Пепел и листья

Безумие подкрадывалось почти незаметно, наступая на подолы одежды, что носил падший бог. Под закрытыми веками было так же темно, как и во владениях Чёрных Вод. Он видел лишь два лучика, смотрящих из неприглядного мрака. У утопленника глаза тусклее дневного солнца — они сохраняют лишь капли отблесков от вод в последний миг жизни. Они повсюду. Было ли это так? Приходил ли старый друг повидаться или Цинсюань медленно сходил с ума? На всё это он не находил ответа. Лишь каждый раз слушал собственный пульс, что гнал со скоростью повозки, запряжённой лошадьми. Чувствовал и удушье, оплетающее невидимыми нитями горло, чувствовал рыб, что отмахивали пленника костяными хвостами, проталкивая со рваными вздохами новую порцию воды. Лёгкие распирало, сводило судорогой конечности, мутнело в глазах, но он не засыпал. Оседал на каменный пол, покрытый ковром из мха с пятнами собственной крови — и смотрел. Как тогда. Не отводил глаз с чужих. Это были не нити — руки. Руки убийцы, что отняли жизнь брата. Он выбрал беспроигрышный вариант с шипящим «мечтай» на желание умереть. Его жизнь заканчивалась каждый раз, стоило сценарию повторяться с наступлением ночи. Цинсюань жил, сжимал себя в желаниях самолично разодрать себе горло, повредить жизненно важную трахею, обломать кости, чтобы голова продолжала тяжёлым грузом свисать и рвать оставшееся. Кажется, обозначается приступом лёгкой кислотной тошноты только от представления данной картины. Он не мог этого сделать. Каждый раз, оседая на пол в темницы или пыльной лачуги, Цинсюань останавливался в тот момент, когда не руки — слёзы не давали нормально вдохнуть, а в глазах всё та же картина. Значит, ещё рано. Рано смотреть на оторванную голову родного человека и слышать крики, что рвались из собственного горла, раздирая слизистую. Он молил о прощении, о избавлении, о пощаде. Хэ Сюань не знал ничего из этих чувств. Наверное, поэтому постарался напоследок подарить ему самый страшный кошмар. Мин И знал, как Цинсюань этого боялся: потерять родных, потерять себя. Мин И же как-то ему пообещал незабываемый подарок. Мин И всё ещё никогда не существовал — ни для чиновников, ни для самого Цинсюаня. Всё, что оставалось бывшему повелителю ветра, — это мёртвые глаза своего палача, мокрые пряди как у утопленника и тёмные владения, окутывающие всё рядом. И глаза. Чего только стоили эти глаза. Лишь лучик полыхающего огня. Он так не свойственен мёртвым, так не задет живым азартом — он лишь жаждой пылает, повторяя изгибы тлеющего дома с мёртвыми людьми внутри. Поначалу он видел его в снах каждый день, каждую ночь. Молчаливый, холодный, как всегда, с выцветшей лентой в волосах и взглядом, прожигающим насквозь. Цинсюань ждал, не веря, что когда-нибудь это прекратится. Он просыпался, заливаясь потом, хватая воздух, будто в ноздри снова лилась вода. Но однажды сон не закончился пробуждением. Он остался в нём — бодрствуя. На рассвете дверь в лачугу скрипнула. Шаги медленные, тяжёлые, почти вязкие. Отличающие хозяина от изображения кошмара. Бывший бог только голову повернул — увидел. Не тень, не иллюзию. Хэ Сюань стоял в дверях. В глазах всё ещё сверкала дрема. Цинсюань едва ли мог верить тому, что это не очередной виток сознания, что он настоящий. Тут. Почему-то было не страшно. Не как в миг перед смертью, когда терять уже нечего, не как при мелодиях, что играли на улицах города, не как в далёком прошлом. Чувств не было. Будто бы в миг всё отпустило. Это удивило больше, чем бог мог себе представить. Он будто бы смирился, принял. Только на него и смотрел. Как смотрят на море, которое однажды утопило — и теперь пришло снова, чтобы смыть остатки. — Ты настоящий? — спросил Цинсюань. Голос был хриплым, сонным, по-своему сорванным. Ответа не было — только взгляд. Потом демон развернулся и ушёл. Снова стало слышно не только шаги, но и тихое пение цикады. Следующие дни были… иными. Он всё так же спал на каменном полу, пил дождевую воду и засыпал с темнотой в зрачках. Но иногда… появлялись мелочи, почти незаметные детали, что изнеможённый мозг воспринимал как что-то, о чём он сам же и забыл. Так было велено, так было безопасно. Простыня, сухая одежда у двери. Он не спрашивал, не искал. Но однажды всё же увидел. В темноте, среди полусгнившего порога — отпечаток босой ступни. Утро выдалось туманным, почти густым, мокрым. Достаточно, чтобы Цинсюань проснулся от скрипа, и солнце ещё не скрыло отпечаток гостя. И в самом углу, у разрушенного алтаря собственного изваяния, он нашёл несколько булочек — свежих. Это был он. Не кошмар, не лихорадка. От чего-то в глазах зазвенели слёзы и скатились по подбородку вниз, разбившись о то место, где начиналась тарелка. Звонкий звук упавших украшений. Не от страха, не от позора, не от вины, а в благодарность. Он появился снова через несколько дней. Не во сне, не в образе мертвеца, а просто — как гость в толпе города. Цинсюань не сразу заметил. Но когда словил — отпустить уже не вышло. Стоял там истуканом. Кажется, они оба смотрели, не моргая, с немым вопросом, тихим вздохом. Кажется, оба выглядели глупо, как давние друзья, что не виделись. Только не друзья вовсе, даже не ближе. Цинсюань не стал бежать. Его пнул какой-то мужчина, он споткнулся, почти выругался, и когда парень сделал шаг вперёд, то от тени осталось лишь мгновение. Ещё через месяц он подошёл. Как все приличные люди: постучал о деревянный порог, предложил отужинать. К тому времени они так часто виделись в кошмарах, в случайных прохожих, в тенях на стенах, что Цинсюань даже не дрогнул. Сам ответил себе на вопросы, сам добавлял их в копилку чего-то такого настоящего, что хотелось жить. — Я знал, что ты придёшь, — лишь тихо, не в своей манере, тогда ответил падший бог. Хэ Сюань молчал, шёл впереди, держал спину ровно, заказывал что-то из еды и сел, на удивление, совсем рядом. «Всё такой же неразговорчивый», — про себя заметил Цинсюань. — Ты ведь ненавидел меня, — сказал вслух, когда они остались одни с видом на желтеющие деревья. — Я думал, что да. — Голос был хриплым. Так не говорил Мин И, так не звучал его каратель, так звучал уставший человек. — Я готовил твою смерть, рисовал в голове, как ты кричишь, как брыкаешься, как в конечном итоге всё это стихает. Цинсюань заметил, как тихо звучит чужой голос. Кажется, ему пришлось немного даже наклониться, дабы расслышать это через шорох листьев. Незаметно проскочила мысль, что так же тихо звучит и ветер. Парень незаметно сжал подол одежды и просто давал своему спутнику договорить. Кажется, это было не более чем формальность, будто бы они просто озвучивали факт. — И мне стало… всё равно. — Ты всё ещё меня ненавидишь? — вырвалось у Цинсюаня, просто от желания убедиться. — А ты всё ещё меня боишься? — без чёткого ответа, но они оба знали: «Нет». Не было тут прозы. Они просто свыклись с фактом, что отображение друг друга. Почти родственные души, почти порванные нити. Какое-то время Хэ Сюань лишь пил. Кажется, он сам принес это вино, сам себе и наливал, тихо протягивая из чашки. Не предлагал собеседнику. Они в целом мало говорили. Тогда, сейчас — бестолку. Просто в этот раз «бог» даже не намеревался рассказать о жизни, поделиться чем-то новым. Хэ Сюань не налегал, чтобы отвечать. Казалось, они и так всё понимали. — Это был ты… — прошептал Цинсюань, не отрывая взгляда, так и не притронулся к еде. Живот отчаянно протестовал, но он просто хотел сохранить это всё для антуража. Не более чем декорация. — Что? — Простыня, пища, одежда. — …Да. — Зачем? Хэ Сюань пожал плечами. — Не знаю. Просто… руки сами делали. — Он сжал пальцы, будто хотел что-то стереть с ладоней. И не смог. — Спасибо. — Добавил собеседник. — Это не прощение. — Цинсюань прикрыл глаза, ему почему-то захотелось уточнить. — Я не прощаю. — Я и не просил. — Он сам не простил, не смог. Оттуда и не требовал этого от другого. — Просто… спасибо. И снова — молчание. Вечер постепенно спускался, играл с жёлтыми листьями, крутил лучами, оставлял блики на посуде. Еда уже остыла, почти очерствела. Для них двоих это было сродни преступлению, но никто не дернулся, даже не сказал. Цинсюань пил чай, Хэ Сюань — всё то же вино. Они даже не переглядывались, кажется, лишь поэзию сочиняли. Каждый свою, каждый про своё, но от чего-то схоже всё же общими нотами. — Можно задать вопрос? — Будто бы ты всё равно не спросишь. — Это не звучало как укор. Возможно, как маленькая насмешка. — Я похож на неё? — Не то чтобы Цинсюаня это волновало. Лишь то, как они сидят тут и почему. Лишь несколько вопросов, на которые парень не смог сам себе дать ответа. Казалось, если заглянуть в их прошлое, то он сможет вычислить, как именно тот оставался так долго рядом. Если закрыть глаза на обиду, злость, месть… Что останется от самого Цинсюаня в том облике, какие эмоции он вызывал? — В своём женском облике… — «нет». Ему просто не обязательно об этом знать. — Да. В ответ лишь вздох — ожидаемо. — Я видел, как ты спишь, — перевёл тему демон. По сути они всё так же об одном — о прошлом. — Как дёргаешься, как шепчешь. — Ты шпионил? — слабо усмехнулся Цинсюань. Без злобы, без обиды. — Я пытался понять, почему не могу тебя убить, — спокойно с новой порцией выпитого алкоголя. Второй же слышит своё иное — потому что отражение её, не более. — Я всё ждал, что ты вернёшься в прежнюю форму, — сказал Цинсюань, отставляя чашку. — Это не форма. Это я и есть. — Единственное, что у демона осталось своего, что он просто позволяет увидеть собеседнику. Не что-то напоминающее человека, не украденный лик, не маска, а что-то безобразное, потухшее с жёлтыми зрачками. — Я тоже уже не тот. — Иронизированный смешок. Почти нервный, благо ещё не заикается. Не чтобы показать, какими они были или стали, чтобы показать, какие они есть. — Ты остался прежним, — ответил Хэ Сюань, — только внутри больше не дует ветер. Цинсюань слабо усмехнулся. Вырядил тот знает, но бьёт по больному. Между строк можно почитать ещё кое-что. Один диалог, который лишь во взгляде, где друг у друга спрашивают лишь об одном — о том роковом дне, о выборе. Впервые Цинсюань тихо признаёт: «Никто из нас не прав — потому что правды не осталось». Потому что сейчас, оглядываясь назад, он сделал бы тоже, да только сил не осталось. Не в этой жизни, не с этими людьми. — Знаешь… — вдруг начинает Хэ Сюань, словив в чашке ярко-жёлтый лепесток. — Ты мне нравился. — Как друг, как человек, как бог. Нет. Как что-то эфемерное, живое. Как что-то, чему он завидовал и не мог воспротивиться, когда шёл следом. Как тот, кому проникся уважением, когда должен был лишь страдания желать. Цинсюань улыбается такой искренней улыбкой. Всё понимает, ощущает. — А мне всегда нравился Хэ Сюн. — Не надо. Ты меня не знаешь. — Я никогда не знал Мин И. Никто не знал. — Пожимает он плечами. — Но я знал того, кто ненавидел чиновников, кто часто пропадал вне столицы, кто не наедался на пирах. — Он не даёт себя остановить, лишь жестом показывает на чашку, дабы и ему налили. — Я знал ужасно уставшего человека, коего не в силах был понять — «сейчас понимаю», — заканчивает он про себя. Цинсюань сам забирает чашку из рук демона, сам же и подносит её к губам. Принюхивается, замечает — яд. Даже не спрашивает, с чего таков пир, лишь бровью ведёт в немом слове. — Мне нравилась идея думать, что умер я как человек, — признаётся собеседник. Всё так же становится на свои места. Веер бывшего бога, что Черновод носил на своём поясе с того самого момента, уже не греет глаза ярким пятном, не придаёт никому из них сил или веры. Они говорят, потому что больше некуда. Хэ Сюань не получил прощения, спокойствия в мести, не стал свободным. Цинсюань же знает, что не будет таким же, когда тот уйдёт. Наверное, от того улыбается как раньше: широко, легко, мягко. Подаётся вперёд, целует как бывшая повелительница ветра и звонко добавляет: — Странно, — не в громкости голоса дело, а в манере. Так «бог» звучал в свои лучшие времена. Собеседник почти может заметить эфемерно яркие вставки на дорогой одежде, украшения, густо подведённые глаза и такую широкую улыбку, когда он обнимал и кружило ветром. — Что мне больше не хочется умирать. — Значит, мы выбрали хороший день. — На удивление, заканчивает Хэ Сюань тоже не блекло. Они даже не касаются больше друг друга, там нет этого «я тебя люблю». Когда солнце садится, на посуду ударяется мелкий бисер украшения и там же растворяется, будучи подхваченным мелкими листьями и ветром. Хоть кто-то сохранит своего хозяина от чужих глаз.