тэ начинает ластиться ему под бок, всё ещё будучи в обличии волка. Ким сейчас никак не похож на того, кого могут бояться люди или чужие стаи, он похож на большого беззащитного котёнка, выпрашивающего ласки. — Это… Довольно странно. Как ты себя чувствовал в последнее время? — альфа хоть и понимает по усиливавшемуся феромону младшего, что у того началась течка, но всё ещё не может поверить в происходящее. У омеги никогда не было течек, в чём старший убеждается по сильному, насыщенному и чистому запаху пихты. Внутреннего альфу сильнее распаляет тот факт, что младший пришёл именно к нему, прося помощь в такой сложный период. Внутренний омега принял его. — Никак, вернее, очень грустил, что тебя не было рядом, — Тэ хоть и отвечает на поставленные вопросы, но всё же находится не здесь. Слишком уж приятны чужие поглаживания, чтобы не забыться в них. Скулёж, нежность и прилипчивость юного волчонка заставляет убедиться в своих догадках до конца. Чонгук всегда трепетно относился к своему истинному, но постоянно уходил от своих внутренних ощущений, не позволяя задуматься о столь юном Киме как о своей паре. Разум, кричавший о разнице в возрасте в одиннадцать лет, никогда не разрешал приблизиться к юноше больше, чем как к знакомому. Однако последний год после восемнадцатилетия омеги Чон постоянно одёргивал себя, стараясь не смотреть так открыто на юного мальчика, который своим раскрывшимся запахом сводил с ума внутреннего альфу. Тэхён тоже к нему неровно дышал, это было заметно невооружённым глазом. Только в силу своей неопытности и нерешительности маленький волчонок хоть и тянулся к нему, но боялся сделать решающий шаг, получить отказ. Тэхён всегда думал, что один ощущает притяжение к мужчине и явно не будет нужен ему из-за своей неопытности в силу возраста. Возможно, так бы они и бегали друг от друга, не имея возможности нормально поговорить о своих чувствах. Однако, как ни странно, за них всё решила судьба. Ещё за месяц, до всех произошедших ужасных событий, у альфы начался гон, во время которого ему никто не был интересен, кроме Тэхёна. Альфа чётко осознал, что этот милый омега — его истинный, его судьба. Весь гон альфа провёл в одиночестве и неприятных болях, но выдержал их, не смея разрушать юного омегу, даже не умеющего целоваться. С того момента Чонгук понял, что будет бороться за сердце Тэхёна, не ощущая более на душе неприятную тяжесть, связанную с разницей в возрасте. Блестящий план разрушили неприятные события, случившиеся как раз через несколько дней после его гона. За то отведённое время старший успел только лишь немного поухаживать за омегой в своё свободное время. За Тэхёном — безумно застенчивым и робким омегой — не так уж и легко было угнаться в попытке узнать друг друга поближе. Тот всегда краснел щеками и отводил взгляд в пол, стоило только с ним заговорить. Чонгук планировал избавиться от чужой застенчивости своим вниманием и поступками, однако битва и восстановление после неё выбили его из колеи. — Так, любопытно, — наконец приходит в себя старший после череды воспоминаний. — Нужно позвонить Джину, чтобы убедиться кое в чём, — всё же первая течка не должна проходить без контроля. Чону интересно узнать у лекаря, точно ли можно тревожить омегу, чтобы не сделать ему хуже. Альфа ощущает себя маленьким ребёнком в свои тридцать, когда не может помочь течному омеге, хотя сущность внутри него прекрасно знает, что нужно сделать, чтобы облегчить состояние истинного. Его волк недовольно рычит и скребётся, а Чонгук старается утолить порыв прикоснуться к младшему, пометить его запахом. Да и в целом, если бы он захотел это сделать, то не смог бы из-за формы омеги. Чон решает повременить с разбирательствами причины подобного поведения. Не меняя положения, всё так же лёжа на спине, тянется за телефоном в поиске необходимого контакта. Омега под его рукой заливисто урчит и подставляется под лёгкие поглаживания. Тэхён вновь принимается за забытое за разговором непременно важное дело: вылизывание шеи и подбородка своим шершавым мокрым языком. Альфе становится душно, раньше он никогда не испытывал настолько сильного возбуждения и желания обладать. Даже при тусклом свете можно отчётливо увидеть его расширившиеся зрачки, услышать прерывистое дыхание и громкое сглатывание, от которого дёргается кадык. Каждый гудок набранного номера отдаётся в ушах гулким эхом. Наверное, только в этот момент альфа пожалел, что у оборотней есть особенность блокировать волчью связь при ненадобности. Будто ему уже не хотелось видеть на пороге своего дома чужого человека, даже самого близкого по духу. В Чонгуке просыпался альфа, который желает помочь омеге в трудный период. Тэхён и сам прекрасно ощущает усилившийся чужой феромон, а также отчётливо видит расширяющиеся ноздри, которые хотят уловить побольше запаха текущего омеги. Киму так хочется превратиться в человека, чтобы быть ближе к тёплой коже альфы, уткнуться в мокрую от своей же слюны шею кончиком носа и потереться о горячее тело Чона в конце концов. Ответ Джина на том конце провода становится неким спасением и проклятием разбившегося сакрального момента. — Я отвечаю, Чон, если ты мне посреди ночи позвонил не из-за того, что наступает конец света, то я тебя… — начинает было свою тираду бедный, сонный и бурчащий лекарь, которому также пришлось работать не покладая рук, как его перебивают. — Тэхёну плохо, Джин, я не знаю, что мне делать, — Чон не стал отвечать на чужие возмущения, надеясь на понимание ситуации. Ким действительно очень странно себя ведёт даже для присутствующей течки. — А что случилось-то? — Джин, что не удивительно, сразу успокаивается, громко выдыхает и принимается узнавать причину. Теперь даже прерванный сон отходит на второй план, ведь самочувствие любого члена стаи будет превыше всего. Тем более самочувствие Тэхёна, который всегда пытался ему помочь, несмотря на усталость. Да и в целом любопытный волчонок всегда любил повозиться где-нибудь рядом. — Не знаю, он просто посреди ночи проник ко мне в дом в волчьем обличии и лёг со мной в постель, скуля и требуя ласки, — Чонгук коротко объясняет ситуацию, всё так же неотрывно смотря в голубые глаза преданного волчонка, так удобно приютившегося у него на груди. — Чёрт… Ладно, сейчас буду, — в трубке слышатся недовольный выдох и быстрые шаги. Джин всегда любил поворчать и ярко выразить своё недовольство, но никогда не отказывал в помощи. Он бы никогда не смог пустить всё на самотёк. Чон же, положив трубку, не знает, куда себя деть от концентрата насыщенного феромона пихты, забившегося в нос и так издевательски терзающего внутреннего альфу своей свежестью. — Почему ты не обращаешься в человеческий облик? — Чонгук задаёт вполне логичный вопрос, терзающий его на протяжении всего времени, ведь омегам течку куда приятнее проводить, будучи человеком, если, конечно, позволяет место. Тёплый, уютный дом и мягкая кровать, а ещё необходимый альфа рядом — создают тот самый необходимый комфорт, в котором можно без доли страха провести сложный период в более уязвимом состоянии. — Я… Я не могу сейчас этого сделать, — волчья связь не может полноценно передать чувства волка, но сейчас отчего-то кажется, что старший полностью ощутил то волнение, с которым была произнесена эта фраза. Альфа не на шутку запутался, ему невдомёк, почему младший не может наконец открыться перед ним, ведь сам этого хочет. Скулит, ластится, урчит, но не превращается, чтобы получить ту самую заботу, в которой так нуждается. Пушистый белоснежный хвост, мягкий и воздушный, словно свежевыпавший снег, нежно окольцовывает его ногу, едва ощутимо сжимаясь при каждом вдохе. Омега прильнул головой к его груди, уткнувшись теплым лбом в изгиб ключицы, настойчиво подставляя шею под тяжелую ладонь — то ли требуя ласки, то ли напоминая о своем праве на нее. А затем, будто не в силах устоять перед соблазном, резко вскидывает мордочку, игриво атакуя его шею острыми, но аккуратными зубами. Кажется, тому присутствие альфы рядом совсем немного помогло, но явно не до конца, в обличии волка тот не сможет получить ту помощь, которую так желает. Небольшую идиллию разрушает стук в дверь на первом этаже. Альфа по волчьей связи разрешает лекарю войти самостоятельно, чтобы не терять времени. Джин, предусмотрительно закрывая за собой дверь, разувается и проходит на второй этаж, уже замечая что-то неладное. Феромон омеги заполняет его лёгкие, мешая нормально вздохнуть. Так как Джин являлся омегой, феромоны течного младшего как бы отгоняли его от альфы, помечая его своим. Старший омега аж расчихался в коридоре, прежде чем, превозмогая неприятное жжение в носу, зайти в спальню вожака. — Чонгук, ну твою ж налево! — сразу с порога налетает на него лекарь, только увидев перед собой картину, как младший ластится ему под бок, усердно вылизывая запаховую железу. — Ты издеваешься надо мной или как? Течных омег не видел, что ли? — Джин всплескивает руками, эмоционально возмущаясь, почему же его вытащили из тёплой кроватки посреди ночи. — Ему нужна помощь, у него же никогда течки не было, — Чон хочет только пошевелиться, как его останавливает мохнатая лапка на груди, не дающая двигаться. Тэхён его охраняет от другого омеги. Сейчас ему плевать, кто именно перед ним, пока мозг затуманен гормонами. — И что дальше? Ты его альфа, ты ему и помогай, — омега вообще не понимает чужой паники, раздутой с пустого места. Только негодование прерывает младший, недовольно скалящий свои острые клыки, смотря прямо на старшего омегу. Он агрессивно рычит, тем самым говоря, что омеге здесь не место. Джин понятливо отходит подальше, к самой двери комнаты. — Тише, Тэхён, я отошёл от него, это твой альфа, никто на него не претендует, — старший выставляет руки в примирительном жесте, теперь уже обращаясь к альфе. — Видишь, как он на меня кидается? Защищает тебя от других омег, значит признал тебя. — Он даже не может превратиться в человека, с ним точно что-то не то, — Чон невольно прижимает волчонка ближе к себе, выпуская свой тяжёлый феромон, способный успокоить взбунтовавшуюся сущность младшего. Тэхён действительно притихает, вновь устраивает голову на широкой груди, но также характерно смотрит на чужого омегу в дверях. — А это уже проблема не в сущности, а психологические барьеры, — разжёвывает лекарь, сразу понявший причину поведения Тэхёна. — Поговори с ним об этом подробнее, попроси открыться, вот и узнаешь, в чём причина, — однако старший не считает нужным рассказывать обо всём от себя, потому как сам омега должен доверить свои переживания выбранному им альфе. Когда двое вновь остаются наедине, нутром почувствовав уходящего из дома Джина, Чонгук действительно решает наконец поговорить, уже не переживая о нестабильности чужого состояния, ведь сам Ким сказал, что в этом нет ничего плохого. — Тэхён, прошу тебя, доверься мне, расскажи о том, что тебя беспокоит. Из-за чего ты не можешь обратиться в человека? — Чон приподнимается, из-за чего омеге приходится отстраниться от него, сесть на кровати, взволнованно виляя хвостом. Альфа выглядит серьёзным, ему не хочется ни врать, ни умалчивать о наболевшем. Тэхён давно борется с самим собой, чтобы наконец признаться, поделиться своими переживаниями, накопленными за приличное время. Сердце неприятно ноет, омежья сущность подталкивает рассказать обо всём. На самом деле, ни для кого не секрет, что, ещё когда омеге было двенадцать лет, в их поселение прибыли чужаки. Ким как сейчас помнит непроглядный ливень в тот день, завывающий холодный ветер и яркую грозу. На них напали внезапно ещё ночью, пытаясь убить всех поодиночке. Тэхён с ужасом вспоминает, как на него напали со спины, на маленького омегу, решившего прогуляться вечером по спокойной деревне. Дождя ещё не было, грозы и в помине. Прохлада окутывала его тело, ночной воздух был особенным, он всегда являлся самым любимым для младшего. Мерзкий чужак, решивший, что ребёнок для него будет лёгкой добычей, накинулся со спины, кидая со всей силы Кима на землю. Тот день — проклятый, выжженный в памяти адреналином и ужасом — и ту боль, пронзительную, нечеловеческую, будто раскалённые клинки, рвущие плоть когтями оборотня, он запомнит навсегда. Каждый шрам с тех пор — немое напоминание: не просто о клыках, вонзившихся в мышцы, а о том, как тьма впервые заглянула ему в глаза. Даже сейчас, спустя годы, во сне он слышит рёв — тот самый, от которого стынет кровь, — навсегда оставшийся звоном в ушах. Чужак был ловким, а омега наивным, витающим в облаках парнишкой, который даже не почувствовал запах нападающего. Чистейший ужас, сковавший юношу, не давал обратиться в волка. Тэхён заливался громким криком от боли, чувствуя, насколько легко разрывается его кожа от острых когтей. Если бы не Чонгук, пришедший на помощь, Ким даже представить боится, насколько мучительной была бы его смерть. — Я боюсь, что не смогу понравиться тебе… — Тэхён побито скулит, вспомнив тот ужас, который ему пришлось испытать. Волчья регенерация так и не помогла до конца… На спине и плечах остались явные шрамы, зажившие рубцами на коже. С того момента омега нигде не появлялся без футболки или рубашки, порастая едкими комплексами, разъедающими душу. — Почему? — невольно старший отвлекает его от ужасных воспоминаний. Альфа прекрасно чувствует изменившийся феромон младшего, который стал на порядок кислее и с лёгкой горчинкой. В течку омегам нельзя волноваться, из-за чего внутренний альфа мечется из стороны в сторону, не зная, куда себя деть и чем помочь. Чон старается взять себя в руки, не показывать волнения, чтобы ещё больше не усугублять ситуацию. Ему остаётся только выпустить побольше собственного феромона, успокаивающего и дурманящего. Ким притихает, подставляется под большую ладонь, которая понятливо гладит его между ушей. — У меня… — через время омега совсем забывается в ласке и пытается потихоньку открыться старшему, как давно этого и хотел. — У меня есть шрамы, ты ведь и сам об этом знаешь… — даже приподнимает свою мордочку, до этого смотря на постель, не в силах поднять глаз к альфе. — Я не хочу, чтобы ты их видел, — признание даётся тяжело, внизу живота крутятся неприятные узлы, отдающие волнением. — Мне очень жаль, что в истинные тебе попался некрасивый омега, — Тэхён облизывается и фыркает даже как-то разочарованно. Непослушный хвостик бьётся о мягкий матрас, разбавляя гнетущую тишину. Ужасная моральная боль передаётся даже по волчьей связи. В мохнатом обличии омеге не доступны человеческие эмоции, но грустные глаза, дёргающийся хвостик выдают его состояние. Ким вновь корит себя за то, что посмел прийти в дом к вожаку, в который раз пытаясь себя убедить в том, что он тому не нужен. Омежья сущность вынудила его поддаться влечению и прибежать за помощью. Младший совсем поникает, вновь опуская мордочку вниз. — Не смей, слышишь? — уверенно начинает альфа, хрипло выговаривая ответ. — Не смей даже думать о том, что для меня могут быть некрасивыми твои шрамы. Единственное, о чём я могу жалеть, — это о том, что не уберёг тебя тогда, что позволил нанести вред и испытать ужасную боль, но тот ублюдок наказан по заслугам. Я отнял у него жизнь. Твоё тело — искусство, Тэхён, я никогда не испытаю отвращение от созерцания прекрасного, — Чонгук с каждым своим новым словом вселяет в юношу такую сладкую надежду, способную разрушить все накопившиеся непроглядные заросли из комплексов. Мужчина говорит настолько чётко и осознанно, как настоящий вожак, как тот, чьё слово нельзя оспорить и усомниться в нём. — Ты сейчас так говоришь, пока не увидел вживую раны, — Тэхён, окрылённый в душе, не может поверить в сказанное, словно стараясь оттолкнуть старшего подальше от себя. Потому что он видел, как на его шрамы смотрели омеги, когда он с ними купался в речке, он знает, что означает сталкиваться с непринятием. Не успевает надломлено проскулить и зафырчать в негодовании, как его аккуратно, но быстро и настойчиво укладывают на постель. Чонгук, даже будучи в человеческом обличии, достаточно силён, чтобы справиться с одним маленьким волчонком. Альфа видит сейчас в нём не волка, а человека. Смотрит прямо ему в глаза, нависая над ним, пока омега дезориентировано лежит на боку, даже не пытаясь брыкаться. Тэхён просто понимает, что старший ничего плохого ему не сделает, однако чувствует далеко не страх, а волнение, такое приятное и насыщенное, заполняющее его нутро. — Маленькая течная омега, пробравшаяся посреди ночи в дом к альфе, не верит ему? Ты не веришь своему альфе? — Чон даёт внутреннему альфе выйти наружу, взяв доминирование над омегой. Говорит хрипло, тягуче сладко, от подобного тона низ живота теперь сводит болезненной судорогой волнения, чем-то насыщенным, горячим, отдающимся в паху. — Верю! Чонгук, я хочу показаться тебе, хочу, чтобы ты меня увидел, — Тэхён млеет под ним. Его мужчина излучал такую мощную, почти физически ощутимую энергию, что даже в их неравных состояниях, где один был всего лишь человеком, а другой волком, его присутствие давило на омегу незримой тяжестью. То не было попыткой унизить или напомнить о месте, нет — это было глубинное, первобытное доминирование, исходившее из самого нутра, чтобы не сломать, а подчинить естественным ритмом, заставить сердце биться в унисон с его собственным. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово: всё было пропитано этой силой, которая не ломала, а окутывала, как тяжёлое одеяло, в котором можно и задохнуться, и спрятаться от всех страхов. — Так что тебе мешает? — Чон не может сдержать ласкового порыва поцеловать чуть выше розового носа в гладкую шёрстку на переносице волчонка. Мимолётный поцелуй тёплый, слегка влажный от дыхания, заставляет маленького волка зажмуриться и непроизвольно ткнуть холодным носом в его подбородок в ответ. — Боюсь… Боюсь увидеть отвращение в твоих глазах, — Тэхён запинается, но безоговорочно доверяет, позволяет себе быть под подчинением мужчины. Лижет шершавым языком гладкую щёку, жалуясь на свои переживания. — Его никогда не будет, волчонок. Покажись мне, порадуй своего альфу покорностью, — Чон рокочет, вся внутренняя сущность негодует от того, что младший смел допустить одну мысль о том, что может ему не понравиться. Чонгуку хотелось в кратчайшие сроки доказать обратное, окутать юного омегу своей любовью и больше не отпускать. Тэхён молчит какое-то время, пронзительно смотря в его глаза. Старший понимает, что омеге нужно время, и не торопит его, просто гладит мягкую светлую шерсть, прислушиваясь к ночному шуму покачивающихся веток сосен на ветру. Ким рвётся показаться альфе в обнажённом виде, показывая себя в роли омеги, беззащитного человека и истинной пары. Отчего-то именно сейчас, после душевного разговора, желание довериться возрастает больше. Появляется уверенность в том, что его поймут и примут. Омега шумно выдыхает, успокаивает внутреннюю сущность и принимает решение: — Прежде чем я превращусь в человека, накрой меня пододеяльником, пожалуйста, — приобретённые за годы жизни комплексы не смогут исчезнуть в одночасье даже при беспрекословном доверии. Чон это понимает, решает не давить на младшего, начиная выполнять его небольшую просьбу. Быстро находит скомканное постельное бельё в углу кровати, расправляет его и накрывает мохнатое тельце волчонка. Голубые глаза неотрывно смотрят на него, словно ища поддержки. Альфа понятливо кивает, безмолвно хвалит чужую выдержку, отползая немного назад, ближе к краю постели, чтобы не мешать превращению. Белоснежный пушистый хвостик ещё пару раз успевает характерно пошевелиться под лёгкой тканью пододеяльника в небольшом волнении перед тем, как омега наконец обратится человеком. Любопытная мордочка вместе с розовым носиком и торчащими ушками исчезают. На их месте появляются светлые волнистые волосы омеги, большие голубые глаза, аккуратный носик и пухлые губы. Хвост больше не устраивает вакханалию под тканью. Теперь омега источает волнение по-человечески, крепко держась за край добротно прошитого пододеяльника. Липкий страх пронизывает всё тело, что даже течка не помогает унять его. Чонгук, только уловив изменения в феромоне младшего, появляется совсем рядом, нависая над ним. — Ну же, Тэхён-а, перестань меня бояться. Я ведь сказал тебе, что ты для меня будешь самым красивым на свете, несмотря ни на что, — мужчина тёплыми, слегка сухими губами касается чужой пунцовой щеки, ощущая её жар. От крохотного, совсем невинного поцелуя, по омежьему телу проходится разряд тока. Ким выгибается, подставляется под ласку, сам того не понимая. То, как альфа относится к нему, заставляет почувствовать себя ценным, нужным и любимым. Чон не требует от него беспрекословного подчинения, он сам добивается его без слов. Видно, как старший любуется, не врёт, когда говорит о его красоте. Когда поцелуи Чона становятся настойчивее, омега и сам подставляет губы вместо горячей кожи щек. Мужчина глухо рокочет, вплетает тонкие узловатые пальцы в нежные светлые волосы омеги и сжимает их у корней до сбитого дыхания. Закутанный в тонкую ткань, будто в дымку стыдливой нерешительности, младший медленно тянется к Чонгуку — его губы слегка приоткрыты, дрожат, а глаза, широкие и ясные, выдают целую бурю противоречивых эмоций. Он готов. Готов к этому первому поцелую, желание которого стучит в висках часто-часто, как крылья пойманной птицы. Но вместе с ним в голове крутятся тревожные мысли не понравиться своей неумелостью. Его движения робки, неуверенны, словно первый снег, который вот-вот растает от одного прикосновения. Но в этом есть своя прелесть — искренность, чистота, та самая, что заставляет Чонгука чувствовать, будто он держит что-то хрупкое, драгоценное, чего нельзя уронить. — Тише, волчонок, тебе не нужно ни о чём переживать, я сделаю всё правильно, — хрипит альфа в самые губы, заставляя сердце бешено грохотать. Тэхён дышит шумно и горячо, прикрывая веки с пушистыми ресницами. — Я люблю тебя, слышишь? По правде говоря, ещё в свой прошлый гон я понял, что ты мой истинный. Мне бы хотелось сделать всё правильно, только планы обрушили чужаки, — Чон соприкасается своим лбом с чужим, вдыхая усилившийся, но теперь сладкий, яркий феромон свежей пихты. — Но знай, после течки я буду ухаживать за тобой и добиваться твоего сердца не только словами, но и поступками. Внутренний омега, полностью разомлевший от чужих слов, поддаётся на ласку, не переживая о том, как альфа воспримет его шрамы. Чонгук даже в такой ситуации сумел расположить истинного к себе. С низким глухим рокотом, похожим на ворчание довольного хищника, Чон притянул к себе его лицо, грубо, но без настоящей жестокости захватив пухлые розоватые губы своими. Его поцелуй был властным, но не лишённым странной нежности, словно альфа одновременно и заявлял права, и просил прощения за эту наглость. Губы младшего под его натиском слегка расплющились, став ещё мягче, слаще, и мужчина не смог удержаться — его зубы слегка зацепили нижнюю губу, не кусая, а просто отмечая, оставляя намёк на то, что этот поцелуй не просто ласка, а печать. Легко сминая, оттягивал нижнюю, пока Тэхён дрожал под ним, вытаскивая из-под пододеяльника руки, чтобы ухватиться ими за мускулистые широкие плечи. Тонкий омежий стон разбавлял тишину, пока Ким отрывисто дышал, сжимал бёдра и принимал новые поцелуи. Чонгук медленно и спокойно стягивал с него ненужную и лишнюю ткань постельного белья, наконец обнажая юное тело, требующее ласки. На его плечах, бледных и хрупких, уже виднелись тонкие изрубцованные шрамы: молчаливые свидетельства того бесчеловечного нападения, где боль переплелась со страхом. И тут же, без малейшего промедления, альфа приник к ним губами, не просто целуя, а выжигая память о той боли своим горячим, почти одержимым прикосновением. Каждый его поцелуй был попыткой заменить старые шрамы новыми отметинами на спине Кима, который пронзительно скулил в ответ на нежность. Отвращение, о котором говорил младший, так и не появилось. Появилось лишь желание отомстить ещё раз уже мёртвому чужаку. Внутренняя сущность не могла сидеть спокойно, наворачивая круги, но мужчина старался не думать об этом сейчас, ему нужно было успокоить прежде всего свою истинную пару. Тэхён, не ощущая отвращения в чужом феромоне, осмелел даже, льнул ближе, подставляясь под поцелуи, что так приятно обжигали его шею и плечи. Он игриво рычал — низко, ворчливо, по-омежьи задорно, нарочито обнажая шею с трепещущей запаховой железой, будто бросая вызов и приглашая одновременно. Ким извивался под тяжёлым прессом мужчины, ёрзал с удвоенным нетерпением и нежностью. Каждый мускул дрожал от противоречивых импульсов: то ли вырваться, то ли вжаться ещё сильнее. Хотелось оставить свой запах на коже того, кто теперь, казалось, и был его законной территорией. Его приняли и ему не врали: в жизнь воплотились все те мечты, которые присутствовали на протяжении всего времени. От того, как жадно альфа вылизывал его шею, довольствуясь вкусом, хотелось скулить. Омега почувствовал, как по его внутренней стороне бёдер медленно стекает густая влага: тёплая, липкая, пахнущая хвоей. Капли задерживаются на коже на мгновение, словно не решаясь покинуть разгорячённое тело, но в считанные секунды всё же скатываются вниз, оставляя за собой блестящие дорожки. Он зажмуривается, чувствуя, как смазка впитывается в простыню — медленно, неотвратимо. Ткань темнеет, прилипает к коже, но ему всё равно, потому что в эту секунду он думает только о том, как Чонгук смотрит на него с таким голодом, что даже воздух кажется горячим. Небольшой розовый член с пунцовой головкой упирался в чужой живот нависшего над ним альфы, заставляя краснеть. — Ты прекрасен, любовь моя, никогда не смей прятаться от меня, — по-собственнически рычит альфа в порозовевшее ухо младшего, любовно прикусывая мочку. Ким на этот жест прикрывает веки, поджимает низ живота и непроизвольно бьёт коленями бока Чона. — Ты просто мою спину ещё не видел… — еле слышно шепчет младший, словно и вовсе не хочет, чтобы его ответ услышали. Однако идеальный волчий слух и кромешная тишина, разбавляемая лишь природой за окном, не дают его импульсивной мечте исполниться. — Волчонок, это мы сейчас легко исправим. Будь хорошим, послушным омегой, повернись к своему альфе спиной, — хрипит мужчина, взгляд которого темнеет, становится в какой-то степени пугающим, но на омегу он производит совсем иной эффект: тот подчиняется с тихим скулежом. Для сущности младшего данный приказ не приносит вреда, только распаляя доверившегося омегу. Не без помощи старшего Ким переворачивается на живот, доверчиво показывая исполосованную спину и текущую дырочку. Та непроизвольно сжимается, выпуская новую порцию густой и тёплой смазки, стоит только подумать о том, что мужчина может разглядеть его детально. Чонгук же, что стоит перед своим омегой на коленях, не может не обратить внимания на истерзанную дрожащую спину гниющей в земле тварью. Была бы возможность, мужчина бы достал того из-под земли и заново мучительно убил бы оборотня. Чон, застыв на мгновение, провел взглядом по бледным полосам на спине, где когда-то когти впивались в плоть, оставляя рубцы. Но сейчас его внимание переключилось на нечто более живое, более хрупкое — тихие, едва уловимые всхлипы. Не раздумывая ни секунды, он склонился над младшим, его тень накрыла того, словно крыло, защищая от невидимых миру тревог. Альфа коснулся своими огрубевшими пальцами влажных от слез щек с неожиданной нежностью, будто боясь, что даже дыхание может причинить боль. Не давая более повода для сомнений, старший без лишних слов начал покрывать поцелуями плечи, лопатки, поясницу. Делал он это не для галочки, лишь бы успокоить, нет, ему действительно хотелось расцеловать все шрамы, показав тем самым, что в них нет ничего плохого. — Тише, мой мальчик, ты так и остался для меня самым любимым на свете омегой. Никто другой не сможет сравниться с твоей красотой. А если кто и посмеет взглянуть на тебя неправильно, незамедлительно говори мне, чтобы я мог поставить на место жалкого человечишку, — альфий густой феромон не давал усомниться в сказанном. Омега внутри Кима совсем успокоился, заурчав заливисто. После короткого, согласного писка — высокого, но приглушённого томной истомой, — разомлевший омега растворился в его руках. Чон не заставил себя ждать: его губы снова прильнули к коже, теперь методично, с хищной внимательностью исследуя каждый шрам: от хрупких трепещущих лопаток до чуть приподнятого копчика, где затаилась стыдливая дрожь. Дольше всего альфа задержался на бёдрах — этих аппетитных, упругих, словно созданных для того, чтобы впиваться в них зубами. Каждый поцелуй здесь был медленнее, будто он впитывал не просто тепло, а саму суть омеги — его покорность, его дрожь, его немой восторг. Поместив свои большие ладони на мягкие половинки, мужчина раскрыл влажную розовую дырочку младшего, сыто рокоча от удовольствия. Такой отзывчивый и ласковый омега в его руках не может производить иного впечатления. Пока Тэхён под ним тяжело дышит, протяжно скулит и стонет даже от невесомых касаний, Чонгук надавливает на упругое колечко мышц, добиваясь более слышимого стона и новой порции смазки, которая попадает на подушечку большого пальца, массирующего сфинктер. — Что ты… Ох… Что ты делаешь? — омега вздрагивает и тихо запинается, путается в собственных словах, в противовес им же подставляясь под касания. Тэхён сжимает простынь в руке до белых костяшек, чувствуя приятный зуд там, где дразнит его альфа, невесомо поглаживая пульсирующую дырочку. — Тише, расслабься и позволь себе получить удовольствие, — довольно произносит старший, замечая яркую чужую реакцию. Он сам получает определённое удовольствие от того, что может разнежить своего омегу до такой степени, чтобы он уже скулил и тёрся о постель, лишь пальцем. Чонгук вновь помещает обе ладони на гладкие мягкие ягодицы, сжимая кожу до звонкого стона снизу. Кожа под его пальцами розовеет, подрагивает, а затем расплывается в алых отпечатках, когда снизу вырывается тот самый звонкий стон. Чон чувствует, как под его хваткой мышцы непроизвольно сжимаются, беспомощно и соблазнительно, и это заставляет его сжать сильнее — не для боли, а чтобы услышать ещё, чтобы заставить этот звук повториться, громче, отчаяннее, его. Ким сладко выгибается. Его спина извивается в соблазнительном ритме, а набухшие, гиперчувствительные соски скользят по холодной простыне, зажигая на коже мурашки. Каждое движение намеренное, дразнящее, словно он и сам не знает, чего хочет: то ли отстраниться, то ли прижать себя сильнее, втиснув в складки ткани так, чтобы шершавая ткань выжала из него ещё один стон. На такую податливость мужчина шлёпает младшего по ягодице совсем невесомо до хлёсткого, но не болезненного шлепка. Под аккомпанемент тихих, но таких приятных стонов, вновь наклоняется к спине, уделяя внимание шрамам, рисуя влажную дорожку до копчика, чтобы в завершение под чужой визг поцеловать прямо в сфинктер. Ким ещё удивляется, как может стоять на дрожащих коленях, так и норовящих разъехаться. Альфа заставляет его краснеть ушами и при этом наслаждаться моментом, когда без доли отвращения вылизывает пульсирующую дырочку влажным языком, собирая накопленную смазку, заставляя выпускать новую. Сладкая, почти болезненная судорога волной прокатывается по низу живота, заставляя мышцы сжаться в упругий комок, будто тело само хочет удержать этот миг на грани. Пальчики ног непроизвольно сжимаются, поджимаются, пока суставы не хрустят глухо. Это не боль, скорее напряжённое эхо удовольствия, отдающееся даже в кончиках пальцев. И Ким закусывает губу, чтобы не застонать, потому что это слишком много и слишком хорошо, чтобы выпустить наружу. Его возбуждённый член, блестящий от обильной смазки, беспомощно трётся о простыню. Алый, переполненный, будто готовый лопнуть от напряжения. Каждое движение оставляет после себя липкий, полупрозрачный след, расплывающийся по ткани масляными пятнами. Головка, нежно-розовая и пульсирующая, с каждым касанием к грубой ткани вздрагивает, заставляя его тихо поскуливать то ли от переизбытка ощущений, то ли от дразнящей нехватки настоящего прикосновения. Омега чувствует, как смазка медленно собирается каплями на кончике, предательски выдавая его неприличное возбуждение. Чонгук не забывает и про него, на ощупь находя рукой и окольцовывая пальцами, не отрываясь от ласк текущей дырочки. Разгорячённая течкой, та раскрывается влажным цветком, жадно впуская в себя сразу два пальца без малейшего сопротивления. Кожа внутри горит, пульсирует, обволакивает их, теплая и липкая, как мёд на солнцепёке. Мужчина медленно разводит пальцы, чувствуя, как внутренние стенки сжимаются вокруг них, то ли пытаясь вытолкнуть, то ли приглашая глубже. Его язык тем временем продолжает работу, совершая широкие, неторопливые мазки от дрожащего входа до набухшего комочка, заставляя омегу вздрагивать и скулить, будто омега разрывается между желанием убежать и мольбой не останавливаться. Слюна смешивается с его собственной смазкой, стекая блестящими нитями по бёдрам, а воздух наполняется терпким ароматом возбуждения, от которого кружится голова. Пальцами альфа находит комочек нервов, кончиками массируя его по кругу, заставляя младшего хныкать и просить о большем. Чон проводит рукой по возбуждённому члену омеги с опытной нежностью, то ускоряя, то замедляя движения. Ладонь скользит влажно и точно, то сжимая основание, то перебирая кожу у головки, заставляя того вздрагивать от каждого прикосновения. Затем его пальцы опускаются ниже, обхватывая набухшие яички, аккуратно проминают их в ладони, то слегка сжимая, то отпуская. Омега откидывает голову на подушку, губы его приоткрыты, а глаза закрыты от наслаждения — он весь дрожит, но не просит остановиться, потому что эти руки знают, как довести его до края. Тэхёна полностью развозит, он хнычет и ёрзает, ощущая пик удовольствия. Светлые волосы давно прилипли к его влажному от пота лицу, щёки стали на несколько тонов розовее, а губы сохли от тёплого дыхания. Чонгук добивает его, ускоряя движение пальцев, бьёт прямо по простате и беспрерывно ласкает головку пульсирующего члена. Ким вздрагивает всем телом, громкий стон разрывает тишину комнаты, когда его тело наконец охватывает бурный оргазм. Его член пульсирует в руке мужчины, выпуская то горячие, то липкие, то падающие между пальцев, то стекающие по запястью густые полосы спермы. А в это время губы Чона продолжают исследовать его ягодицы — то целуя, то покусывая, то облизывая кожу, словно пытаясь запомнить их дрожь. Ким не может сдержать ни стона, ни дрожи, ни даже слёз, потому что это слишком много, слишком интенсивно, слишком чувственно, именно так, как он хотел. Шумное дыхание младшего разбавляется лишь влажными поцелуями альфы. Когда омега падает на спину, ему не дают опомниться бесчисленные поцелуи на губах. Чонгук впивался в его губы с хищной одержимостью: глубокие, властные поцелуи перетекали один в другой, не оставляя ни шанса на отступление. Его низкое рычание вибрировало прямо между их слившихся уст — дикое, неприкрытое, как предупреждение и обещание в одном дыхании. Он не целовал, он заявлял права, поглощал, переламывал всю робость, оставляя взамен только вкус себя горьковато-сладкий, как гранатовый сок. Его руки впивались в бёдра омеги, прижимая того к себе так, будто хотел стереть даже воздух между ними. Тэхён, словно маленький беззащитный котёнок, льнул ближе, цепляясь за широкую шею мужчины, оглаживающего его мягкие бока. — Теперь ты понял, насколько сильно важен для меня? Я обожаю твоё тело, омега, и не важно, сколько на нём будет шрамов. Но впредь я не позволю никому на свете к тебе притронуться, — Чон не просто обещает, он клянётся. И запечатывает свою клятву поцелуем, таким нежным и в то же время страстным в своей нерасторопности. — Да, альфа, я понял тебя. Я доверяю тебе, сделай меня своим до конца, — Тэхён не только обнажает шею, но и показывает, что вновь возбуждён и хочет большего. Чонгук морально погибает от чужой податливости, насколько сильно омега доверяет ему. Вылизывает тонкую шею в месте запаховой железы, изредка отрываясь от неё в попытке избавиться от нижнего белья, в котором до прихода младшего вырубился после тяжелого дня. Болезненно возбуждённый всё это время член высвобождается наружу, вынуждая старшего удовлетворено простонать. Словно магнитом, он вновь склоняется к омеге, его губы захватывают дрожащие уста в властный, но бесконечно нежный поцелуй. Его пальцы вплетаются в волосы младшего, фиксируя того в идеальном ракурсе, чтобы глубина поцелуя заставила забыть обо всём на свете. Язык скользит внутрь, исследуя, дразня, обещая ещё больше наслаждений, которые только предстоит испытать. Омега отвечает неуверенно, но страстно, его ладони цепляются за плечи альфы, будто боясь, что тот исчезнет, если отпустить. Их дыхание перемешивается, становясь горячим, тяжёлым, сладким от разделённого желания. Сам в это время подставляет пульсирующую головку к расслабленному после ласк колечку мышц. Медленно входит в своего омегу, несмотря на собственное, до ужаса охватывающего всё тело возбуждение. Каждый размеренный толчок истязающе-медленный, продуманный до секунды, разжигает внизу живота нестерпимое жжение. Но внутренний альфа держит железную хватку, его контроль абсолютен, непоколебим. Мускулы напряжены до дрожи, но ритм остаётся неумолимо медленным. Омега стонет, царапает ему спину, умоляя ускориться, но альфа лишь оскаливается, наслаждаясь этой пыткой, этим бессилием, этим моментом, когда он решает, когда даровать милость. Ведь истинное наслаждение — не в хаосе, а во власти. Чонгук шумно дышит, когда старается принести младшему как можно меньше болезненных ощущений. Ким чувствует совсем слегка неприятное растяжение внизу, стараясь не сжиматься, пока пытается отвлечься на поцелуи и касания. Густой феромон альфы, терпкий и пьянящий, наполняет его лёгкие с каждым прерывистым вдохом, как тяжёлый наркотик, от которого нет спасения. Каждый новый толчок заставляет глаза закатываться от переизбытка ощущений, а пальцы впиваться в простыни до хруста. Веки дрожат, зрачки расширяются, рот приоткрывается в немом стоне — он уже не понимает, где боль, а где наслаждение, потому что альфа смешал в нём всё в один сплошной, пульсирующий инстинкт. И чем сильнее Тэхён задыхается, тем глубже проваливается в порочный восторг, где остаётся только альфа, только этот ритм, только сладкая пытка подчинения. Омежья сущность скулит и урчит, а самого Кима размазывает по постели, стоит только старшему задеть головкой комочек нервов. Чонгук по-собственнически метит Тэхёна: с низким, вкрадчивым рокотом прижимается губами к его шее, оставляя багровые следы. Каждый его поцелуй горяч и влажен, а острое, преднамеренное сжатие зубов, будто проверяет на прочность тонкую светлую кожу младшего. Кожа под его губами розовеет, наливается жаром, а затем темнеет фиолетовыми пятнами, ядовито-сладкими. Доказывая, что эти метки — не просто следы. И когда омега взвизгивает, Чонгук лишь глубже вгрызается, наслаждаясь тем, как его тело дрожит под ним — не от страха, а от чего-то гораздо более опасного. Помогает закинуть стройные ножки на поясницу и скрестить их в лодыжках, чтобы усилить скорость толчков. Горячее, тяжёлое дыхание, протяжные стоны и хлюпы смазки заводят ещё сильнее. Тэхён в порыве страсти царапает широкие плечи немного отросшими ногтями, вынуждая альфу ускориться и интенсивнее попадать по простате. Буквально через пару секунд это приносит свои плоды: омега под ним дрожит, звонко стонет прямо на ухо и извивается, затаив дыхание, изливается себе на живот. Внутренний альфа с ума сходит от радости воссоединения со своей парой. Под громкие стоны удовольствия и сжимающиеся по бокам ноги младшего альфа проделывает ещё несколько протяжных толчков, чувствуя, что скоро кончит. Пик удовольствия внезапно накрывает его с головой, заставляя закрыть веки и кончить на живот Киму, успев выйти из его влажного горячего нутра. Чонгук дышит прерывисто, неровно, его грудная клетка вздымается в хаотичном ритме, будто он только что пробежал сквозь бурю, но на губах у него блаженная улыбка, а в груди разливается спокойная тяжесть, как тёплый сироп. И всё потому, что рядом, под самым его боком, примостился этот разомлевший омега — тёплый, податливый, словно котёнок, нагретый на солнце. Его дыхание мелко перебирает кожу Чонгука, а пальцы цепляются за простынь на нём сонно, но цепко, будто даже во сне боясь, что его отнимут. И Чонгук не может сдержать тихого смешка, потому что знает — это его. Его хаос, его тишина, его маленькое счастье, которое наконец-то не надо отпускать. Несмотря на то, что тело под ним всё ещё мелко дрожит — сладкими, послеоргазменными судорогами, — мужчина не даёт ему опомниться. Он захватывает тэхёновы губы в новый поцелуй: глубокий, медленный, насыщенный всей той любовью, что не смог выплеснуть раньше. Его язык скользит по нёбу, по зубам, вытягивая изнеможённые стоны, а пальцы вплетаются в волосы, не давая отвернуться, тем самым продлевая этот момент. И хотя омега уже переполнен эмоциями, его губы всё равно отвечают лениво, неумело, но так искренне, что у альфы сводит живот от нежности. Удобненько прильнув к горячему телу улёгшегося альфы, Ким издаёт тихое, мурлыкающее урчание, словно довольный котёнок, вплетая этот звук прямо в губы альфы: влажно, нежно, с ленивой игривостью. Его тело растекается по раскалённой под ним плоти мужчины, впитывая каждый трепет мышц, каждый глубокий вдох. Он пристраивается с комфортом, будто искал это место всю жизнь в ложбинке между плечом и грудью, где пульс альфы стучит прямо под его щекой, где дыхание обжигает макушку, где омега может раствориться, словно ему больше ничего не нужно. Ночь, сотканная из шёпота и тепла, течёт медленно, наполненная долгими, размеренными поцелуями, такими же сладкими и терпеливыми, как и тихие разговоры, порой прерываемые смехом, порой — задумчивым молчанием. Их губы встречаются снова и снова, не в спешке, а словно ведя неторопливый танец — то прикасаясь легко, будто крылья мотылька, то погружаясь глубже, как в тёплую воду. И ночь принимает их, обволакивает, как старое одеяло, под которым так удобно прятаться от всего мира. В душе младшего теперь царит тишина, та самая, когда больше не надо прятаться, когда каждую частичку тебя приняли и согрели без остатка. Чонгук вошёл в его жизнь, как солнечный свет в заброшенную комнату, вытеснив всю ту пустоту, что годами глодала изнутри, мешала дышать, не давала понять, что такое нормально жить. Теперь его сердце бьётся ровно, а в груди тепло — не жгучее, не обжигающее, а то, что остаётся после крепких объятий, после слов «ты мой», после того, как кто-то наконец-то нашёл тебя в этом огромном, холодном мире. Сейчас Тэхён доволен собой, что позволил внутреннему омеге взять над собой контроль, а тот и привёл его к тому, кто сможет прекрасно позаботиться о нём в такой сложный период. И всю оставшуюся жизнь…