Облачко (свободы)

Рюджин ощутила головой холодный пол. За что ей все это? За что она извинилась последние несколько часов? За что ее избивали? За что она кричала? За что она здесь? За что ее насиловали вновь и вновь на протяжении многих лет. За что? За что? За что? Этот вопрос вновь и вновь раздавался в девичьей голове. Каждый раз, когда ее жена ударяла ее. Каждый раз, когда рассекалась бровь. Каждый раз, когда разбивалась губа. Каждый раз, когда твердость стены отдавалась эхом в голове. Каждый раз, когда она задыхалась и не могла глотать воздух из-за руки, передавливающих горло. Каждый раз, когда ее жена входила в нее. Каждый раз грубо. Каждый раз с кровью. Каждый раз она не человек. Каждый раз она просто есть. Просто существует. А существует ли вовсе? Кажется, последний удар об пол был сильнее всех предыдущих. Крик их ребенка теперь звучал где-то отдаленно. Интересно, любила ли она этого ребенка? Она помнила, как его зачали: в первую же ночь, с болью, с кровью, с криками, с разрывами. Будто бы так и должно было быть, будто бы для этого она существовала и только. А существовала ли вовсе? Она помнила, как вынашивала этого ребенка. Болело все тело. На ранних сроках ее все также продолжали насиловать каждую ночь, пока живот не округлился. А затем все побои, боли в теле, бесконечная работа по дому, будто она обслуга, будто только для этого она и существовала. А существовала ли вовсе? Она помнила, как рожала этого ребенка. Как кричала, как рвалась, оно ее разрывало. Как врачи смотрели на нее снисходительно. Как спросили ее "спасаем мать или ребенка", и она, не секунды не медля, сказала “ребенка”. Рюджин помнила взгляд, которым она смотрела на нее, пока не ушла бросив лишь "Если с ним что-то случится, убью тебя". Она кричала, выталкивая это из себя, будто бы для этого и существовала. А существовала ли вовсе? Она помнила, что было после того, как она вернулась домой. Ребенка отобрали, а ее отправили работать для гостей, которые конечно же интересовались самочувствием ребенка - мальчика - гордости рода, а не ее самочувствием. Самочувствием матери, которая почти умерла, рожая на этот свет урода, который был обречён стать таким же как и его тиран - родитель. А она все готовила им, с дрожащими ногами и чудовищной болью в сердце. Будто для этого она и существовала, а существовала ли вовсе? Она помнила, как в ту же ночь на нее набросились, вновь разрывая незажившие раны, называя ведром и уродом. Вновь и вновь насилуя и приговаривая о желании завести второго, хотя ей было противопоказано, будто только для этого она и существовала. А существовала ли вовсе? Кажется, нет. Ещё несколько часов назад, все было громче, ярче. Слишком громко шуршала упаковка таблетки, которой она хотела избавиться от второго урода внутри себя. Слишком громко слышались шаги за дверью. Слишком громко барабанили по двери, требуя, приказывая, открыть ее, пока девушка пыталась проглотить таблетку. Слишком ярко разлетелась в щепки дверь, когда ее сорвали с петель. Слишком ярко горели красным глаза ее жены, когда она увидела упаковку таблеток в руках замершей Рюджин. Слишком громко ударялась голова от стену, когда Йеджи наконец поняла, что сделала ее жена. Слишком громко лились обзывательства. Слишком громко плакал ее ребенок в комнате. Слишком ярко лилась кровь из ее ран. Слишком громко она хрипела и кашляла, пытаясь выхаркнуть ее. Слишком ярким казалось время, когда вся она превратилась в одну сплошную большую боль, избитая и униженная. Хотя отчего-то теперь ее это не волновало. Больше не было ничего громкого. После того удара головой об пол, будто бы ничего больше не было слишком громкого и слишком яркого. Все побелело, стало тусклым. И только тогда она поняла, что вокруг все замерло. Плачь перестал больно бить в уши. Йеджи перестала больно бить в голову и пинать в живот, в котором только что умер урод. Все замерло. Рюджин было страшно и думать об этом действии, и все же она перевернулась на спину. Девушка ожидала что тысячные синяки раны, кровоподтеки и ссадины загорятся болью, но ничего не произошло. Рюджин даже села, так странно глядя на свою жену, что замерла с поднятой рукой, которой собиралась вновь ударить ее и открытым ртом, которым кричала оскорбления в ее сторону. Так странно было видеть ее такой. Беззащитной, неподвижной. Рюджин не помнила ни дня, когда бы не боялась свою жену- альфу. Она была ужасным кошмаром, беспрекословным злом и непреодолимой тьмою. Эта была концентрацией всего худшего во всем мире, и выпала она на долю Рюджин. Теперь же ей это больше не грозило. Рюджин встала. Больно не было даже теперь. Она обернулась на их сына, что сидел в углу и горькими слезами поминал боль матери, родившей его. В груди ничего не ёкнуло. Кажется, она все же не любила его. Все они замерли, все, кроме Рюджин. Она все оборачивалась и оглядывалась, пока наконец не увидела что-то странное за окном. Что-то светлое. Она подошла к нему, даже не оглядываясь на жену. Она не хотела ей мстить, нет. Рюджин давно уже не злилась на нее. Она не хотела причинять боль, вредить или припоминать прошлое. Она просто устала. Рюджин просто хотела отдохнуть. Именно поэтому она открыла окно. Именно поэтому встала на подоконник. Именно поэтому она шагнула в открытое окно. Напоследок она все же обернулась на сына. Кажется, хоть какая-то любовь все же в ней жила. А затем полет. Такой лёгкий, такой воздушный. Рюджин смотрела под ноги. Весь мир замер. Люди все также стояли на переходах, светофоры замерли, показывая один цвет. Водители машин все с тем же злобным выражением лица кричали друг на друга. А счастливые мамочки с детьми замерли на площадке, делая фигурки из песка, догоняя друг друга или обнимаясь. Рюджин тут же отвернулась. Такое счастье навсегда было для нее запретным, и она так никогда и не познала его. Теперь же девушка смотрела туда, куда летела - наверх. Что-то неведомое тянуло ее туда. Облака. Белые белые. Такие мягкие. Они застилали небо, куда Рюджин и летела. Девушка даже сама потянулась кончиком руки. Так хотелось коснуться этой мягкости. И она смогла. Как только нечто невидимое, нечто несуществующее, нечто прекрасное подвело ее к небу, она смогла коснуться. Так приятно было трогать белые облачка. Рюджин неосознанно потянула руку к щеке и начала поглаживать себя, держа мягкое рассыпчатое облачко в руках. Она гладила себя: по щеке, по волосам, по шее, по лбу. Везде, где она когда-то мечтала получать влюбленные поцелуи, а получила лишь болезненные удары. Когда девушка наконец позволила себе ощутить эту мягкость, она взлетела ещё выше. Но на этот раз сама. Неведомая сила ей не нужна была. Она теперь и сама смогла подлететь и сесть на краешек облачка. Как только она это сделала весь мир отчего-то ожил. Он вновь горел своими краски, но теперь не для нее. Рюджин же всё ещё видела все бледным. Так странно было смотреть как ее жена все кричала и кричала, и била, а затем поняла, что она уже не двигается, не закрывается от ударов, не молит о прощении. Так странно было видеть, как выражение ее глаз поменялось и она наконец обратила внимание на плачущего сына. Так странно было видеть, что машины вновь поехали, светофоры загорелись, дети заиграли. Все продолжилось так, будто ничего и не произошло. Только Рюджин теперь там не было. Она сидела на мягком облачке и болтала ножками, смотря на все это. На самом деле в душе она была ещё ребенком. Те 20 лет, что она успела пожить были наполнены болью, подчинением насилием, грубостью, но точно не детскими играми и развлечениями, о которых она так мечтала. Ее слишком рано научили быть послушной, слишком рано научили работать для альф, слишком рано научили быть покорной, слишком рано насильно отдали в брак, слишком рано заставили забеременеть и слишком рано заставили уме..... Рюджин вновь перевела взгляд на дом, в котором когда-то жила. Сын все кричал, и теперь Йеджи подбежала к нему, чтобы взять на руки, оставив пустое тело Рюджин на полу. Она никогда не интересовалась сыном, лишь иногда говорила ему о том, кого нужно унижать, а кого нет. Интересно, что она собиралась делать теперь. А впрочем это и неважно. Рюджин лишь слегка улыбнулась и закинула ноги на облачко. Она встала и чуть походила по белым пушистым коврам, изучая город, а затем нашла очень удобное место. Там же было и облачное одеяло. Теперь она могла спать спокойно. Никто не будет ее будить, чтобы вновь изнасиловать. Никто не будет кричать ночью, не давая забыться хоть на время. Рюджин легла, укрылась белым оделяком и закрыла глаза. Теперь она обрела то, о чем так долго мечтала. Теперь у нее была ее мечта - свобода. Сладких снов, моя бедная девочка, сладких снов.