Тяжесть Дарованного

Музыка долбит в грудную клетку. Свет мигает, будто пытается ослепить. Воздух в клубе густой от дыма, алкоголя и дешёвых духов. Больше всего чувствуется пот, а я ненавижу пот, ненавижу тонкие струйки стекающие по спине, а от Мефа пот еще более вонючий, приторно сладкий. Я только что приняла вторую дозу и обещала закончить на ней. Но музыка бьет в уши, ночь становится все поганей и мысли о 3, нет 4 дорожке так и крутятся в моей грешной зависимой головушке. Отключиться, не чувствовать. Чувствовать так много. Не спалиться, не останавливаться.Так много мыслей… понимаете? Я сижу у барной стойки и ковыряю лёд в стакане. Мы зашли огромной компанией, но все потерялись - кто на танцполе, кто в туалете, выкашливая дешевую водку — слишком громкие, слишком живые. Слишком чужие. И тут он появляется. Не как все — не прыгает в толпу, не ищет глазами знакомых. Он просто входит, и всё в нём — небрежная точность. Как хищник. Как будто весь вечер принадлежит ему. Высокий. В тёмном. Черты лица острые, взгляд усталый. Опасный. С большой красной буквы О. Мне кажется — и это, наверное, уже отходняк, — даже тени следуют за ним. Он красивый. Почти нереально. Как оружие. Из стали. Холодный до совершенства. Он медленно скользит взглядом по танцполу. Потом — по девчонкам у бара. Его глаза цепляют одну. Блондинка, длинноногая, серое платье в пайетках. Слишком красивая, чтобы не заметить. Я слежу за его глазами. Знаю, кого он выбрал Кажется, это моя остановка. Я сползаю со стула. Кожа липкая, волосы к затылку. Внутри всё ноет от духоты. Хочется ещё выпить, но стакан пуст. Лёд растаял — осталась только теплая вода. Отодвигаю стакан ближе к бармену Нику, киваю и иду в уборную нестройной походкой. Туалет забит под завязку. Девчонки верещат, толпятся у зеркала, кто-то вытирает размазавшуюся тушь, кто-то блюёт в кабинке. Всё слишком громко. Слишком близко. Всё чужое. Я протискиваюсь сквозь плотную, липкую толпу — как сквозь туман из пота, духов и дешёвого геля для укладки. Слегка прилетает по виску чужим локтем — не из зла, просто тесно. Запираюсь. Кабинка — метр на метр. Сажусь на крышку унитаза, спина — к стене, колени к груди. Свет тусклый, но бьёт прямо в лоб. Щурюсь. Закрываю глаза. Дышу — будто в первый раз. Пахнет мочой, железом и дешевым освежителем воздуха, который только портит всё. Руки дрожат. Достаю из заднего кармана джинс помятый зиплок. — Последняя, — шепчу я себе. — Честно-честно. Последняя. Разворачиваю. Вдох — резко, глубоко, как нырнуть под воду. На автомате. По привычке. На секунду — ничего. Пусто. Пусто. Пусто. А потом — сразу всё. Шум в ушах. В сердце. Под кожей. Вибрация идёт по телу, будто кто-то включил меня на режим «выжить». Лёгкое подрагивание. Пот за шиворотом. Но уже почти нормально. Можно продолжать этот фарс.

***

Дрожа и спотыкаясь, выхожу на воздух. Ночь глубока и спокойна, как будто нет того шума внутри, как будто я отдана целой вселенной. Стою, дышу, затягиваюсь сигаретой. Я тянусь к небу — запрокинув голову, вгрызаюсь в воздух. Курю. Рука ещё дрожит. Затяжка — в лёгкие, в позвоночник. Вселенная тянется надо мной — огромная, черная, живая. Треск зажигалки буквально над моим ухом. Не сразу поворачиваю голову, мне ленно, тихо, наконец-то спокойно. Чужие звуки сливаются с городом: машины, музыка из клуба, стук каблуков по асфальту. Но этот звук — близко. Слишком. Он. Я знаю, что это он, не успев увидеть В груди что-то сжимаются, мурашки пробегают по всему телу, сглатываю вязкую слюну. Он стоит чуть поодаль. Не курит — просто держит зажигалку в руке, будто не может решить, что с ней вообще делать; Я украдкой обвожу его взглядом — только не резко, не так, чтобы заметил. Но он уже смотрит. В упор. Спокойно. Прямо. Отворачиваюсь. Смотрю наверх. — Знаешь, — тихо шепчу я, глядя на небо, — иногда кажется, что звёзды — это просто дыры в потолке. Слышу смешок. — Может, и так, — отвечает он. — Главное, чтобы крыша не съехала. Голос сухой, чуть хриплый. Без выражения. Я хмыкаю. Даже не смешно, но... неважно. — Грустная мысль, — добавляет он, глядя куда-то мимо. — Или просто плохой порошок. — И то, и другое, — говорю. — Плюс немного меня. Он всё ещё смотрит на небо. Или нет — уже на меня. Прямо. В упор. Медленно. Без интереса. Без игры. Как смотрят на погоду. — Чего ждёшь? — спрашивает он. — Ничего. — Хороший вечер для ничего. Небо дрожит. Или я дрожу. Всё кажется зыбким. — Ты одна? — Я оглядываюсь в удивлении. Забыла, что тут есть кто-то еще. Мысли так тяжелы, но сквозь них пробивается голос низкий, тихий, незаинтересованный. Как будто он спрашивает по привычке. — А ты охотишься? — Я затягиваюсь. Дым обжигает. — Иногда. — Ну, я уже не самая свежая добыча. — Ты удивишься. — Он улыбается, и эта улыбка не про тепло. Молчание тянется. Кто-то смеётся за дверью клуба. Кто-то на кого-то орёт. Мы стоим в стороне от всего. Я чувствую, как у меня трясутся колени. Не от страха — от передоза, от желания, от холода, от того, что он смотрит. — Хочешь уехать отсюда? — просто спрашивает он. Я делаю последнюю затяжку. Выдыхаю. — А у тебя что, спальня за углом? — Язык словно распух, вязко, тяжело думать, тяжело говорить — Что-то вроде. Он не настаивает. Не тянет за руку. Просто поворачивается и идёт. Я следую за ним.