Эрос

«Чем страсть сильнее, тем печальнее бывает у нее конец»

Уильям Шекспир

Москва, Россия

10 января 2016 года

      Майя не помнила, как это произошло — почему она вызывалась на задание в Москву наперекор всему тому, что ей говорили? Почему она не послушала советы своего отряда? Зачем сделала шаг в сторону возможного предательства?       Единственное, что она знала точно: этот день их встречи станет началом ее конца. Каждая минута, проведенная подле Владимира, лишь быстрее подводила Майю к черте смерти — месту, где была только пустота и непроглядная тьма. Иррационально, но страстная, неизведанная сила, возникшая еще несколько лет назад в глубине сознания, где обычно зарождаются все плохие чувства, целовала своим ярким пламенем легкие, оставляя на них настолько сильные ожоги, что даже тут, в холодной Москве, у Майи сбилось дыхание.       Настанет день, и Штейн, ведомая желаниями и своим разгоряченным сердцем, попадет в плен чужих эмоций. Будет блуждать по бесконечному лабиринту, сгорев в его огне, не оставив после себя даже пепла. Он был подобный яду — сладкий, манящий, разрушающий. Словно паук, плетущий свою паутину, Владимир медленно, но уверено затягивал Майю все глубже в свои сети.       Ее страшно тянуло к нему, но почему? После «особого дня» их жизни они виделись несколько раз и всегда были на разных сторонах войны, а их «спокойное» время, их перемирие продлилось всего лишь около двух дней. Не сказать, что они умели говорить по душам или обсуждать насущные проблемы, разные идеи и взгляды, о которых, возможно, даже и не подозревали. Она — боец, майор армии, всю жизнь посвятившая погоне за такими ублюдками, как Макаров. Он — радикал, террорист, лидер Ближнего круга. Они теперь были разными во всем: в поведении, идеологии, способах достижения цели и власти. По раздельности каждый строил свой маленький мир, но вместе они балансировали над пропастью, где человеческая симпатия превращалась в слепую ненависть, а страсть — в жгучую боль.       Майя встряхнула головой, поправив рыжую ушанку — шапку, доставшуюся ей от мамы в наследство. Будучи ребенком, Штейн каждую зиму, проведенную в Москве или Ленинграде, исправно наблюдала, как мама и тысячи других женщин носили подобный головной убор. Майя выросла, мода поменялась, — даже тот нерушимый Союз исчез! — но она наперекор всему начала ее носить. Из всего того многообразия вещей, которое видела Штейн в стоковых магазинов и модных бутиках, рыжая ушанка матери запала в сердце навсегда.       Идя по Никольской улице, Майя сливалась с разноцветной толпой, приехавшей в центр покататься на катке на Красной площади, закупиться подарками в ГУМе или опробовать новые диковинные блюда на ярмарке, продолжив потом гулять по вечерней Москве. Были и те, которые как Майя коротали время до спектакля, наслаждаясь шумной, новогодней столицей.       Майя вдохнула морозный воздух. Ей нравилось узнавать здания, эти лавочки, стоящие под фонарями, железные ворота, ведущие к церкви, шершавые фасады, переход к станции метро, здания университета, внутри которого был дворик с первым книгопечатным устройством и часть китай городской стены. Ах, Майя любила тот десткий восторг!       Здесь же Владимир устроил их первое полноценное свидание. Он повел девушку в скромный ресторан, расположившийся в дворах Никольской улицы. Она помнила его холодную улыбку, застывшую на лице мужчины ледяной маской, но таящей под собой бездну. И те же прикосновения — горячие, властные, прожигающие кожу, будто печать, оставляющая невидимый шрам на самом нутре. Они обжигали даже сквозь слои времени и обиды, напоминая о том, что под льдом всегда тлел огонь, готовый вспыхнуть в любой момент.       Не дойдя до Красной площади, Майя юркнула во дворы Никольской и вышла на площади Революции. Стоя на пешеходном переходе и ожидая зеленый свет, Штейн уже отсюда видела то самое великое достояние классицизма.       Театральная площадь лежала перед ней, залитая сизым зимним светом, словно чаша, выточенная из матового льда. В центре, отороченная камнями, дремал под снегом лестничный выступ, а над ней возносился фонтан-призрак, его бронзовые формы, укутанные в снежные саваны, застыли в немом ожидании весны. По краям, словно исполинские стражи, замерли старинные фонари, их свет еще не зажжен, но уже готовый рассеять наступающие сумерки.       А над всем этим — он. Большой театр.       Он не просто стоял. Он вырастал из земли, монументальный и незыблемый; произведение искусство, высеченное в камне. Белоснежная колоннада его портика, увенчанная стремительной квадригой Аполлона, парила над серой яшмой гранитного цоколя. Лошади, застывшие в медном беге, казалось, вот-вот сорвутся в небо, увлекая за собой колесницу бога — вечный символ торжества искусства над обыденностью. Стены из теплого, медового песчаника, прорезанные высокими арками окон, дышали спокойным величием, а купол, мягко устремленный ввысь, завершал эту симфонию строгих линий и золотых пропорций.       Он был похож не на творение рук человеческих, а на естественное продолжение города, его гордое сердце. Воздух вокруг звенел от его молчаливой мощи, и каждый прохожий, ступая на эту площадь, невольно замедлял шаг, попадая под гипноз его неспешного, вневременного ритма. И Майя понимала — за этим безупречным фасадом, в бархатной тьме лож, уже ждала ее другая реальность, где правит балом не разум, а страсть.       Подходя ближе ко входу, становилось жутко. В ней продолжало бороться два противоречивых чувства.       Майя на автомате выполняла ряд действий: показала билет, прошла через металлоискатель, дала проверить массивному, грозному охраннику свою сумочку и сдала шубу да меховую ушанку в гардероб, получив взамен длинный, деревянный номерок. Она покрутила его в руках, рассматривая причудливые золотые узоры, и небрежно кинула в сумку.       Пройдя каких-то пару шагов, Штейн замерла на месте, и человек, шедший сзади девушки, чуть не врезался в ее спину. Судя по всему, ее мало это волновало: она даже не извинилась. Вместо этого она стала медленно скользить взглядом по пестрой театральной толпе. Натренированное годами сознание, вопреки собственной воли, выхватывало из абстракции движения, анализировало лица, жесты, обрывки фраз. Майя не хотела себе признаваться, но где-то в глубине души теплилась упрямая надежда увидеть того, ради которого она вообще сюда пришла. Или на крайний случай уловить незримый след его присутствия: знакомый силуэт в толпе, промелькнувшая тень, которая могла принадлежать ему, люди из Ближнего круга, грозно ищущие угрозы.       Ничего не было. Она тихо, разочарованно выдохнула и не спеша поплелась в буфет, наполненный людьми еще сильнее, чем пространство у гардероба. На прилавках красовались не слишком аппетитные бутерброды, сладкие пирожные и замысловатые закуски на шпажке. Живот при виде еды скрутило.       — Здравствуйте! Чего желаете? — юноша в бежевом костюме при обращении чуть наклонился к Майе, дабы его голос не слился с какофонией чужих разговоров.       — Бокал вина, — к ее же большому удивлению, голос Майи слегка дрожал, был на порядок тише обычного. Она нахмурила брови, пытаясь мысленно себя привести в порядок. — Здравствуйте, — добавила Штейн забытое в начале приветствие. Оно было выкинуто резко, по-тихому недовольно, из-за чего Майю передернуло во второй раз.       «Макаров…» — пронеслось у нее в голове единственное логичное объяснение происходящим в ее теле и сознании изменениям.       Она взяла бокал вина, коротко и сухо поблагодарила юношу и поспешила удалиться к самому дальнему столику в углу. Он был безлюдным, но не пустым. Майя нагло переложила пустые тарелки на другой столик и со звоном поставила бокал на свой.       Штейн снова стала смотреть. Как сильно поменялся театр с девяностых. Как сильно поменялись люди, которые сюда ходят! Толпа была разношерстной: кто-то стоял в вечерних костюмах, кто-то в простой уличной одежде. Майя даже на мгновение смутилась своему платью, посчитав, что оно, может, и вписывается в интерьер и эстетику театра, но при этом точно не вписывалось в моду толпы. Как белая ворона. Это заставило поникнуть еще сильнее. Россия изменилась по всем фронтам, а Штейн до селе даже не ведала об этом.       «Сражаться за то, чего не знаешь, это сильно, конечно…» — Майя задумчиво крутила бокал, положив обе руки на столик.       Она скучала. Не хотела признаваться себе, но она действительно скучала по тому, что уже давным-давно утонуло в прошлом.       Майя не знала — и, честно говоря, не хотела знать — как, но Владимир смог достать два билета в Большой театр на «Щелкунчика». Союз пал, страна находилась в страшном упадке, даже обычные продукты были в тотальном дефиците — благо, талоны постепенно исчезали. Театры, тем более Большой, стали еще более привилегированным местом. Купить билеты напрямую было невозможно, все решали связи. И Владимир решил и достал.       Когда Макаров пришел домой и положил конверт перед Майей, она сначала напряглась, но, увидев внутри билеты, завизжала и бросилась к нему на шею.       — Господи, Володенька! — сжимая его крепче в своих объятиях, прокричала Макарова ему на ухо. Он поморщился. — Ты кудесник, Володенька! — она чуть отстранилась, хватая мужа за плечи. — Ты помнишь, что я хотела в Большой театр? Пожалуйста, скажи, что ты помнишь!       — Да-да, — спокойной пробормотал он, нежно убирая ее руки со своих плеч. Владимир аккуратно обхватил ее лицо и поцеловал в лоб, прежде чем пойти и плюхнуться в мягкое кресло. — Подарок на Новый год. Один знакомый был недавно там, говорит, нужно одеться, как с иголочки.       — Очевидно! — Макарова села к нему на колени, многократно целуя в щеку. Владимир нахмурился сильнее, уворачиваясь от ее чрезмерной любви со словами «все-все, перестань».       В тот день Майю переполняла такая сильная радость, что ее тело отзывалось на нее мелкой дрожью. Даже сейчас, касаясь тех воспоминаний, она не могла сдержать слабую улыбку.       Благодаря стараниям мамы, любовь к искусству, в особенности к театрам, жила в ней с самого детства. Юная Штейн и сама успела выйти пару раз на большую сцену. Пусть ее роли были детскими и не главными, того восторга и трепета под софитами и общими аплодисментами было достаточно, чтобы подпитать интерес девушки к творческому ремеслу. Однако вскоре Майя начала сопротивляться родительским устоям и назло им сбежала в армию, как только ей исполнилось восемнадцать лет. Затем в ее жизни было пару эпизодов, когда она слезно жаловалась Владимиру, — слушал ли он? — что пошла не тем путем и что «сцена — это вообще-то мое самое настоящее признание!», но ее горький пыл сетования на несчастную судьбу быстро остывал. А спустя время вообще больше никогда не возгорался вновь. Майя отчаянно хотела верить, что все это было обычной минутной слабостью, а не чем-то большим.       Прозвенел первый звонок. По радио стали приглашать пройти гостей в зал.       Рефлекторно, движением, еще не согласованным с сознанием, ее пальцы разомкнули замок изящной сумочки. Глубина поглотила ее руку, и на ощупь, среди гладких стенок пудреницы и прохладного металла ключей, она нашла то, что искала — плотный, чуть шероховатый прямоугольник. Она извлекла его на свет.       Билет. Майя держала его за край. Ее взгляд, еще затуманенный внутренней бурей, медленно сфокусировался на строчках. Дата, название и затем… место. Ложа 5, ярус второй. И чуть ниже, более мелким шрифтом: на двоих.       Майя нервно сглотнула и залпом выпила бокал вина, поморщившись от привкуса спирта. Эти два слова отозвались в ней тихим, щемящим эхом. На двоих. Они висели в воздухе немым вопросом, болезненным напоминанием о пустоте, которая должна была быть заполнена совсем скоро. Не встретились тут, так точно встретятся в ложе.       Внезапно осознав себя частью этого театрального механизма, она подняла голову. Люди постепенно стали расходиться, пространство вокруг ощущалась свежее. Майя поправила лямку сумочки на плече и, держа в руках билет, изящно направилась в сторону лестницы. Мраморные ступеньки были обиты бархатным бордово-золотым ковром. Она поднималась, едва касаясь перил, ощущая под каблуками мягкую упругость ворса. Продолжая осматриваться вокруг, словно в первый раз, Штейн заметила знакомые узоры на потолке и стенах, тот же галтель, украшенный лепниной, невероятную, тяжелую люстру. Она испытала тот же восторг, что и тогда.       — Володенька, смотри! — Майя, словно ребенок, указывала пальцем на декорации вокруг: на колонны рядом с окнами, горшки с большими живыми цветами, тысячу вырезанных хрустальных деталей, свисающих с подвесного кандилябра. Она время от времени дергала мужа то за край рукава, то за лацкан, желая, чтобы он не терял внимание от нее и ее невероятных открытий.       Владимир приобнял ее за талию, прижимая к себе, чтобы немного успокоить возбужденную супругу:       — Прекрати так называть меня, Майя.       — Ах! — протянула Макарова, театрально прижав руку к сердцу и полностью проигнорировав Владимира. — Что за красивые висюльки на шторе! — она пальцем указала на красную бахрому над окном.       — Это ламбрекены, — хмыкнул Макаров, поцеловал ее в макушку. Его голос оставался все еще ровным и спокойным, но чувства были теплее. Такая детская непосредственность даже восхищала Владимира, он уважал ее умение радоваться, казалось бы, простым вещам. — А на ламбрекенах кисти.       Майя то и дело успевала только кивать, прежде чем ее посещала новая, невероятная идея.       Смотря на «шторки», Штейн теперь точно знала — это ламбрекены, а на них навешены кисти.       Оказавшись посреди коридора в новом ступоре, Майя взглядом сцепилась со служительницей средних лет. Женщина в деловой униформе подошла к, казалось, потерянной девушке.       — Добрый вечер, — сотрудница тепло, но сдержанно улыбнулась. — Вам чем-нибудь помочь?       Майя кивнула и молча протянула ей билет. Миловидная женщина какое-то время смотрела на бумажку, прежде чем надорвать кончик и с почтительным видом указать рукой в сторону:       — Пройдемте.       Яркий гул голосов снизу доносился сюда уже как отдаленный шум прибоя, отделяя ее от обычных зрителей незримой стеной.       Они прошли по бесшумному коридору, где почти окончательно стихли все внешние звуки жизни. Мягкий свет бра отбрасывал на стены мистический рисунок теней. Служительница остановилась у одной из темных, полированных до зеркального блеска дверей с бронзовой табличкой «Ложа №5». Она бесшумно отварила ее, впуская гостью.       — Ваша ложа. Приятного просмотра.       Улыбнувшись напоследок так же сдержанно, как и прежде, женщина скрылась.       Майя переступила порог. Дверь за ней закрылась. Она оказалась в маленьком, уютном полумраке, затянутом бархатом цвета спелой сливы. Два глубоких кресла стояли бок о бок, обращенные к зияющему провалу зала, откуда доносилось лишь смутное, завороженное ожидание. Одно из них было предназначено ей. Майя обошла сидение, подметив, что на нем лежал бинокль. Она взяла его и медленно опустилась на свое место, ее платье тихо зашуршало. Перед ней открывалась вся бездна театра, еще пустая, еще темная, но уже дышащая обещанием иного, чужого горя и страсти, в котором можно было на время утонуть и забыть свое собственное.       Намеков на присутствие Владимира как не было, так и нет. Майя сложила руки на бинокле, лежавшем у нее тихим грузом на коленях.       Прозвучал второй звонок.       Майя посмотрела на тонкие часы на своей руке. Действительно, осталось пять минут до начала спектакля. Чудно. Она встряхнула руку. Обычно девушка отличалась терпением, но в данный момент ей его не хватало. Ставя сумку рядом с собой, Штейн осторожно закинула ногу на ногу, качая ступней из стороны в сторону — единственное, что выдавало ее волнение.       Через пять минут, как по будильнику, прозвенел третий звонок, а примерно через десять погас свет и приятный мужской голос начал предупреждать о запрете на фото- и видеосъемку. Оповещение окончилось, зрители захлопали — Майя, будто разочаровавшись в жизни, лениво и небрежно повторяла за ними, откинувшись на спинку кресла, — кулисы открылись. Из оркестровой ямы заиграли знакомые мотивы, грациозные балерины, семеня, выбегали на середину сцены, а сзади их поддерживал статный кордебалет.       Майя затаила дыхание. Первое время она сидела неподвижно, в той же нерадивой позе, но дуновение искусства заставило ее выпрямиться, наклониться вперед, всматриваясь в постановку, и совершенно забыть обо всем. В следующий миг она уже стояла на краю ложи с биноклем у глаз.       Ее дыхание перестало быть просто ее собственным. Оно стало отзвуком музыки, синхронным биению крыльев на сцене. Вдох и балерина замирала в невозможном, длящемся вечность арабеске, выдох и мир взрывался движением, вихрем пачки, полетом, бросившем вызов земному притяжению. У нее захватывало дух не от зрелищности, а от той бездны красоты, что разверзалась перед ней. Это была красота, граничащая с болью, слишком острая, слишком совершенная для человеческого сердца.       Бинокль сокращал дистанцию до нуля, превращая наблюдение в интимное, почти невыносимое причастие. Она видела не абстрактные фигуры, а каждое напряжение мышцы под атласной кожей, каждую ниточку пота на виске, короткое затуманивание взгляда в момент нечеловеческого усилия и ясность, которая приходила ему на смену. Она ловила мельчайшую дрожь кончиков пальцев, выражавшую больше, чем могла бы сказать тысяча слов.       И Майя замирала, отвечая на эту исповедь полной, оглушительной тишиной всего своего существа. Она стала сосудом, готовым принять в себя эту боль, эту радость, эту абсолютную свободу. Ее собственное тело, неподвижное и зажатое в корсете платья, жило отраженной жизнью танцоров. Мускулы ныли в такт их прыжкам, спина выпрямлялась в унисон их стальным, но невесомым позвоночникам. Она чувствовала головокружительную легкость их полетов и сокрушительную тяжесть их падений — все это отзывалось внутри нее физическим эхом.       А в груди тяжело расплывалась печаль от воспоминаний: начиная ее детством, проведенном на сцене, и заканчивая днями подле Макарова. Когда им не было и двадцати трех, в их жизни существовал особый вид отдыха: Майя любила сажать мужа на диван и танцевать, выполняя простые элементы из балета. Делала все, что помнили ее мышцы. Он хлопал в такт музыки, по-обычному смотря на нее, и только его глаза выдавали ту завороженность происходящим, которую он испытывал.       До антракта она простояла неподвижно. Свет включился, кулисы закрылись, люди снизу стали мельтешить. Майя безвольно уселась на край кресла, поникшая. Она искала подвох: не мог же Макаров просто одну пригласить ее в театр? Или мог?..       Спустя двадцать минут пустых мыслей антракт закончился, и мир снова начал играть удивительными, волшебными красками. Майя встрепенулась и встала в прежнюю позу, ощущая прилив новых внутренних сил. Но едва девушка погрузилась в эту возрожденную магию, как ее собственный очарованный мир, только что такой прочный, треснул — у нее за спиной послышался тихий шорох.       Штейн почувствовала, как кто-то прошел вглубь ложа и сел прямо сзади нее. Она сжала бархатную обивку парапета. Короткого взгляда назад было достаточно, чтобы понять, кто же там восседал во мраке.       — Опасно появляться там, где полно людей, — усмехнулась Майя, убирая бинокль от своего лица. Она невольно прищурилась, глядя с высоты на танцующую балерину. — В следующий раз советую встать и кричать перед домом на Лубянке. Отличное место для свидания, Владимир, — промурлыкала девушка, аккуратно проводя пальцем по бордовой обшивке, словно изучая материал.       — Смешно, — Макаров наклонил голову вбок, подперев ее рукой, и без особого интереса начал рассматривать винтажные узоры на спине Майи. — Знаешь как говорят? Хочешь хорошо спрятаться — прячься на самом видном месте.       — Это так не работает, Владимир.       — Не так? — мужчина медленно поднялся и остановился сзади девушки. Считанные миллиметры оставались до их прикосновения. Она продолжала стоять спиной, нарочито внимательно осматривая историческую сцену. Штейн почувствовала искрящийся разряд, прошедший по всей груди. Макаров наклонился вперед, практически приблизившись к уху. Его голос стал на тон ниже. — Но мы ведь стоим тут, наслаждаемся искусством… — «только ли искусством?» — тут же подумала Майя, — а не стоим на коленях перед офицерами, да?       — Подожди радоваться. Выйдешь — обязательно скрутят. Ты ведь нигде не в почете, — девушка замолчала на время, поджав губы, будто бы решаясь на что-то. Она положила кисть на грудину, задумчиво медленно поглаживая ключицы тонкими пальцами. Майя нерешительно развернулась лицом к Владимиру, продолжая смотреть вниз. — Знаешь… Опасной дорогой ты идешь, Вова, — Штейн закрыла глаза, слабо нахмурив брови. Последнее слово далось ей слишком тяжело: для Майи его имя стало нечто сакральным, будоражащим, внеземным. Будто бы произнося его, она становилась ближе к нему, переходила запретную черту. Макаров стоял ровно, до тошноты внимательно подмечая любые изменения в ее поведении. Он молча, ждал, когда же она продолжит, что скажет ему. — Есть люди в армии и России, и США, которые заинтересованы исключительно тобой. Говорят много чего, планируют. Мальчики из SAS тоже не дремлют, у них с тобой вообще личные счеты.       — Волнуешься обо мне? — его тон был прямолинейным, а голос холодным, лишенным тепла и чувств.       — Нет, — сразу отрезала Майя. Она нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. — Что бы ты не задумал, просто будь осторожным. Я предупреждаю тебя не как друг или союзник, а как человек, с которым у тебя когда-то была сильная связь, — Штейн замолчала, думая. — А лучше вообще откажись от этих идей. Алчная и кровавая власть никогда не приводит ни к чему хорошему. Мы родились в стране, построенной на крови и мертвой плоти. И где же она сейчас? И что случилось с теми людьми, кто строил эту страну, помнишь?       — Помню, — Макаров кивнул. — Сталин прожил еще тридцать шесть лет, управляя Союзом. А страна развалилась не из-за того, что когда-то была революция. Она развалилась из-за людей, — Владимир сделал короткую паузу, прежде чем продолжить. — Великие цари и императоры Российской империи строили свою власть в том числе на казнях и крови, на подавлении тех, кто не готов был идти вместе с ними.       — Вынужденная жестокость, обусловленная условиями и временем.       — А у меня? — он вскинул бровями. — Правда считаешь, что есть жестокость, которую можно оправдать и которую нет? Любые переменные уравнения не меняют его сущность. Наша Россия требует изменений, и я их ей дам. Все были слишком слабыми, чтобы принять это и решиться действовать. Но я не они, — Макаров закусил язык, тем самым останавливая себя от того, чтобы не добавить лишнее. Не смог. Сказал, почти шепотом, грозным и разочарованным. — Вот и ты оказалась слабой.       Майя покачала головой.       — Есть другие способы, чтобы поменять страну и сделать ее лучше.       — Какие? Вежливо постучаться и попросить больше так не делать? Любое существо понимает только один язык — это язык боли.       — Нет, ну, Александр Второй…       — Александр Второй, — тут же перебил Владимир, — был слишком мягким, последовательным и тоже слабым, поэтому его убили.       — М-м, — протянула Майя, мрачно уставившись на него. — Исторический ликбез мне решил устроить, значит. Нельзя смотреть на историю и людей так однобоко.       На протяжение всей перепалки голос Макарова оставался ледяным, ровным, спокойным, пугающе собранным. Ни дрожи, ни тени раздражения. И именно это пугало сильнее любых криков. Она все еще видела в нем своего мужа, и от этого горло будто стягивало тонкой проволокой. Штейн медленно отвела взгляд, не выдержав тяжести его взгляда. Глаза уперлись в пол, но за мягким ковром театра медленно проступалист воспоминания.       — Виктор Захаев, — тихо начала Майя, будто каждое новое слово давалось с трудом. — Он ведь тоже хотел изменить мир, не так ли? А еще… — девушка сделала паузу, заранее предугадывая реакцию своего спутника. Как же хрупко потом будет держаться его спокойствие? — Имран Захаев, — Штейн заметила, как дернулись брови Макарова. Она попала. — Он был слаб, поэтому его убили. Захаев этим сделал одолжение всему миру, и я была права, позволив ему умереть.       — Нет, ты ошиблась в тот день, — Майю снова передернуло от холодного тона Владимира. Сколько можно? — И однажды ты поймешь, что, сбежав, совершила еще большую ошибку. Ты не предотвратишь изменение мира, что бы ты не делала.       — Зато я умру с честью.       — Нет у тебя чести. Ты убиваешь тех, кто когда-то дал тебе жизнь и навыки. Ты предатель, — Макаров грубо, но несильно схватил ее за подбородок, заставив посмотреть на него. — Ты не только партию, но и меня предала.       Владимир опустил руку, небрежно откинув ее лицо вбок. Несильно, но неприятно. Он словно презирал ее. Может, так и было?       Между ними повисла тишина, нарушаемая оркестровой музыкой. Густая, липкая субстанция, наполнившая пространство, словно физическая материя. Она давила на перепонки, обволакивая тело невидимым налетом, от которого хотелось стряхнуться. Воздух вдруг стал тягучим, как патока, и каждое несказанное слово, каждая обида тонули в этой вязкой гуще, усиливая гнет. Дышать было трудно: казалось, легкие наполнялись не кислородом, а этой беззвучной, удушающей пастой.       Майя как будто бы первый раз в жизни осознала свое предательство. Слово было точное и острое. Все это время оно жило в девушке, как безликий поступок, как тяжелый, но необходимый выбор. Она знала его суть, но не вслушивалась в его звучание. «Ты меня предала», — безоружный факт спустя столько лет обрушился на нее не гневом, а страшной, окончательной ясностью. Внутри что-то переломилось с тихим, сухим хрустом, будто рушилась хрупкая опора, на которой она пыталась удержать свое оправданное существование. Вся ее логика, вся «необходимость» побега рассыпалась в прах, обнажив голую, уродливую правду. Она не просто уехала. Не просто сбежала от войны, от страха, от неопределенности, от того, что посчитала неправильным. Она взяла его доверие, их общее прошлое и просто уничтожила.       Но больше всего ее поразило не это.       — Почему ты меня не убил? — Штейн спросила это настолько тихо, что Владимир едва расслышал ее вопрос в шуме классической музыки. Она посмотрела на него сначала пустым, а потом наполненным виной взглядом. — Раз я предатель, значит, я заслуживаю наказания?       Макаров улыбнулся и слегка развел руками. Майя стушевалась: эта была редкая улыбка, походившая больше на добрый, искренний жест, нежели на обычно хитрую и мрачную насмешку. Штейн видела ее лишь однажды, когда они оба служили на одной стороне в российском спецназе. Тогда их отряд отправили в горячую точку на границу Ближнего Востока, как добрую волю правительства в помощь борьбе с террористами. Все выжившие попали в плен. Бойцы понимали, что если дожидаться перевозки с заброшенного завода, где их пленили, до военной базы, то это будет не просто поражение - это будет смертельный конец. Жестокий, изощренный и ох какой нежеланный. Юрий тогда проявил себя: выдал дерзкий, безумный, но красивый план. Остальные помогли довести его до совершенства. Бой был страшным, кровавым, свирепым, но они выжили. Они смогли выбраться.       Позже, когда молодая пара осталась вдвоем, усталые и обожженные пустым ветром, Макаров, молодой, взъерошенный, в пыльной и разодранной форме, стал яро рассуждать о всевозможных итогах сражения, о плане, о том, как Бог помог им выжить. Восклицал с тем же жаром, с какой говорили и верили те, кто едва не умер. И в заключении он просто слабо улыбнулся, окутанный серебряными нитями лунных лучей. В голове Майи это момент был высечен навечно. И среди пустыни и гари она влюбилась в него снова. Это стало концом ее личности.       Зал разразился от громких аплодисментов, выводя Штейн из воспоминаний. Она дернулась от испуга и обернулась. Люди в партере вставали, многие несли артистам цветы и пакетики с подарками.       — Ты знаешь, что это была за постановка?       Майя зажмурила глаза, чувствуя, как сейчас заплачет от беспомощности. Минуту назад он сетовал о предательстве, а ныне подводил к словам о любви. Макаров расшатывал нервы, раскачивал между болью и чем-то, что было похоже на нежность, словно проверяя, где она сломается.       — Ох, началась картина Репина «Не ждали», — Майя постаралась придать себе более непринужденный вид, отшутившись, и окончательно отвернулась от него, оперевшись об парапет. Когда в зале включился свет, она на мгновение зажмурилась от яркости, ударившей ей по глазам. Внизу артисты продолжали поклон.       — Только из-за одних подобных фраз я был готов развестись с тобой, — «но не развелся ведь», — фраза, о которой подумали оба, но которая так и осталась беззвучно висеть между ними. Макаров встал рядом с ней и, подобно Майе, сложил руки на красном бархате парапета. — Спектакль «Буря», поставленный по пьесе Шекспира.       — Я умею читать брошюры и билеты, спасибо, Владимир, — усмехнулась Майя, нервно продолжая таранить взглядом сцену.       Макаров пропустил мимо ушей ее саркастичное замечание:       — Волшебник Просперо, законный герцог Миланский, был изгнан своим братом и королем Неаполя. Тогда он вызвал бурю, чтобы корабль обидчиков потерпел крушение. Все сотрясались от интриг, дел любовных, предательства. Но в конце Просперо простил своих обидчиков, освободил дух Ариэля и вернулся в Милан, — он глухо стукнул рукой по парамету, отходя от него. — Хорошая постановка.       Штейн закрыла глаза, в мыслях проклиная бранью Владимира. Он создал все условия для того, чтобы Майя вспомнила не только о нем, как о муже, но и о том, что она сделала. В душе копошились сомнения: вряд ли Макаров отождествлял Майю с Просперо, скорее, он сравнивал героя с собой. И что тогда получается? Владимир простил ее? Или их отношения перешли в часть сюжета, когда волшебник смывает бурей корабль своих обидчиков? И что это в таком случае? Предупреждение? Как бы то не было, железных дух снова рухнул.       — Чего ты хочешь от меня? — Майя устало покачала головой.       — Верности, — мужчина почти невесомо провел пальцами по ее позвоночнику. — Бог может простить грешника, если он придет и покается.       — Сладки речи твои, Владимир, — вздохнула девушка. — Значит, ты пришел просто поговорить? Переубедить? Создал такую атмосферу и воспоминания…       Макаров медленно отошел к двери. Рука уже лежала на бронзовой ручке. Он медлил, но все же приоткрыл дверь, и из щели хлынул золотой свет коридора, разрезая сливовый бархат небольшого полумрака.       — Посмею дать тебе совет, Штейн, — ее фамилия еще никогда не звучала так грубо. — Чаще всего… командиры считают своих солдат за инструмент. Нужны, чтобы устроить зачистку. Они могут использовать и предать. Лжи и иллюзиям верят чаще, чем правде и действительности. Я уверен, ты знаешь, о ком может идти речь. Потому что знаю, что ты не доверяешь ему до конца.       Дверь бесшумно закрылась. Майя осталась одна в ложе, заполненной теперь не только музыкой, но и гулкой, оглушительной тишиной его ухода и предупреждения. Она снова обернулась к сцене, где артисты кланялись под оглушительные овации.       Штейн, положив бинокль к сумке на кресле, стремительно вышла из ложе, но в коридоре уже никого не было.