Связаны

— Игрок 456, он хочет вас видеть, — в сонливой тишине эти слова отскакивают от стен и болезненно впиваются в перепонки. Четыреста-пятьдесят-шестому требуется несколько секунд, чтобы осознать смысл обращения, и от этого осознания все резко замирает, леденеет и тут же звонко раскалывается где-то внутри. Вышагивая за солдатом в розовой форме, он отчетливо слышит стук своего сердца — Ки-Хун ненавидит эту ущербную мышцу, что тыкалась ему в ребра, как недобитая псина. Ее брезжания липли к потолку, полу; мерзким эхом звучали в тишине, в которой ему извечно слышался чей-то навязчивый шепот — все насквозь пропиталось смертью. Увидеть е г о — противно и отталкивающе. От Фронтмена разит равнодушием, и четыреста-пятьдесят-шестой давит в себе желание задушить его прямо сейчас. В тот же момент, когда солдат скроется за дверью. Перед глазами пестрит его умертвленное тело, его хрипы, мольбы, извинения за всех, кого он убил. Ки-Хун утопает в разыгравшемся вдруг воображении, и возвращаться в реальность становится неприятно, но чужой голос заставляет это сделать — четыреста-пятьдесят-шестой вздрагивает, разжимая ладони — он никого не душит и Фронтмен не задыхается под его телом. Ничего не происходило. Ки-Хун ожидает издевательств, смерти, но вместо этого слышит предложение о помощи. И не доверяет ей, отталкивает, потому что протянутый ему нож совсем не резонирует с природой спасения, о которой он знает. Озлобленность взрастает внутри, заставляет грудину тяжело вздыматься при каждом взгляде на Ведущего, и эта атмосфера давит на хребет. — Почему вы помогаете мне? — слова глохнут, тонут, не звучат более так уверенно, как раньше, когда Ки-Хун думал, что лишь убив Фронтмена, он закончит игру. Ему хочется увидеть больше, чем маску, хочется узнать его эмоции, его морщины, его взгляд — неужели у зверя бывает лицо? И в унисон этим мыслям Ведущий тянется к пластиковому обличию, а четыреста-пятьдесят-шестой дрожит где-то внутри, застывает, поражаясь этой откровенности. Предвкушение заволакивает его — все клокочет, переворачивается, расходится угловатым и обжигающим трепетом. Это было ужасающе. . . приятно. Боясь признаться себе, он наперекор всему все равно наслаждался моментом, интригой, что перекатывалась по телу, оставляя за собой саднящие ожоги. Покажи, сними, ублажи нездоровую душу. Все разрушается в этот же момент. Когда за черной бездушной личиной становится видно знакомое лицо. Знакомое настолько, что захотелось разбить себе голову — это так нелепо, он вновь повелся на игрока под номером один. Образ О Ен Иля в голове был абсолютно несопоставим с образом Ведущего. Диссонанс разрушает, заставляет мелкие капли пота побежать по спине, и в одночасье четыреста-пятьдесят-шестой вскакивает, ведомый невыносимым столкновением противоположных постулатов — товарищ и убийца. Мысли набатом бьют по голове, и Ки-Хун чувствует, как рвется на части, хватаясь за нож. Осмысление предательства когтистыми лапами смыкалось вокруг шеи и заволакивало кровянистой дымкой. Ки Хуну было сложно дышать. Враг оказался слишком близко — это случилось еще до того, как Фронтмен стал Ен Илем. Ки-Хун грезил им. Превратил его в свою навязчивую идею, аддикцию, обсессию. Был готов пожертвовать всеми, чтобы убить его своими руками. Заигравшись в героя, преследуя собственную цель, Ки-Хун не заметил как возложил к ногам в р а г а гору жертв. Мемориал, написанный кровью. Подсознательно ему казалось, что Фронтмен и его смерть стояли в ы ш е чужих жизней, чужих судеб. И этим Ки-Хун почтил его, вместо того, чтобы унизить. Осознание душило: что-то едкое, противное вилось вокруг шеи, изъедало глотку с самых низин, подавляя так и не пробившиеся наружу фразы — все казалось лишним. Казалось, занеси нож — и больше ничего не будет. Не будет этого всепоглощающего желания убить, отомстить, вырвать с чужих уст причину бесчеловечности этих игр. Однако. . . — Вы все еще хотите сыграть в героя? — как звонкая пощечина. Как попытка привести в чувства, работающая лучше ведра с ледяной водой. И что-то щелкает в голове. Разум холодеет, все становится яснее, понятнее, отчаяннее. Ки-Хун вспоминает события того дня. И в свете чужого взгляда обличаются все пороки. Четыреста-пятьдесят-шестой обнажен и безоружен, несмотря на нож в своих руках. Находясь «сверху», он все равно чувствовал себя где-то «под». Ведь это он убил Чон Бэ. Это он повлиял на его смерть. Иуда сам же на Иисуса указал, когда поцелуем того наградил с воскликом «радуйся, Равви!» — а Ки-Хун сознательно потащил своего друга за собой в ад, зная, что ничего и никто не волновали его так, как волновал Фронтмен — спустил поводок и отдал на растерзание, как хозяин, все это время на самом деле являющийся чьим-то послушным псом. Ки-Хун думал, что что-то контролирует, что может что-то поменять. А Ин Хо поддерживал эту иллюзию, пока в ней была надобность. Надобность пропала — и четыреста-пятьдесят-шестой столкнулся с реальностью — смертью тех, кто близок, однако даже угасающее тело Чон Бэ рядом не перебивало его желания узнать кто скрывался под маской, желания впиться в чужую глотку, выгрызть отмщение, упиваясь вожделенностью момента. Фронтмен по-прежнему был важнее. Ки-Хун оседает, бросая нож. Ему хочется знать о чем сейчас думает ведущий, но тот лишь смотрит на него с этим внимательным взглядом, словно вбирает в себя каждую эмоцию на его лице. И четыреста-пятьдесят-шестой вдруг задумывается, почему не замечал этого раньше, пока тот еще был «Ен Илем». Он не убил его, не убьет, даже если хочет. Потому что это больше не имело никакого смысла. Ведущий настолько отравил его, паразитировал глубоко внутри, что Ки-Хуну казалось — даже после смерти он останется жив где-то глубоко внутри него. И несмотря на то, что четыреста-пятьдесят-шестой никогда не простит Ин Хо, он знает, что тоже смог на него повлиять. Отравить. Паразитировать. — Я не наслаждался вашим отчаянием, — голос Фронтмена ощущается чем-то инородным в образовавшейся тишине. — Мне лишь хотелось понять. . . Ваши убеждения. — И вам это удалось? — Ки-Хун не сразу реагирует, отрываясь от своих размышлений. — Так же, как и вам мои, — едкая ирония, поделенная на двоих. Все это время они были связаны: общим убийством, общей судьбой, общим желанием повлиять друг на друга. Потому что две стороны одной медали не могли существовать отдельно.