Зависимость сближает

Вновь эта проклятая дверь. Не по своей воле Сал отпирает её и видит картину, кошмарнее любого хоррора: ванная комната, и вода выплескивается за края, расползаясь по полу, отчаянно пытаясь вырваться из заточения. В мутной воде, искаженный, покоится силуэт мужчины. Сал не хотел видеть это снова. Он не мог это видеть снова. Холодные колеса коляски с трудом преодолели порог, оставляя после себя грязные следы. Снова эта квартира, пропитанная одиночеством и сигарным дымом. Салли толкнул дверь, и она с тихим скрипом открылась, впуская его в полумрак коридора. Пятнадцать лет, парализованные ноги, изуродованное лицо, и всё меньше надежды на лучшее будущее, что так желает каждый. — Пап? Я дома! — крикнул он, но его голос прозвучал глухо и неуверенно. Ответа не последовало, как и всегда. После смерти мамы отец словно ушел в себя, превратившись в тень, блуждающую по квартире. — Па? — повторил он громче, толкая коляску вперед. Тишина, но затем… звук. Тихий, едва различимый плеск воды доносился из ванной. Парень нахмурился. Отец никогда не принимал ванну днём. Руки напряглись, сжимая обода колес. Коляска с трудом протиснулась в узкий коридор и, с трудом развернувшись, поехала в ванную, дверь которой была приоткрыта. Сначала он увидел только воду. Слишком много воды, которая переливалась через край, растекаясь по кафельному полу. Потом он поднял глаза… Картина, открывшаяся перед ним, перевернула его мир и разбила вдребезги. Отец… лежал в ванне, откинувшись на спинку. Лицо… странное, расслабленное, почти умиротворенное, а глаза закрыты. В руке — полупустая бутылка водки, и он был под водой. Голова и тело полностью погружены, только ноги слегка выпирают и лежат пятками на бортиках. Внутри Сала всё оборвалось, дыхание перехватило, руки онемели, без возможности пошевелиться и прокрутить обода. — Папа? — прошептал он, но звук утонул в плеске воды. С трудом, преодолевая оцепенение, Сал подкатил коляску ближе к ванне. Руки дрожали, когда он попытался дотянуться до отца. — Пап, вставай… Хватит прикалываться… — шептал он, голос дрожал от страха. Он схватил за ледяную руку отца. Сал закричал. Но крик застрял в горле, превратившись в хриплый стон. Он пытался поднять отца, но тот был слишком тяжелым. Слабые руки не смогли справиться. — Нет-нет-нет… — шептал Сал, качая головой. Слезы безудержно хлынули из глаз, смешиваясь с каплями воды, брызнувшими на его лицо. Он оставил попытки поднять отца, ведь это было бесполезно. Сал знал, что отец мертв. Его охватил парализующий и всепоглощающий ужас. Он задыхался, не в силах вдохнуть. Один. Он остался совсем один. Мамы нет. Теперь нет и папы. И он, беспомощный, прикованный к коляске, ничего не может сделать. Тишина и только плеск воды и его собственное прерывистое дыхание. В голове — пустота, чернота, безысходность. Сал опустил голову, закрыл лицо руками и зарыдал. Долго, безутешно, как ребенок, потерявшийся в огромном, страшном мире. Воспоминания накатили лавиной, оглушая, парализуя. Сейчас он стоял на своих ногах, без верной коляски, но ноги всё равно не слушались, вросли в кафельный пол. Он бы отдал всё, чтобы сейчас быть в коляске, иметь возможность просто уехать, сбежать от этого ужаса. Вдруг всё вокруг затрещало. Толстые похожие на паутину, трещины расползлись по стенам, хрупкой сетью оплетая комнату. С потолка посыпалась пыль, застилая глаза и оседая на всю поверхность. Но Сал не моргал, не двигался. Он, словно завороженный, продолжал смотреть на неподвижное тело в ванне. На лицов воде, искаженное алкоголем и смертью. Казалось, время остановилось. В этой застывшей вечности всё вокруг начало разрушаться — не только стены и потолок, но и весь его мир. Рушилось всё, во что он верил: его надежды, его мечты, его будущее. Треск становился всё громче и ближе. Словно сама ванная комната, как живое существо, разрывалась на части от горя и боли. Сал чувствовал вибрацию пола под ногами, ощущал приближение катастрофы. И вдруг, всё обрушилось. С грохотом, с оглушительным ревом, обломки штукатурки, куски потолка и обрывки воспоминаний обрушились на Сала. Резкий вдох, как будто его резко вырвали из глубины океана. Сал подскочил в кровати, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Липкий, противный пот облепил все тело, словно вторая кожа, насквозь пропитав старую футболку и серые дырявые простыни. Он огляделся. Комната в коммунальной квартире: знакомые, обшарпанные стены, обои, которые отклеиваются в углу. Маленький стол, заваленный хламом, приоткрытый шкаф, из которого вываливается одежда. У изголовья кровати стоит тумба, на которой лежат протез и телефон. Также там стоит банка с протезом глаза и, давно перегоревшая, настольная лампа. Его верная коляска, припаркованная у кровати, как неизменный спутник жизни. Никаких рухнувших стен, никаких похоронных вод. Всего лишь кошмар. Сал провел рукой по лицу, чувствуя под пальцами липкую влагу. Зубы непроизвольно стиснулись. Этот кошмар приходил снова и снова, словно проклятие, напоминая о том, что он потерял, о том, чего больше никогда не вернёт. Отец в ванной. Вода. Холод. Безысходность. Коляска. Это его спасение. Сал перекатился на край кровати, с трудом пересаживаясь в свое старое, потертое кресло. Движения давались с усилием, каждое прикосновение к телу отзывалось болезненным покалыванием, но он не сдавался. Он должен был двигаться, должен был вырваться из этого душного плена кошмара. Подъехав к прикроватной тумбе, он нацепив протез, выкатился в коридор коммуналки. Фишер почувствовал спертый запах старой рыбы, жарящейся у старой и ворчливой соседки. Даже этот привычный запах казался сегодня отвратительным. Парень проехал мимо закрытых дверей чужих комнат, слыша приглушенные голоса и тихие стоны, — чужие жизни, отгороженные от его своей жизнью, своей бедой. Окно на кухне — единственный источник свежего воздуха в этой проклятой коммуналке. Сал с трудом развернул коляску и подкатил к нему. Распахнув раму, он жадно вдохнул ночной воздух, холодный и свежий. Внизу мерцали огни города, расстилаясь под ним бесконечным, бурлящим морем. Чужие жизни, чужие заботы. Мир, в котором для него, двадцатилетнего колясочника, места оставалось все меньше. Но Сал не сдавался. Он смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь пыль большого города, и чувствовал, как в нём постепенно просыпается воля к жизни. Зёрнышко надежды неубиваемое, неистребимое, оно всегда прорастало сквозь пепел отчаяния. Он выкатится в этот мир. Он выкатится и докажет, что имеет право на жизнь, несмотря на свои отказанные ноги, несмотря на протез, каждый день вставливавший его лицо, несмотря на кошмары, которые преследуют его каждую ночь. Он докажет всем и, главное, себе.