insomnia

* * *

      Это был далеко не первый день, даже уже не первый месяц этой игры в прятки с ищущими их Меркофф, но ужас охватывал каждый раз, будто бы с бóльшей силой, длинными когтями скребя все сильнее и глубже по мозговой коробке. Вэйлон банально стал бояться засыпать в темноте: только закрыв глаза, Парк в очередной раз ощущает узкие стенки того шкафчика вокруг, будто бы снова слышит под ухом сладкий мужской голос, шепчущий какую-то несуразицу, словно опять оказывается в злополучной больнице, ощущая слегка заложенным носом едкий аромат металла и испортившегося мяса. И всегда, как впервые, светловолосый вскакивал с мягкой кровати, вытирал тыльной стороной ладони холодный пот со лба и, как можно скорее, пытался включить небольшой ночник на деревянной тумбе. Конечно, со временем память тускнела, воспоминания становились более выцветшими и теряли изначальные краски (были ли там еще какие-то цвета, помимо оттенков серого и красного?), но Вэйлон точно бы соврал, если бы сказал, что его больше не беспокоили увиденные кровавые ужасы внутри лечебницы. Немного менял ситуацию новый "сосед" программиста, который не только прекрасно осознавал, но еще и видел собственными глазами, через что пришлось пройти Парку. По правде говоря, в начале вина превалировала даже над стыдом, возникающим от получаемой от журналиста помощи. Сознание, потрепанное не только ужасающими видами всех человеческих внутренностей, так еще и незаконченной подготовкой Вэйлона к морфогенетическому кондиционированию, часто посылало смешанные сигналы. Проще говоря, светловолосый чувствовал тяготящее чувство вины за произошедшее с Майлзом, так как косвенно был ответственен в том, что втянул того в это дело, никак репортера не касавшееся. Сколько бы раз Апшер ни пытался объяснить, что винить стоит только его дурную голову, решившую, что это будет прекрасный способ заставить справедливость восторжествовать, Парку все еще было стыдно с надеждой смотреть в уставшие ореховые глаза, чувствовать запах дешевого одеколона рядом, ощущать на теле холодные руки, лениво перевязывающие уже запекшиеся раны. Со временем отношения будто наладились сами по себе, конфликты утихли и почти не вспыхивали (глупые споры на тему того, кто пойдет мыть посуду, считаются?), оставив за собой лишь небольшую неловкость, и тем приходилось периодически менять жилье ради собственной безопасности. В какой-то момент это стало так привычно, что Вэйлон был почти уверен, что смог бы заснуть в любой пыльной каморке, будь там свет. Однако, при всей своей любви к освещению Парк, учитывая их малый заработок, получаемый всеми возможными способами, не мог позволить себе оставлять включенный на ночь ночник на постоянной основе. Он не был уверен окончательно, но, наблюдая со стороны, казалось, будто бы Майлзу было откровенно наплевать. Как на обложке глянцевого журнала, которые Апшер изредка брал на сдачу в продуктовом смеха ради, темноволосый всегда был в приподнятом настроении, часто ухмыляясь и сверкая милыми ямочками на щеках, и постоянно выглядел свежо — стоит ли хоть что-то говорить, если сразу после пережитого ада, ампутации пальцев и получения целого магазина в грудь, Майлз казался лишь слегка бледным и запачканным? — по правде говоря, Вэйлон иногда просто не мог перестать на него смотреть. Это ощущение, что вместе они хоть горы свернут, что Меркофф не посмеют и пальцем тронуть программиста за разоблачение, донельзя сильно приносило умиротворение, отвлекая от возниковения любых негативных мыслей, преследовавших бедного Парка с момента выхода из Маунт-Мэссив. Поэтому, хоть и выслушав в процессе пару шуточек про геев в свой адрес, Вэйлон смог уговорить журналиста составлять ему компанию перед сном. Хоть и не будучи до конца убежденным в том, что именно нахождение Майлза рядом давало это ложное чувство спокойствия, он настоял на своем, о чем в итоге совершенно не пожалел, ведь денег в последнее время стало в обрез, отчего он и не мог долго оставлять любимый свет включенным. Нередки стали случаи, когда Апшер и без напоминания приходил и, молча садясь рядом на край кровати, занимался чем-то по типу чтения книги или просмотра объявлений в соцсетях, в более исключительных ситуациях параллельно с этим непринужденно проходился оставшимися пальцами по светлым волосам, стараясь не задевать их обрубками, находящимися за слоем бинтов. Как бы то ни было, Парк каждый раз был искренне поражен почти вечным равнодушием своего, так называемого, собрата по несчастью. Казалось, будто бы Майлза не волновали ни события с семнадцатого по восемнадцатое сентября, ни ныне живущий в нем рой хрен-пойми-чего, ни даже собственное моральное состояние, а точнее то, что от него осталось. После публикации отснятого материала и последовавшего за тем побега Апшер даже перестал жаловаться на отсутствующие пальцы, своим исчезновением явно затруднявшие выполнение некоторых задач. Как долго Вэйлон бы ни пытался смотреть под разными углами на темноволосого, сейчас мирно сидящего на краю белого покрывала спиной к юноше с чем-то в руке, что, пока предположительно, в этот раз являлось книгой, так и не мог понять по какой причине Майлз был так чересчур уверен в их успехе, что их не обнаружат или что Меркофф уже не приготовили им западню, пока беженцев окружала одна лишь горькая неопределенность, которая, вероятно, изводила и без того нервного Парка. По какой-то причине это умиротворяющее безразличие в сочетании с чернющими шутками обо всем на свете, которые, как выяснилось, Апшер не брезговал вставлять куда ни попадя, немного успокаивало и самого программиста, заставляя Вэйлона почаще дышать полной грудью без лишнего беспокойства. В уши бил звук завывающего на улице ветра, будто специально нагнетавшего атмосферу, а в нос бросался запах сырости из небольшой щелочки в приоткрытом окне: видимо, шел дождь. Шумно выдыхая с оттенком недовольства, Вэйлон опять утыкается лицом в собственную подушку, приятно пахнущую стиральным порошком, в очередной попытке уснуть, в это же время приобнимая ее руками. Глаза буквально слипаются от утомления, ведь прошедший день был очень насыщенным на события, но почему-то сон так и не хочет приходить. К тому же, помимо неприятных кровавых образов, всплывающих в памяти, как назло, именно перед сном, программиста душило вязкое сожаление, сбивающее дыхание, даря ненавистное ощущение кома в горле и скованности, из-за оставленной в другом штате семьи. Даже с учетом весомых причин для своего поступка, осознавая, что это все для их же блага и безопасности, Вэйлон не мог так легко простить это себе. Вероятно, он никогда не смирится с тем, что вынужден скрываться даже от самых родных для себя людей. Сердце кровью обливается, а глаза наливаются прозрачной жидкостью, когда всплывали воспоминания о том, как тот любил расчесывать непослушные волнистые волосы Лизы, как крепко обнимал мальчиков перед уходом на работу, как проводил с семьей почти все свое свободное время. Обычно самым громким эхом в голове раздавался вопрос: "какой любящий отец оставляет не только жену, так еще и двух детей на ее плечах на произвол судьбы?", на который Вэйлон так и не смог найти подходящего ответа, хоть и размышлял над ним в течение последних пары недель. Мучимый виной юноша поворачивает голову в сторону молчаливого соседа, все еще лежа на подушке, чем слабо лохматит свои светлые короткие волосы. Слабый мягкий свет от ночника немного режет до этого закрытые глаза, уже начавшие немного привыкать к темноте, что заставило программиста ненадолго зажмуриться, прежде чем открыть глаза и сфокусировать взор в определенной точке, а точнее на тихом товарище, который, видимо, думал о чем-то своем, так как Парк был уверен, что не слышал за последние пять минут привычного шелеста бумаги. С одной стороны Вэйлон хотел бы поговорить о чем-то житейском, что было интересно им обоим, о чем-то, что больше походило бы на глупую светскую беседу, желательно при этом чувствуя мягкие пальцы в волосах, аккуратно проходящиеся по проборам, но с другой стороны даже не мог представить, что именно хотел сказать, и стоило ли в принципе беспокоить Майлза, если тот был настолько погружен в раздумья. Параллельно обдумывая свое решение и его последствия, программист тихонько переворачивается на левый бок, неизбежно подминая рубашку, в это же время устало рассматривая Ашпера. Это был далеко не первый случай, когда Вэйлон почти в открытую пялился на него, бегая глазами то по оставшимся шрамам, зажившим в довольно необычной форме (наверняка, влияние той кучки машин?), то по пушистым темно-коричневым волосам цвета шоколада, то по самой фигуре в целом. Самым странным в этих ситуация было даже не внимание со стороны блондина, а реакция на это самого Майлза, почти постоянно замечавшего пристальный взгляд друга на себе. Почти каждый раз он негромко усмехался и, ловким движением поправляя прическу, шел дальше, заставляя замеченного за своим необычным увлечением Парка неслабо смутиться. Светловолосому сложно было понять, как можно настолько любить внимание к себе. Сейчас же этого не происходило, что даже разыгрывало интерес выяснить причину, хоть Вэйлон мог и сам выдумать пару вариантов. Аккуратно приподнявшись на локтях, Парк ожидает пару мгновений, но так и не получает никакой реакции, чему довольно-таки сильно удивляется, нервно проморгавшись, не веря в реальность происходящего. Хоть и редко, ведь с компанией программист засыпал в несколько раз быстрее, но раньше какая-то обратная связь со стороны журналиста была, почти всегда заключавшаяся в том, что он в шуточной манере укладывал Вэйлона, вдавливая того в кровать холодным ладонями, параллельно посмеиваясь о том, что Парк мог бы попробовать заснуть стоя, подобно лошади, раз на то пошло. Такая глупость, но по какой-то причине каждый раз заставляющая светловолосого и самого начинать смеяться вместе с приятелем, сразу забывая о своих тараканах, оставшихся после жуткой лечебницы. Он ценил эти мимолетные милые моменты, изредка проскакивающие в их совместном досуге, так как другого источника тактильности не было, а сам Майлз утверждал, что не очень то и любит все эти сюсюканья. У Вэйлона были сомнения на этот счет. Однако после ожидания и бездействия в ответ в дурной голове так и язвил вопрос с противным эхом: "а намеренно ли его игнорируют?" Отгоняя плохие мысли, программист слабо нахмуривает брови, с недоверием протягивая одну из рук в сторону молчаливого собеседника, желая тронуть того за спину, чтобы привлечь к себе внимание, при этом придерживая собственное тело над простыней только одним локтем. Присутствовало легкое чувство неловкости, что приходится беспокоить Апшера без четкого повода, но стремление почесать языком сейчас было явно сильнее сонливости, откуда и появилась непривычная Вэйлону решительность к действию. — Майлз... — негромко окликает друга Парк, с трудом дотягиваясь до того, предварительно вытянув спину вперед, и прикасается ладонью к чужой пояснице. Вэйлон чувствует, как журналист вздрагивает, слабо приподняв плечи, что вызывало странное волнение, в последний раз появлявшееся, разве что, при их первой встрече. Программист с опасением смотрит в его сторону, словно заранее предчувствуя какой-то подвох. И оказывается прав — сразу после он ощущает как что-то с силой сжимает его шею, как ему показалось, почти до хруста, резким движением оттягивая назад в удушающей хватке. Парк почти падает с кровати от неожиданной, но при том болезненной смене положения, едва успевая прохрипеть хоть что-то от удивления, таким образом выдыхая немного воздуха. Светловолосый жмурит глаза, когда две полоски слез начинают течь по раскрасневшимся щекам: ему уже до тошноты знакомо это чувство, когда шею сжимают до ярких кровоподтеков, перекрывая доступ к кислороду, отчего жутко идет кругом голова, пока рот отчаянно открывается и закрывается, в попытках ухватить в легкие хоть какое-то количество необходимого для жизни газа. Прежде чем в ушах начинает противно звенеть, Вэйлон улавливает явно нечеловеческое дыхание за спиной, теперь почти с полной уверенностью понимая, что за черт вообще творится. Ладони сами тянутся к горлу, из последних сил стараясь хоть каким-то образом помешать едва видимым когтям (их внешний вид был обусловлен текшими слезами, размывающими взгляд на мир вокруг, или природой самого существа — было не особо ясно), но пальцы лишь проходят насквозь, заставляя Парка дотронуться собственной шеи, усиливая панику. Светловолосый не только старался хоть как-то помочь себе, крутя головой из стороны в сторону, но и неосознанно дергал ногами, еще сильнее портя аккуратность застеленного светлого покрывала под собой. Присутствовало ощущение, что теперь уже на него самого, откровенно говоря, пялятся, только скорее не от восхищения, а от сильного испуга. — ... б-блять, Майлз! — с трудом выкашливая чужое имя, пытается привлечь к себе внимание Вэйлон, потратив ради этого почти весь оставшийся в легких кислород, отчего далее из горла получалось извлекать лишь болезненное хрипение. Он мог бы поклясться, что почти почувствовал, как синеют и холоднеют губы, в то время, как сам скрипел зубами между эпизодами хриплого кашля. Но, на счастье Парка, он все-таки был вскоре услышан, что дошло до него лишь в момент, когда под руками появилась приятная на ощупь ткань простыни. В глазах все плыло то ли от слез, возникнувших из-за самого мерзкого ощущения удушья и боли, то ли от недостатка воздуха, который теперь он наконец мог вдохнуть, отчего юноша и не заметил, как душившая его противная тварь стала лишь небольшим облачком, исчезая в полумраке комнаты, слабо освещенной одним лишь ночником, двинувшись куда-то левее. Ладонь, находившаяся на кровати, до белых костяшек сжимала покрывало под собой, пока ее владелец настолько громко кашлял, что казалось, будто бы тот находится на грани приступа тошноты, а вторая рука придерживала покрасневшее от крепкой хватки горло со следами когтей, словно еще раз удостоверяясь, что их там больше не было. Голова шла кругом, и мысли путались между собой, слепляясь в одну неудобоваримую кашу, которую невозможно было разобрать. Отвратительный привкус горечи и, как показалось, железа добивал окончательно, принуждая Парка не только глотать заветный кислород, но и периодически срываться на редкие всхлипы. — Срань господня... — в стоявшей тишине приглушенно, будто бы распространению звука что-то мешало, произнес знакомый голос, пока Вэйлон утирал соленоватую влагу с глаз. Он не мог сказать наверняка, но таки предполагал, что ему потребовалось около пары минут, чтобы окончательно прийти в себя и более-менее привести в порядок происходящее в голове, понимая, что внешне выглядеть по-человечески поможет только ванная, вода и пара таблеточек успокоительного. Шмыгая розовым из-за плача носом, программист таки снова осмеливается посмотреть в сторону друга, но с трудом в принципе находит его лицо, ориентируясь лишь на две светящиеся точки в полумраке, которые, судя по всему, являлись зрачками. Парк натыкается на едва различимые угольно-черные глаза со слабо набухшими под ними венами почти такого же цвета, которые до чертиков боялся видеть, каждый раз слабо пугаясь, так как примерно знал причину их появления, поэтому программист немного вздрагивает от такого зрелища, сглатывая слюну. По правде говоря, тяжко было сказать, кто из юношей был более испуган сейчас: почти задушенный до потери сознания Вэйлон, едва пришедший в себя, или в очередной раз ужаснувшийся своей силе Майлз, лицезревший, что будет, если выпустить живущий внутри рой из-под контроля. Все еще успокаиваясь после произошедшего, собеседник убирает забинтованную руку ото рта, до этого заметно заглушившую его слова, и выдыхает, чувствуя, как жгучий стыд бьет в голову, начиная постепенно превалировать над страхом перед самим собой, вытесняя его на второй план и заставляя уши слабо розоветь. В попытках выдумать хоть какие-то оправдания или извинения, чтобы постараться разбавить неприятную атмосферу каким-либо образом, Апшер начинает как всегда импровизировать, так как в голову не лезет ни одной здравой мысли о том, как в таком случае можно вывертеться. — ... извини, я... — наконец боязливо подает голос журналист, от неловкости опуская светящиеся в темноте зрачки куда-то вниз, но по какой-то причине резко прерывается, не успевая договорить. Майлз жмурится, хмурясь от неожиданно сильного жжения в груди, после чего, уже зная, что будет далее, быстро возвращает ладонь ко рту, болезненно выкашливая какое-то количество скользкой черной жидкости в бинты, сжав другой рукой свою футболку в районе грудины. Уши будто бы заложило, и лишь противная статика в сочетании с неестественным дыханием раздается странным эхом, медленно затихая. Скорее всего, это происходило только в его голове, пока в реальности стояла гробовая тишина. Такое случалось время от времени, но темноволосому так и не получилось выяснить в чем причина. На данный момент самым разумным было предположить, что это кровь, смешанная с каким-то бешеным числом нанитов, но сложно было что-то утверждать: по правде говоря, ему и не хотелось разбираться. Когда жжение в груди почти полностью прекратилось, и тихий стук дождевых капель об окно стал снова уловим, Апшер опускает ладони на кровать, стараясь не заляпать простыни, и, предварительно проморгавшись, чтобы не запугать друга еще больше, своими привычными ореховыми глазами глядит на удивленного Вэйлона со смешанными чувствами, теперь уж точно не зная с чего стоит начать. Уже долгое время он старается никак не втягивать программиста в свои проблемы, видя, насколько тому и так нелегко живется после побега, создавая вид, будто бы все прекрасно и беспокоиться не о чем. Майлз и сам уже начинал понемногу верить в эти сказки о счастливом будущем в вечных прятках, но каждый раз был вынужден напоминать себе о текущем положении дел, когда снова не мог совладать с собой (или по крайне мере с тем, что уже принял как часть себя). Не всегда получалось строить вид довольного жизнью человека, откуда и брались вечные чернющие шутки, иногда от слова совсем ни к селу, ни к городу, что, видимо, работало, раз Вэйлон почти никогда и не задавал лишних вопросов, молчаливо любуясь красивой обложкой. По правде говоря, Апшер много чего умалчивал, особенно по поводу Волрайдера, отчетливо держа в памяти не только ужасающееся лицо светловолосого при виде темного роя, но и сразу портящееся настроение при одном лишь упоминании этой меркоффской диковинки, отчего и не хотел тяготить Парка лишними подробностями. — Какого хрена? — не выдерживая оглушающей тишины подает голос уже программист, с опаской подсаживаясь ближе к репортеру, заглядывая прямо в чужое лицо с каким-то оттенком осуждения, будто бы все еще стараясь понять причину случившегося. Хотелось бы убедиться, что такого больше не повторится, но он понимает, что не сможет получить никакой гарантии, кроме, разве что, словесной. В какой раз уже разглядывая знакомые черты, Парк не мог не подметить, насколько резко переменился Апшер в лице то ли от того, что не смог уследить за нанороботами, теперь обвиняя себя самого, то ли из-за светлых глаз собеседника, будто бы смотрящих ему в самую душу. Темноволосый колебался, что было тому несвойственно, чем и вызвал жгучий интерес. Однако, в конечном итоге получив в ответ лишь стыдливо поджатые губы и ощущение нарастающей неловкости, Вэйлон с нежностью берет в свои горячие сухие руки чужую холодную, сразу же чувствуя жуткий контраст температур между ними, но продолжает настойчиво греть ледяные пальцы и грустный обрубок за бинтами, служивший вечным напоминанием о пережитой травме. — Все хорошо? Ответь мне, пожалуйста, — как бы Парк ни старался, но долго давить на людей у него не получалось, в отличие от других сотрудников Меркофф, которых будто бы где-то отдельно намеренно учили этому, отчего вскоре тот стал смотреть на журналиста почти что "щенячьими глазами", полными ныне не одним лишь терпким осуждением, а скорее смесью недоумения и печали. Вероятнее всего, Вэйлону просто казалось из-за полумрака, но в слабом свете ночника чужие глаза словно были на мокром месте, едва заметно поблескивая. Теорию подтверждало и то, что, к удивлению светловолосого, Майлз не стал убирать ладонь, как чаще всего делал, отмахиваясь тем, что ему было некомфортно или больно, а выдохнул, слабо сжимая одну из теплых ладоней программиста, греющих его собственную. — Ты меня до усрачки напугал, — наконец признается Майлз, посмотрев на их скрещенные на кровати руки. Последние пару месяцев он старался даже дома не высовывать их из карманов брюк, дополнительно забинтовывая в пару слоев уже давно зажившие из-за бешеной регенерации обрубки, ощущая горечь в горле каждый раз, когда не только сам видел их, но и когда окружающие обращали внимание — после такого помогали только пара сигарет, которые тот наворовал у охранников больницы, как казалось, на всю оставшуюся жизнь. Если Вэйлон выплакивал накопившийся негатив, то Майлз его выкуривал, хоть и пообещал себе бросить еще в том месяце. — Я уснул, пока ждал, — поясняет журналист, вновь взглянув на светловолосого, и, замечая слабую улыбку на чужом лице, вопросительно поднимает одну из бровей, — Чего лыбишься? — недовольствует Апшер, слабо нахмурившись, после чего резким движением вырывает ладонь из согревающего плена чужих рук, как бы демонстрируя свое негодование, — Я тебя почти задушил, а тебе тут весело. — Знаешь, — с трудом сдерживая хихиканье, начинает Парк, — мне кажется, ты слишком увлечен исполнением моей просьбы, — договаривает юноша, мягко придподняв уголки губ в улыбке. Откровенно развеселил факт того, насколько по итогу ситуация получилась нелепой, что и вызвало у того ухмылку. Вэйлон аккуратно кладет одну из освободившихся ладоней на прохладную щеку репортера, сильнее расплываяся в глупой улыбке на пол-лица, отчего казался еще более уставшим, чем до этого. — На что это ты тут намекаешь? — с долей любопыства вопрошает Майлз с каким-то оттенком недопонимания в голосе, теперь полноценно садясь напротив светловолосого, чтобы лишний раз не вертеть головой. Сил оставалось маловато, а у Вэйлона сна ни в одном глазу, что заметно усложняло ситуацию: присутствовало легкое ощущение, будто бы это Парк пытается его уложить, а не наоборот. Чувствуя мягкую пятипалую ладонь на лице, темноволосый почти моментально кладет свою поверх, слегка сжимая чужую с недоверием. Слишком много тактильностей для него за один вечер. — Ты сам говорил, что лучше посмеяться над геем, чем улыбнуться под ним, — едва договорив, Вэйлон не может сдержать смешок, вылившийся в последующее хихиканье, из-за которого программист слабо жмурит глаза, по-доброму улыбаясь. Парк не был уверен, что в точности слово в слово повторил шутку Апшера, услышанную в тот самый день, когда он уговаривал соседа ночевать с ним, но знал, что суть передал верно, моментально слыша наигранно возмущенное аханье со стороны журналиста, поэтому с негромких смешков переходит к звонкому смеху, режущему воздух сквозь привычную тишину и завывающий за форточкой ветер. — Да катись ты к черту! — шутливо хмурясь, репортер смеется в ответ, улавливая смещение разговора в более расслабленное русло, что странным образом успокаивало. К тому же было приятно до странного разливающегося в груди тепла, что Вэйлон и вправду запоминает и находит забавными все эти глупые подколы. На обычно бледном лице наконец играет слабый румянец, появившийся вместе с еле заметными ямочками и широкой улыбкой, в последнее время редко озарявшей серьезную мину Апшера, вечно думающего если не об отмазках, так о том, как вести дела с роем, противной статикой постоянно жужжащим под ухом. Подхватывая настрой, Майлз неожиданно крепко, насколько вообще мог себе позволить обнимает Парка, предварительно успешно вклинившись тому между ног, пока программист заливался в хохоте, и, слыша, как задорный смех в один момент прерывается удивленным охом, утыкается холодным носом куда-то в районе чужого плеча, прикрытого наполовину расстегнутой рубашкой, толкая всем своим весом Вэйлона лечь на спину, на кровать. Темноволосый не мог сдержать довольной ухмылки от того, насколько легко получилось перейти к более привычному способу уложить друга, однако теперь не только руками, но и остальным телом, силой вжимая Парка в простыни. В такие моменты ощущалась разница между по-настоящему живым человеком и искусственно поддерживаемым в живых: в отличие от него тело программиста всегда было очень теплым, по крайне мере достаточно, чтобы Апшер каждый раз обращал на это свое внимание, когда прикасался к нему. Забинтованные ладони шустро скользят по чужой спине, прогладив мелкие складки на шершавой ткани рубашки, и останавливаются на вздымающейся груди юноши, пока их владелец тем временем заваливается на бок, лишь головой, нагло лежащей на плече, и ладонями удерживая Вэйлона в лежачем положении. — По крайне мере я хотя бы выспавшийся гей, — продолжая идиотский спор о том, кто из них ближе к представителям нетрадиционной ориентации, бубнит Майлз, с усталостью прикрыв глаза. Альтернатива уснуть вместе с кем-то таким, как Вэйлон, вполне устраивала, да и не сказать, что у журналиста был выбор. Задача самостоятельно дойти до зала с диваном, на котором он чаще всего ночевал, казалась непосильной, так еще и пришлось бы согревать спальное место, что также являлось небольшой проблемой. Прежде чем услышать ответ, темноволосый ненадолго затаивает дыхание, ощущая теплую ладонь уже на собственной спине, легким движением перешедшую на шею и далее прижавшую его голову к груди, пальцами зарывшись в волосы шоколадного цвета. Он мог поклясться, что ощущал, как светловолосый пилит взглядом его макушку со слабым оттенком недовольства. — Ладно, я тебя понял, — соглашается с собеседником Вэйлон, лишь бы уже закончить этот бессмысленный разговор, с самого начала шедший не в ту сторону. Во время того, как светловолосый рассматривал находящиеся в ладони мягкие рассыпающиеся волосы, на ум почему-то приходит Лиза с ее роскошными локонами, вечно уложенными со вкусом, чего нельзя было сказать по поводу лохматой прически Майлза, и было бы странно обвинять его в этом. Парк давно признал факт того, что скучает по длинным волосам жены, которые периодически вызывался заплетать. Программист пальцами аккуратно распутал некоторое количество спутавшихся волосков, но к своему удивлению не мог сказать, что ему что-то не нравилось. Каким-то образом у репортера всегда получалось выглядеть если не хорошо, то сносно, что было эдаким чудом с учетом их почти нулевого бюджета, хватавшего, разве что, на снятие квартиры и покупку еды, — о никаком уходе за собой речи и не шло. Глубоко выдыхая через нос, Парк с осторожностью, будто стараясь не спугнуть, берет в свободную ладонь забинтованную руку со своей груди, после чего подносит к собственным губам, сухо целуя ее внутреннюю часть несколько раз, в особенности уделяя внимание небольшому расстоянию между пальцев и одинокому обрубку, скрытому за бинтами, чем почти до дрожи смущает Апшера, жутко ненавидевшего какое-либо внимание к ним. Вэйлон пресекает уже привычную и, к слову, ожидаемую попытку вырвать ладонь, аккуратно скрещивая их руки в пальцах, таким образом удерживая ту на месте. — Спокойной ночи, — тихо молвит светловолосый, прежде чем наконец закрывает глаза с надеждой уснуть хотя бы в этот раз, потихоньку согревая прохладное тело под боком. В этот раз хочется увидеть не кошмар во сне, а просто-напросто не видеть ничего: крепкий сон приходил редко, но каждый раз был одним из самых приятных, ведь с утра не заставлял чувствовать себя неудачником, которому пришлось оставить все ради раскрытия правды. Точнее, почти все. Для кого-то, наверное, остаться в разъездах с кумиром — было мечтой, но Парк так и не знал, что и думать по этому поводу. — ... ну перестань... — едва слышимо ругается до самых кончиков ушей красный Майлз, заметно нахмурившись. Тело как назло подводило из-за переизбытка эмоций, отдавая неприятной дрожью, прошедшей через наделенные излишним вниманием руки, чаще всего скрытые где-то под одеждой. Журналист нервно сглатывает слюну после неудачной попытки вновь утаить от чутких глаз единственную память о недобровольной операции. И с одной стороны хотелось и в лицо дать, чтобы Парк думать больше не смел о том, чтобы так нагло пренебрегать его зоной комфорта, а с другой стороны хотелось и попросить продолжить, раз они уже все равно оказались в таком положении, что засыпают вместе. Сконфуженный собственными мыслями еще больше, Апшер с тяжелым вздохом сильнее утыкается лицом в плечо, желая скорее впасть в сон, лежа на программисте, нежели и дальше пытаться анализировать чересчур гейские поступки обоих, находившиеся где-то на грани между глупой шуткой и настоящей потребностью во внимании к себе, так как в их ситуации его получить особо и не от кого. После побега круг доверенных лиц сузился до невообразимых масштабов, оставив лишь их двоих и, с натяжкой, семью Вэйлона, с которыми приходилось никак не пересекаться ради их же безопасности, отчего выбора словно и не было. Хоть Майлз и не был большим любителем тактильностей, ему все еще доставляло удовольствие чувствовать под собой "живое" тепло, не заменимое никакими обогревателями, а ухом улавливать размеренное биение сердца вместо до жути приевшегося жужжания, скорее походившего на странноватый фоновый шум, в котором изредка проскакивали едва разборчивые слова. Не так много времени проходит, как оба засыпают в объятиях, продолжив держаться за руки, не в силах продолжать беседовать о всякой ерунде. Лишь колышущиеся от шального ветра шторы и отдаленно походившая на белый шум статика сопровождали молчаливо погрузившихся в сон беженцев. Следующее утро без сомнений обещало стать интересным, ведь началось не с крепкой кружечки кофе или дешевой выкуренной сигареты, а с жутких криков из-за оставленного на ночь работающего ночника.