Поедем узнавать

Четвёртая спала вся целиком как убитая. Вымотались до остервенения все. Потому в комнате полностью потушили свет, погрузив её в густой и липкий мрак. А потом в ней родилась очень скромная и обходительная тишина, блуждающая между кроватями, как кошка, ласково щекочущая уши, носы и ступни ног, прыгающая на стены и стекающая по ним. Горбач спал, свернувшись в комок под плотным пуховым одеялом, укрывшись с головой и таким образом от всех спрятавшись. Македонский почему-то уснул с тряпкой для пыли в руке и не разжимал кулак даже во сне. Лэри свесил со своей полки ногу и руку и похрапывал. Толстый в своём манежике подвывал, сопя, и слюнявил уголок подушки. Чёрный больше дремал, чем спал, лежал на спине, закинув ногу на ногу и подложив обе руки под голову. Слепого же в спальне не было. На общей кровати в центре вообще творилось страшное: Сфинкс переплелся ногами с Лордом, голова первого была вывернута в бок так неестественно, что казалось, будто ему свернули шею, а златоволосая голова вообще свисала с кровати. На полу валялась подушка Лорда. Подушку у Сфинкса он отобрал и сжимал в цепких объятиях. Курильщик думал, что он единственный, кто не спит. Хотя ему очень хотелось, и всё к тому располагало: было довольно тихо, свет не мешал, радио тоже притушили, а из-за ненарочного сплетения Лорда и Сфинкса на кровати будто бы было больше места. И все равно он не мог уснуть. Очень долго. Он дышал чернотой ночи, выдыхая её через нос, прислушивался к тихому гудению в собственных ушах, которое возникало от обессиленности. Пытался убаюкать себя счетом овец, пока это не стало скучным, и каким-то выдуманными историями, пока не кончилась фантазия. Скука подступала быстрее, чем сон. Потом он уже просто лежал. Табаки тоже не спал. И ему самому было не понятно, отчего. Гнездо, которое он организовал вокруг себя из одеяла, было мягким и притягательным, должно было, по логике вещей, быстро погрузить в сон. Но ничего подобного и с ним не произошло. Но, в отличие от Курильщика, Табаки не мог подолгу мучить себя и заставлять уснуть. Если ему становилось скучно, он искал себе любое развлечение, какое только было доступно. — Эх, славная какая ночка, — очень громко и неожиданно, заявил он, потянувшись и похрустев позвонками. Курильщик всем телом вздрогнул. Кажется, даже неходячими ногами, — Такая славная, что надо спеть о любви! Это в стиле Шакала, петь о любви во весь голос, когда стая уже видит десятый сон. Он порылся худой рукой среди подушек, но, не найдя свою губную гармошку, не отчаялся и решил начать с акапельного пения. — Табаки, — простонал Курильщик, — Все же спят, ты их разбудишь! — Ничего! Послушать о любви никогда не бывает не вовремя! А сон — вещь вообще очень гибкая и его можно восполнить в любой момент. А вот у меня именно такого, как сейчас, чудесного настроения, может и не быть больше. Точнее, его и не будет. Будет другое, а такого — нет, — настоял на своём Табаки и громко прокашлялся.

В безумном ветре и лихой грозе

В разбитой чашке и исдохшей птице

Живёт любовь, живёт навеселе

И будет жить, покуда сны нам будут сниться!

Очевидно было, что сочинял он находу (он всегда сочинял на ходу, но поразительно хорошо запоминал с первого раза собственные сочинялки, не записывая их никуда). Курильщик поморщился и оглянулся вокруг себя. Странно, что на эти вопли никто не вскинулся и не подлетел на кровати. Более того: никто даже не шелохнулся. Но, видимо, за годы жизни, проживаемые на одной территории с Шакалом, привыкаешь и к такому.

И лунная тропа нас приведёт

К уступу страсти и в обрыв соблазна

Но прыгать одному туда опасно

Так что ищи, кто тебя за руку возьмёт!

Курильщик лежал, устремив глаза в потолок, что спрятал в темноту все свои трещины, пятна, ошметки паутины и прочий декор. Лежал, пытаясь смириться с тем, что ему ещё долго придется слушать эту валынку, что, очевидно, не способствовало появлению сна вообще. Курильщику казалось, что Шакал нарочно стебётся над ним. И казалось это не без повода, конечно. Не произойди ничего на кануне, он бы никогда не принял нечто подобное на свой счёт. Но кое-что произошло. И это кое-что терзало Курильщика и не давало ему никакого покоя. Почти вся Четвёртая скопом узнала о его секрете. О таком секрете, от которого он сам пытался скрываться всё то время, сколько осознавал и хранил.

Любовь, запомните, не страшный зверь

Она страшна, но многолика

И если выбирать уж правильную дверь

Пусть будет счастья вашего в ней хоть толика!

Пусть ветер в даль несет мирскую пыль

Пусть выбор ваш благословенным будет

Любовь бессмертна, в ней есть быль

Она подруга, но не рабыня людям!

Курильщик сам не понял, как это случилось. Но, видимо, он слишком привык к тому, что никто не обращал на него почти никакого внимания и уж тем более не пытался выведать каких-то там секретов. А потому утратил свою былую бдительность и осторожность. А с таким пронырой, как Шакал, такие фокусы не проходят даром. Он много раз показывал себя, как медиума, умеющего чувствовать чужие мысли. Он их унюхивал, вылавливал из воздуха, выцеживал без особого труда. "Но-но, Курильщик... Не балуйся, — и, повернувшись к Сфинксу добавил, — Курильщик проснулся. Думает нехорошее со страшной силой. А вы говорили, помер." Оказалось, Табаки чуял гораздо больше, чем простое "хорошее" или "нехорошее". Он различал это черт знает каким волшебным образом. То ли в глазах, то ли в дрожащих морщинках на лице, то ли по дыханию, то ли, действительно, залезал в голову или читал мысли прямо на лбу, что отображались для него одного красной бегущей сторокой. Оказалось, что скрыть от него что-то — чуть ли не на грани фантастики задачка. И Табаки слишком быстро и непринуждённо вывел Курильщика на чистую воду, ткнул его, как котёнка, лицом в ту правду, о которой ему даже думать не хотелось. И благодаря уму и чуйке этого медиума почти вся стая уже была вкурсе о том, что Курильщику не нравятся девушки. В добавок к этому (будто первой новости мало) информация о том, кому же конкретно симпатизирует Курильщик, тоже быстро обнародовалась. Честно говоря, бедный Курильщик думал, что его после этого к чертям собачьим вытравят из стаи. Отвернутся с отвращением, пустят слухи по всему Дому, сделают изгоем, всё что угодно. Он никак не мог ожидать, что состайники отнесутся к этому с таким поразительным равнодушием. Все вели себя так, будто обо всём давно знали. Шакал стал пускать неоднозначные шуточки, словно всегда так делал, с самого первого дня, как бывший фазан перекочевал к ним. Македонский всё так же помогал Курильщику раздеться перед душем, но всё, что изменилось — это взгляд крапчатых глаз, который теперь старался слишком долго не блуждать и не задерживаться ни на чём. Лишь один раз Македонский спросил, не смущает ли он Курильщика своей помощью. Тот отрицательно кивнул. И больше ничего в его отношении не поменялось. Может быть, только Лэри вел себя как-то отчётливо иначе. По нему было заметно какое-то явное отвращение, неприязнь, липкая и горкая, которую было не сложно улавливать фибрами. Но Курильщик был благодарен уже за то, что его не избивают и не издеваются. Остальное его не так уж и шибко ранило. Он до сих пор пребывал в вакууме из собственного шока. Хотя уже прошла пара дней как он сам осознал, что Шакал его раскусил. Верно, оттуда и проблемы со сном. Как спать, когда такие вещи всплывают из пучины отрицания? Курильщику казалось, что он в себе эту натуру подавил и не выпускал наружу. В том и дело, что лишь казалось. Потому что его охов и вздохов, трепета и оцепенения, восхищенных взглядов и прочего не заметил бы разве что слепой. Иронично только то, что Слепой как раз заметил. Тоже медиум не хуже Шакала. И Курильщика это знатно смущало. Ему казалось, что его прочитали, как открытую книгу, будто он вовсе не старался всеми силами это упрятать на дне сердца. Под боком раздались истошные звуки губной гармошки. Табаки всё-таки отыскал её и заметно старался сыграть что-то чувственное, лирическое, светлое. Но его старания не были оценены по достоинству: уже через пол минуты ему по голове прилетело подушкой Сфикса, которую запустил Лорд. — Заглохнешь ты сегодня или нет, чертила? — злобно и вместе с тем сонно прорычал он, так и не открыв глаза. Курильщик не смог сдержать смех и ему пришлось закрывать рот обеими руками. — Фу, как грубо! — ощетинился Шакал, — Я эту композицию, между прочим, и тебе посвятил в том числе, Влюблённый Эльф. А ты не ценишь! — Я оценю, если ты сыграешь мне её днём, не раньше полудня, — отгавкался в ответ Златоглавый. — Ну и ладно, — махнул рукой Табаки, — Всё равно больше, конечно, она про Курильщика. Наш скромный влюблённый художник... Тут в Табаки полетела вторая подушка, уже со стороны стремительно наливающегося краской Курильщика. Но Шакал увернулся, его теперь уже трудно было застать врасплох. — Да что вам всем не нравится?! — вспыхнул он, хотя украдкой улыбнулся. — Ничего. Помолчи, — очень холодно и твёрдо отчеканил брюнет. А румянец с его лица так никуда и не делся. Он не мог позволить Шакалу болтать по чем зря в непосредственном присутствии Черного в комнате, пусть тот бы хоть трижды крепко спал. Черный — единственный, кто пока ни о чём не догадывался. Это Курильщик знал наверняка. Когда он только осознал, что все вкурсе, он первым делом налетел на Табаки и стал с дрожащими руками расспрашивать и многократно уточнять, является ли Черный равноправным им всем обладателем этого постыдного познания. Его уверили, что, конечно нет. Но и не упускали при случае возможности поиздеваться. Шакал знал о плосколобости и недогадливости Чёрного и ему очень нравилось смотреть на то, как Курильщик тревожится при любом поводе. Но, естественно, в своих издёвках он соблюдал какую-то грань, поскольку ему очень не хотелось бы доводить Курильщика до той крайней точки кипения, в которой он бы отчаянно сбросился с лестницы, например, потому как это для него единственный доступный способ суицида. Табаки вздохнул и уронил свою губную гармошку куда-то в одеяла, а потом подполз поближе к Курильщику, снижая громкость своих речей до заговорщического шёпота. — Ты так ему ничего и не скажешь? — как-то грустно сказал он, склонив голову на бок и сочувственно глядя чуть ли не в самую душу. — Только этого мне не хватало! — шепотом, но очень эмоционально и ярко проговорил Курильщик и хотел было отвернуть голову, но понял, что если сделает это — глаза упадут на спящего Чёрного. — Да чего ты боишься? Думаешь, ты ему совсем не симпатичен? — с сомнением выгнул бровь Шакал. — Табаки, перестань, иначе я тебя ударю, — взмолился Курильщик, которому чужие слова, в которых всё было так позитивно и нереалистично, резали сердце. Не симпатичен? Да это мягко сказано! Черный наверняка самый нормальный парень из всех нормальных. По нему оно и невооружённым глазом видно. Это Курильщик неправильный. И симпатия его — неправильная. — Опять ты страсти всякие думаешь, — зашипел Шакал, — Ну ты ещё заплачь, в коробочку из-под обуви сложись и в трюмо засунься! — А вот так и сделаю! — на зло гаркнул брюнет, просто потому, что ему хотелось противопоставить что-то приставучему и противному Табаки, поспорить с ним, — Есть идеи получше?! Табаки шумно дышал через ноздри, потом демонстративно отвернулся и уполз на свой край кровати. Курильщик продолжал лежать на спине, но закрыл глаза, надеясь, что сможет наконец уснуть. Он лишь поджал губы, надеясь, что не слишком обидел состайника. Казалось, что Табаки завернётся в одеяло и уснёт, но не тут-то было. Он долго крутился, вертелся на одном месте, шуршал всем, чем только можно, потом и вовсе сполз с кровати на пол. Отчаянно пытающийся уснуть Курильщик не смог этого вынести и снова открыл глаза, приподняв часть своего тела над кроватью на локтях. — Табаки... Ну не обижайся. Я знаю, что ты хочешь как лучше, — выдавил измученно он, — Ложись спать, пожалуйста... — в ответ — тишина. Словно Табаки его и не слышал. Курильщик пересёк кровать так быстро, как только мог, и свесил с неё голову, — Ну что ты там делаешь? — Одеваюсь. И тебе советую, — натянув разноцветный носок на левую ногу, очень недовольно отрезал он. — Куда? — Поедем узнавать, что с тобой делать, дураком безнадежным. Курильщик ничего не понял, но решил, что спорить не будет. Хотя вопросов у него было много, он подумал, что их лучше не стоит задавать, чтобы не раздраконить Шакала окончательно. К тому же, спать уже совсем не хотелось и от прогулки по ночному коридору отказываться было бы глупо. Всяко лучше, чем киснуть среди счастливчиков, способных спать. Они ещё минут семь пошуршали одеждой, потом ползком преодолели расстояние от общей кровати до двери и, что самое сложное — сами взобрались на коляски. Курильщику это далось труднее, но всё-таки далось, чему он был несметно рад. Вскоре они вдвоём покинули Четвёртую. У Курильщика даже что-то теплое и щекотно-колючее зародилось в груди. Предвкушение. Когда за ними закрылась дверь, глаза Чёрного открылись и он приподнял голову с подушки, сощурившись. Шакал тихо ругался себе под нос, стуча по фонарику, который всё никак не хотел перестать мигать и светить нормально. Курильщик скрипел колёсами в след за ним. — А куда мы едем? — всё-таки поинтересовался он, когда разглядел на стене того самого знаменитого быка, творение Леопарда, которого они с Чёрным разглядывали одной ночью. Одной очень важной для Курильщика ночью. — А мы уже приехали, — хихикнул Табаки, остановившись у дверей в Третью. Их путешествие не заняло и одной минуты. — Нет... — шепнул Курильщик и тут же поджал губы, оторопев, — Только не туда. — Только туда, дорогуша! — протестно воскликнул Шакал, — Там есть тот, кто нам поможет. Кто тебе поможет, — поправился он, интонацией выделив "тебе" и ткнув состайника указательным пальцем в грудь, — Стервятник в карты не только играет хорошо. Он и гадает недурно. Вот мы и узнаем, что там у Чёрного за душой к тебе. Курильщик замялся, но не нашелся что ответить. Табаки постучал. Дверь открыл сонный Конь в одной майке и трусах, протирая кулаком глаз. Шакал очень важно и громогласно заявил, что им требуется Стервятник. Звучало это так, будто он прибыл для визита к какому-то королю. Конь молча их впустил и закрыл дверь. Стервятник сидел на своей стремянке рядом с окном. На подоконнике горела пара свечей. Больше ничего в комнате не испускало света. — Прибыли за твоими услугами опытной гадалки, — важно заявил Табаки и указал на Курильщика большим пальцем, — Любовь, понимаешь ли, юнца доканала. — Надеюсь, не за порчей или проклятьем, — шелестяще посмеялся Стервятник. Курильщик разглядывал его с опаской. Но чем дольше смотрел, тем ему становилось почему-то спокойнее. Вожак Третьей выглядел более обыденно за счёт не очень вычурдной одежды — какая-то массивная вязанная фуфайка и шорты до колена. Всё чёрное. И больше ничего на нём не было, ни украшений, ни ключей, ни макияжа. Он казался чуть более домашним и внушал определённое доверие. А в его желтые чаячьи глаза, что были так похожи на стеклянные и безжизненные, Курильщик просто старался не смотреть. — Чем-нибудь отплатите? — вкрадчиво поинтересовался Стервятник, подпирая рукой голову. Табаки кивнул, покопался в карманах и выудил оттуда: пакетик с какими-то семенами, сломанную заколку для волос и старое кольцо. Протянул всё на ладони вожаку Третьей. Тот окинул взглядом, рассмотрел, и, на удивление, всё забрал. Даже обломок заколки. И глаза у него почему-то загорелись. — Конь, достань мой мешочек с картами, — мягко попросил Стервятник (и не скажешь, что приказал), — На полу будет удобнее. Они разместились почти в центре комнаты. Стервятник расстелил какую-то вышитую круглую салфетку фиолетового цвета с золотистыми кисточками, а вокруг неё расставил несколько свечей и зажёг. Табаки и Курильщик повыпадали из своих колясок и полулёжа расположились рядом. — На кого гадаем? — На нашего Чёрного, — Шакал ответил мгновенно. И так же мгновенно опять залился плотной краской Курильщик. Он с ужасом оглянулся вокруг и понял, что вся стая птиц в этот момент не спала, а тихо занималась своими делами. И хоть никому и не было дела до гаданий и любви такого кадра, как Курильщик, он все равно невозможно занервничал. — Ну не так же громко! — шикнул он, схватив состайника за запястье чуть ли не со слезами на глазах. — Уймись, Курильщик, ради Бога! — так же шикнул на него Табаки в ответ. — Посмотрим... — Стервятнику будто бы вообще всё равно было, на кого он гадает и кому. Он принялся тасовать колоду костлявыми пальцами. Потом попросил ладонь Курильщика. И тот, протягивая её, грешным делом подумал, что эту руку ему откусят. Всё-таки Стервятник больше нервировал его, чем внушал спокойствие. Худые ладони Большой Птицы оказались холодными. Вплоть до того, что по спине мурашки побежали. — Думай о том, на кого гадаешь, — убедительно попросил вожак Третьей. Руку Курильщика с растопыренной пятернёй покружили над колодой недолго, потом кивнули, отпустили и потасовали карты ещё раз. Табаки смотрел на всё это очень восхищённо, чуть ли не со звёздочками в глазах. На фоне в пол голоса беседовали Бабочка и Ангел. О чем-то настолько отвлечённом, что Курильщику понадобилось прилагать много усилий чтобы не отвлекаться на их голоса и не "уплывать". Он старался думать о Чёрном. Он не знал, как надо правильно о нём думать, потому просто прокручивал в голове свои воспоминания, связанные с ним. "Я удивлён" — это была его искренняя реакция на новость о переводе Курильщика. От этих двух слов за версту веяло флегматичностью. И пренебрежением. "В спальне так тихо. Какая-то она как не своя. Ты спал, а я, что ни трогал, получалось ужасно шумно" — оправдывался Курильщик. "Ладно. Что я, не понимаю? Проснулся, как в гробу. Тишина, темень... слышно даже, как сердце стучит. Чуть не заорал с перепугу" — отвечал ему Чёрный. "Странный ты парень. Это совсем не смешно" — снисходительно качал головой Чёрный. Все эти фразы пронеслись в памяти цепочкой, прямо в хронологическом порядке, не перебивая друг друга и не наслаиваясь, но оставляя за собой какое-то звенящее и музыкальное эхо. Курильщик вздохнул. В это время перед ним, на расшитой салфетке, будто сами по себе стали появляться карты. Луна, Шестерка Пентаклей, Двойка Кубков, Мир, Десятка Кубков... Курильщик рассматривал картинки на них, пытаясь хоть что-то понять интуитивно. Стервятник гладил когтистыми пальцами подбородок и вдумывался глубоко и плотно. Кажется, даже застрял, словно в болоте. В потоке ненужных слов, пытаясь вычленить из них всех то самое, важное и нужное. Табаки притих совсем. И его перестали замечать. Зато он замечал все, он это видел, он впитывал в себя в прямом эфире, внимал со стороны. И понимал, что что-то в этом есть, такое весомое и значущее. Курильщик перестал слышать посторонние звуки и замечать всё, что есть вокруг него, словно мир выключили, оставив только салфетку с пятью картами и Стервятника с круглыми, как блюдца, глазами. — Что это значит? — Туман сомнения, — коготь Птичьего Папы навис над первой картой, — Это твоё сомнение, твой страх, твоя тайна и нерешимость. Это, — он двинул палец дальше, — рука помощи, уже протянутая тебе. Ты не отказался от неё, принял, это видно. Шакал еле заметно ткнул локтем в бок состайнику и ухмыльнулся, но остался проигнорированным. Курильщик, тот самый скептик Курильщик, сейчас дрожал губами и склонялся над картами, пожирая то их, то Стервятника, любопытным взглядом. — Гармония, — вещал далее Большая Птица, — и крепкая нить эмоциональной связи на подсознательном уровне. Будто само собою разумеющееся. То, о чём не скажешь вслух, но думаешь очень громко, — голос Стервятника был до того загадочным, пропитанным холодом тайн, что не верить ему, наверное, было невозможно. Курильщик сглотнул. У него почти звенело в ушах от какого-то непонятного внутреннего напряжения. Как будто ему сейчас скажут всю правду. Либо даруют надежду, либо окончательно разобьют сердце. И он боялся. Правда боялся. Будто до этого, в неведении, ему было спокойнее. Когда он думал, что уверен, но уверен не был на самом деле, а мог лишь догадываться. — После шторма должен наступить спокойный закат. И все встанет на своё место, — Стервятник обвёл пальцем две последние карты и поджал губы. Не хотелось ему бросаться громкими словами из разряда "счастье, радость, свет" и прочее. Он по возможности вычленил из шелухи неоднозначности маленькое ядрышко правды и отдал его Курильщику почти что в руки, — Твои глаза откроются и ты найдёшь сам то, что искал. В том числе ответы на вопросы. Курильщик совсем замер, почти не дыша, только прокручивая в голове снова и снова произнесённые Стервятником слова, будто пытаясь из них собрать какой-то пазл. Он слышал лишь как стучала кровь в ушах. — Кстати, обернись, — Стервятник взглядом указал Курильщику за плечо. У того затылок как раз был направлен в сторону двери, — Твой шанс задать вопросы. Шакал был проворнее и обернулся первым, но ничего не сказал, только засиял глупой улыбкой. Курильщик захлопал темными ресницами, не понимая ничего. А обернулся только когда на плечо легла теплая и большая ладонь. Ладонь Чёрного. Собственной персоной. — Так и знал, — снисходительно рассмеялся он. Курильщик обомлел, не понимая, как долго тот вообще находился у него за спиной? Сколько он слышал? Как вообще вошёл так незаметно? И почему пришёл? Как, в конце концов, понял, куда они с Табаки вообще направились? — Чёрный, ну ты и маньяк, — сражённо покачал головой Шакал, — Вон, Курильщик из-за тебя чуть не поседел. Доведешь бедолагу, заикой станет с тобой. — Будете знать, как секретничать, — тепло улыбнулся Чёрный. А Курильщик так и продолжал смотреть на него абсолютно невменяемыми опешившими глазами. Будто мертвеца узрел воочию или призрака. — Ты как... ты... откуда? Почему? Ты... что ты слышал? — Курильщик вдруг вспомнил, что он умеет разговаривать, правда связность речи его покинула. Он неожиданно даже для самого себя вцепился обеими руками в футболку Чёрного и дёрнул на себя, или скорее просто капризно потянул. — Достаточно, — кивнул Чёрный, — Мог бы действительно сам у меня спросить, а не шарахаться по комнатам в ночи чтобы тебе погадали. Курильщик стыдливо спрятал глаза за густотой ресниц, но футболку Чёрного так и не отпустил. Тот расценил это как-то по-своему и легко поднял Курильщика на руки, после чего усадил в коляску. — Э-э-э, ку-уда? — со смехом, но крайне возмущенно протянул Табаки. — Домой спать. Курильщик абсолютно беспомощно вжался в свою коляску, не имея ничего, что можно было бы противопоставить Чёрному. Он только жалобно глянул на Табаки. Но по тому было заметно, что следовать за ними он не собирался. — Вот так вот, хочешь как лучше, тащишь за собой несчастную душу в ночи к просветителю, — Шакал весомо и величественно поднял указательный палец вверх, — А потом эту душу у тебя прямо из-под носа — фьють! — и как ни в чём не бывало. — Надеюсь, никто больше не придет, — жалобно зевнул Конь, уже в который раз за ночь вскакивающий чтобы открыть дверь или закрыть за кем-то. Чёрный почти доставил Курильщика в родную обитель, но притормозил недалеко от двери с четвёркой. — Правда так страшно было спросить? — он склонился над Курильщиком и попытался заглянуть ему в глаза. Тот сначала молчал, жуя щёку изнутри. Хотелось провалиться сквозь землю. — Ну как, как я мог спросить? — почти в слезах выдохнул брюнет, — Как я должен был тебе это сказать? Неужели правда существуют в мире подходящие слова, которыми не стыдно признаваться... в таком. — Есть, — уверенно ответил Чёрный, — Ты мне нравишься. Курильщик в ту же секунду со свистом выдохнул и зарылся в свои же ладони, плача и сгорая со стыда. Тогда Чёрный присел рядом с ним на корточки. — Это страшно, Чёрный... Мне было слишком страшно. И мне до сих пор страшно, я... — он всхлипывал, стискивая зубы почти до скрипа. Чёрный молчал, про себя вспоминая про "шторм", о котором упоминал Стервятник. И хотя он тоже тот ещё скептик, а даже ему казалось, что это оно и есть. — Но теперь-то легче? Когда ты знаешь, что я не отвергну? — Черный подкрался ладонью к чужим мокрым щекам, намереваясь погладить. И Курильщик ему это позволил, заставив себя убрать руки. — А ты действительно не отвергнешь? — с подозрением уточнил он, очень громко шмыгая носом и продолжая пускать слёзы. — Нет, — покачал головой Чёрный, — Я ведь сказал. Ты мне нравишься, Курильщик. — Я думал, это был пример фразы... — Дурак ты беспросветный. Чёрный вытирал его слёзы и терпеливо ждал, когда всё сойдёт на нет. А Курильщик под его взглядом цвета льда покрывался мурашками, вжимался в кресло сильнее, но при этом к ладони ластился неосознанно. Плакал он долго. Сначала от стыда и шока. Потом от неверия. Потом он переизбытка чувств. Потом ещё от чего-то. Просто плакал. Плакал и плакал, сотрясая всхлипами стены Серого Дома. А Чёрный сидел и сидел рядом с ним. И оба они стенали сердцами, но явно предчувствовали, что где-то близко — спокойный рассвет.